Афродизиак

Я растворилась. Растеклась лужей по балкону и, как Фук накануне, запрокинула голову назад, держа зубами сигарету. Вновь всё ненужное отошло на двадцатый план, мелькая где-то очень-очень далеко от меня. Забрав с собой боль, привкус крови и старый день. Докурив, не хотела портить мгновение, чтобы посмотреться в зеркало, но любопытство того, как меня разукрасили, брало верх. Я взглянула на руку, синий след тут же застыл на сгибе локтя, выдавая моё дилетантство. Нужно было одеть что-то с рукавами подлиннее, да и в принципе, вовсю ощущался ноябрьский холод на этом балконе.  Чуть покачнувшись, сделала попытку встать, но опустилась обратно, мгновенно прижав руку к сердцу. Боль, до этого не испытываемая мной никогда. Дыхание перехватило и даже самый малейший, миллиметровый глоток воздуха, отдавался пламенем, разжигая в груди пожар из осколков. Словно разбитые стёкла вонзались в плоть и разрывали её, как тонкую ткань. Я не могла ни выпрямиться, ни согнуться сильнее. Каждый шорох тела приносил страдание. Я так долго шла сейчас к тому, чтобы облегчить их, а получила истязание граничащее со смертью.  Превозмогая мучения чуть подняла голову, посмотрев в окно. Единственное, о чём я сейчас могла думать — добраться до него и сигануть вниз. Лишь бы всё это прекратилось, перестать испытывать ад. Уйти от всего. Умереть. Это было настолько ясно, что я рванула с места и так и замерла в сгорбленном виде, стоя на полусогнутых, онемевших ногах. Время резало на части, с каждой минутой, я просто задыхалась от того, что не могла сделать вдох. Мокрое тело от пота, как ещё совсем недавно, больше не кидало в жар. Меня тряс озноб, который приводил кости в движение. От этого также сводило грудину и разрывало чёртово сердце. Готова была вырвать его собственными руками, но не могла ничего сделать. В глазах начало мутить и только, я подумала, что всё, сейчас я свалюсь в обморок, как меня вырвало.  Я по инерции подалась вперёд и после рвоты глубоко вдохнула. Вдох так и застрял в горле, не позволяя проникнуть в лёгкие. Слёзы в отчаяние брызнули из глаз, веки распахнулись на максимум возможного. Я давилась кислородом, который не могла впустить ни в себя, ни обратно. Оседала на пол, при этом всеми силами пытаясь оставаться так, как и стояла. Но невозможно, слабость брала своё в итоге распластав меня на собственных испражнениях. Когда я легла, то словно солдатик, вытянулась по струнке, это происходило непроизвольно, я хотела наоборот сжаться, обнять себя руками, но не могла. То что происходило со мной не поддавалось контролю. Это было извращённое насилие тела над самим собой, где я, как часть сознания, осталась тряпичной куклой. Выдох, пронзивший новой стрелой боли, короткий вдох, который вновь запускал отмирание клеток всего живого во мне. Сердце колотилось со скоростью света и каждый удар, отдавал молотом в висках. Я умирала, сердце сжималось всё быстрее и я уже не пыталась вдохнуть. Я лишь хотела бы успеть, увидеть тех, кто был мне дорог. Урывками появлялось сознание. Карусель нескончаемой боли вновь возвращала в реальность. Последнее — это каталка, я явно ухватила взором коридор и человека в медицинской форме. Не умерла, саркастично пронеслось в голове и агония тут же забрала в свою каторгу обратно. Наверное это был сон или наваждение, но мой разум играл со мной, выставляя напоказ фильм о моей жизни. Кусками, урывками, но я вижу, как сижу в баре и обсуждаю с  другом всякую дребедень, как мы пьяные заваливаемся к нему домой, теперь отец и мне где—то лет семь. Закрывает передо мной дверь, но слишком медленно, я вижу, что в кровати совсем не мама, а после мне около двенадцати. Девочки пробуют сигареты в туалете школы, а я щурюсь от противной вони и что есть мочи отчитываю их за это. Снова Вит, мы целуемся или пытаемся, непонятно, кажется этого не было и что-то подкидывает картинку нереализованного. Мама, запивающая потерю второго ребенка антидепрессантами. Универ проскочил едва заметно, вновь одногруппники, какие-то незнакомые лица, но я ведь их знаю! Комната и стол, заваленный алкоголем. Парень, рассыпающий дурь на моей груди. Всё так отчётливо было видно, как будто это происходило сейчас со мной. Глаза едва дёрнулись и я приоткрыла веки.  