Последний ритуал

Первое, что он чувствует, придя в себя — боль. Она окутывает, обжигает, и тем сильнее он ощущает ее на фоне полного покоя, что царил всего мгновение назад. Кажется, он был в этом покое целую вечность. Под веками алое марево, но он никак не может открыть глаза, полагаясь лишь на слух, который как и всегда не подводит. — Это то, чего ты хотела? Холодный женский голос шелестит совсем рядом, но, не смотря на безупречность вампирской памяти, Элайджа не может вспомнить, кому он принадлежит. Что-то совсем далекое всплывает в его голове, то, что он никак не может ухватить, и Первородного это совсем не удивляет — разве можно мыслить здраво при таком сумбуре чувств? Это неожиданное открытие — как и то, что он может дышать, выбивает из легких весь воздух. Он что, жив?! Дыхание сбивается, и причиной к тому совсем не боль, что все еще обжигает его кожу так, словно он принимает ванну из вербены, но сейчас она отходит на второй план, перед осознанием того, что кто-то совершил невозможное, и ответ на этот вопрос оказывается слишком очевиден. — Они…вернулись? Голос Ребекки непривычно дрожит, но Элайджа не чувствует в нем страха — лишь помешанная с возбуждением надежда, привычная непоколебимой которой совсем не удивляет Первородного. Только она могла решиться на подобное. Если бы он мог, он бы улыбнулся, но тело все еще не повинуется Майклсону, хотя привычная мощь бурлит в крови, возвращая понимание того, что для подобных ему нет пределов возможного. — Я сдержала свое слово, — вновь звучит незнакомый женский голос, — твой черед. В отличии от Ребекки в тоне говорящей нет никаких эмоций, кроме разве что усталости. — Ты выбрала, чего желаешь? — отзывается его сестра, уже спокойнее, и получает ответ. — Выбрала. — И что же это? Элайдже тоже хочется знать, чего может попросить та, что совершила невозможное, но его желанию не суждено сбыться. Темнота накрывает его, не оставляя никаких мыслей и последнее, что он видит прежде чем слиться с ней — горящие огнем янтарные глаза. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем вновь приходит в себя — секунда или несколько лет, но сейчас ощущения совсем другие — тело наконец повинуется ему, и Элайджа медленно открывает глаза. Яркий солнечный свет окружает его, и взгляд Первородного невольно падает на правую руку — кольцо света на месте, но кроме него он видит еще и окутывающие его запястья веревки, которые обжигают, стоит ему пошевелиться. Он вновь в плену, и это почти смешно. Майклсон качает головой, сдерживая усмешку, прежде чем приступить к изучению комнаты, в которой он находится, но не находит ничего занимательного — голые стены, никаких предметов мебели, кроме стула на котором он сидит и окна — слишком высокие, чтобы он мог из своей позы разглядеть что за ними. Все это не дает ровно никаких ответов на мучающие его вопросы, но потом слух Элайджи улавливает звук шагов и дыхания, которые приближаются, пока дверь напротив него не распахивается, являя взгляду Первородного женскую фигуру. — Кто ты? — говорит он вместо приветствия, с трудом узнавая свой севший голос. — А мне говорили, что ты — образец манер, — отзывается его тюремщица, и делает еще шаг вперед, так, что теперь он видит ее лицо, мгновенно узнавая огромные янтарные глаза. — Ты ведьма, что вернула меня. Это утверждение, не вопрос и девушка лишь кивает, продолжая изучать своего пленника, который впрочем, также следует ее примеру. Взгляд Майклсона скользит по темным локонам волос, красивому смуглому лицу, плотно сжатым губам, фигуре, что скрывает черные балахон и вновь ловит себя на мысли, что где-то уже видел ее, но память, в которой нет и намека на златоглазую ведьму, опровергает его догадки. — Кто ты? — повторяет он свой вопрос, и пленившая его колдунья лишь усмехается, словно наслаждаясь замешательством Первородного, прежде, чем заговорить. — Ты сам только что ответил на этот вопрос. Я — та, что вернула вас. Твоя сестра была очень настойчива. Как и ее дружок Жерар. — Нас? — перебивает ее Элайджа, щуря темные глаза, — Клаус тоже…вернулся? — Именно, — кивает в ответ ведьма, — два по цене одного. Ее губы растягиваются в улыбке, но в золотистых глазах нет и тени веселья. Она изучает его, словно охотник дикого зверя, и Майклсон в первый раз чувствует себя не нападающим, а жертвой. Не то, чтобы ему особенно нравились подобные ощущения. — Как ты смогла это сделать? — почти невольно срывается с его губ вопрос, на который он не особенно ждет ответа, и ведьма, оправдывая эти ожидания, лишь пожимает плечами. — Провела ритуал. — И судя по всему весьма успешно, — хмыкает Элайджа, склоняя голову, — я лишь одного не понимаю. Почему я здесь? Я — твой пленник? Ведьма отвечает не сразу, словно пытаясь подобрать слова, и от Майклсона не скрывается ее замешательство, когда она покусывает губы, прежде чем, наконец, сказать то, что кажется Элайдже еще более нереальным, чем собственное спасение. — В некотором роде да. Твоя сестра сказала, что я могу просить все, что хочу. Я выбрала тебя.