Вместо солнечного света, где-то слева еле мерцала люминесцентная лампа. В нос ударил запах хлора и специфический привкус лекарства застыл на языке. Чуть повернула голову, в обрывках действительности, осматривая помещение. Больничная койка по соседству пустовала, но не это меня смутило. Опустив взгляд к ногам, прошлась им по своей руке, задержав на катетере от которого шла трубка капельницы. Подняла взор, смотря как капли лекарства падали в неё и медленно скатывались вниз. Я не чувствовала боли и могла дышать. Словно проверяя, вдохнула чуть глубже, но сердце не отозвалось резью. Выдохнув, закрыла глаза, позволяя телу расслабиться. Мысленно прокручивала последние события, пытаясь вспомнить страдания, от которых сходила с ума. Но спокойное нутро не позволяло это сделать, словно хранило нечто запретное, то, что не должно было вернуться в разум. Я дремала, потом вновь просыпалась. Капельница никак не заканчивалась, а может её сменяли новой. В какой-то момент пришла медсестра с уткой, но она не потребовалась. Мои мышцы были настолько расслаблены и почти атрофированы, что я не могла ни держать, ни чувствовать то, что делаю. С недовольством отчитав меня за проссанную простынь, сменила на новую и, поправив напор лекарства, оставила одну. Разум постепенно возвращался ко мне, но душа умирала быстрее, чем тело. Ещё вчера я улыбалась новому дню, а сегодня закрываю глаза, чтобы не видеть свет. Я сломалась надвое: на до и после, и то, что осталось от меня рассыпается на атомы. Гниёт заживо, смердит предательством, болью ошибок и тащит на глубину. Моя жизнь разорвана на триллионы упущенных возможностей. Однако тело понемногу приходило в чувства, призывая с собой тупую пульсацию в висках. Я не могла думать о том, что со мной стало, но и не могла гнать эти мысли прочь. Они как назойливые мухи кружили рядом, постоянно норовя подлететь поближе. Я стала дешёвой заменой себя — высушенным гербарием в коллекции непростительных ошибок.  Запуталась в собственных ногах, мчась всё дальше и дальше, и давно забыла, с чего всё началось.  В палату вошла врач, скептически осматривая моё состояние. Говорила мне о том, что я не нуждалась слышать. Передозировка, приведшая к приступу острой сердечной недостаточности. Привет, я Слава и мне скоро двадцать три. Так и прошлось в моей голове от этого диагноза. Женщина сетовала на мой образ жизни, рекомендовала, после купирования симптомов обратиться в наркодиспансер. Я криво ухмыльнулась, помня что ещё летом, предлагала это Лемуру. Тогда это казалось таким естественным, бросить всё и пойти лечиться, сейчас — полным абсурдом. Зачем мне какое-то лечение, урок я уже получила. Кубик мета слишком много. Гипер много. Спасибо за информацию, можно я домой?  В своей голове я дала ответ каждому замечанию врачихи, но с уст не сорвалось ни звука. Доктор хотела было внести в историю мои данные, но получить их было неоткуда.  Вероятно я здесь оказалась благодаря Игорю. Какая забавная ситуация, в одном слове два значения и непонятно к чему я склонялась больше: винить его или говорить спасибо. Возвращаться всё равно придется рано или поздно и разговора не избежать. Я не надеялась на то, что он проведает меня на больничной койке, вряд ли была бы рада его видеть, да и смысл. Но он как минимум мог привезти мой паспорт, иначе я вообще не понимаю как меня будут лечить без бумажки за плечами, да и в принципе положили в стационар. Однако я находилась в интенсивной терапии Боткинской больницы. Это выяснилось, когда разносили ужин по палатам и нянечка, оценив по моему виду, что я вполне способна есть сама, оставила тарелку на тумбе. На бейдже женщины, наклонившейся ко мне впритык, поднимая подушку, я уловила название медучреждения. Разносчица ушла, прикрыв дверь, а я осталась  полулёжа затекать в неудобной позе.  Ночь прошла в обрывках сна, новой порции обезболивающего и мокрой постели. Через день я обрела речь, способность садиться на постели и доходить до туалета в палате. Подселили соседку, у которой рот не закрывался ни на минуту. И от этого мои виски вновь пульсировали злостью. На вопрос с чем я тут оказалась, ответила ей, что героиновый передоз и последняя стадия гепатита, а также попросила отвалить от меня. Больше вопросов не было, она вообще старалась по возможности лежать отвернутой от меня.  Часы тикали где-то в подсознании, я чувствовала, что мне сложно находиться в одном положении, в замкнутом пространстве. И тяготилась я не отсутствием сотового или общения, прогулок в парке и походам по магазинам. И это убивало, особенно когда лекарства утрачивали свой волшебный эффект.  Врач сообщила, что меня выписывают и мне необходимо привезти им документы, для оформления истории болезни, оставить номер, адрес, в общем всю лабуду. Мой мозг не способен был придумывать себе псевдоним с несуществующим домом и улицей, я дала данные по прописке, кроме телефонов родственников, сказала, что сирота и опекуны тоже умерли. Доктор так протяжно вздохнула и вновь попросила меня продолжить лечение, расписав на бланке и схему приема лекарств и адреса наркологичек. На этом, утром третьего дня я покинула больницу. Без денег, средства связи и сил к существованию. Добрела до метро в помутневшем сознание, завидев урну, вытащила из кармана записку врача и выкинула. Избавилась от мусора.  В подземке проскочила за кем-то в турникет и, не останавливаясь, пустилась пешком по эскалатору. Состав подъехал сразу, как я ступила на платформу. Забилась в дальний угол ряда сидений и, набросив ворот, имитирующий капюшон, на голову, зарылась в нём. Меня знобило и с каждой станцией мандраж становился сильнее. Готова была орать от холода, когда задувал ветер из приоткрытых окошек вагона. Хотелось вернуться в больничную койку, пить венами физраствор и молча пялиться в потолок с абсолютно пустой головой. Я уже пригрелась на своём месте и, услышав остановку, лениво поплелась на выход, зарывая руки в меховую опушку дублёнки. На подходе к району заметно прибавила шаг. Изуродованные фасады домов, источали покой и звали в свои тесные объятья. Никого, к счастью или сожалению, не встретив на улице, подумала сначала навестить Фука. Перед тупым, ненужным разговором, я чувствовала, что необходим допинг. У меня просто не было бы сил о чём-то спорить или выслушивать. О том, что я возвращаюсь после передоза из больницы, я решила не вспоминать. Фук оказался дома, эта новость на пятьдесят процентов облегчила моё состояние. — Чё тебе, кубик? — Парень пропустил меня в прихожую. — Нет, многовато, — промямлила и тут же добавила, чтобы не последовало вопросов, — я позже деньги занесу. Фук так искренне удивился, словно это не шло ни в какие ворота. — Когда занесешь, тогда и отдам, — шагнул в мою сторону, чтобы, очевидно, выпроводить на площадку. — Кумарит страшно, пожалуйста, всего дорожку, правда. У тебя же есть? — Он как будто издевался надо мной, прекрасно видя, что я прошу искреннее, чем ребенок выпрашивает щенка. — На мели сам. Говорят тебя забрали на измене? — Прекрасно понимала о чём он, вероятно, он и сам осознавал моё безвыходное положение. — Дублёнку оставляй, через пару часов заходи.  — Почему так долго? — Плачевно промолвила, умоляюще глядя на него. — Говорю же, пустой бак. Толкну, возьму тебя в долю, мет вне очереди, а? — Подмигнул, не скрывая своим видом сомнительность этого предложения. Через несколько минут, я вышла с ощущением скоро предвкушения и горечь фена по памяти засвербела на языке. Добавилось и ещё новое чувство — какая-то призрачная эйфория, репетиция того экстаза, когда амфетамин бежит по крови.  До дома Игоря я добралась скукоживаясь от холода. Стараясь как можно скорее пробежать квартал, выдыхалась через пять шагов, потом снова двигалась вперёд, успокаивая себя тем, что осталось всего ничего. Может быть кто-то смотрел на меня и удивлялся виду не по сезону: меньше всего я пыталась разглядывать лица прохожих. Наконец, забрела в подъезд и обрушилась на батарею у почтовых ящиков. Отопительный сезон не начали, другого объяснения тому, что я не чувствовала тепла у меня не нашлось. Разминая ступни, старалась ни прикипеть к радиаторной решётке, чтобы не остаться здесь навсегда. Отлипнув, собралась с духом, и, вызвав лифт, поднялась в квартиру. Входную дверь на долгий, протяжный звонок, открыла сожительница парня. — Ой, Боже! — Так меня не встречали, — бросила ей с порога и, не разуваясь прошла вглубь коридора.  Опустила пальцы на ручку двери в комнату, но та не поддалась.  — Шла бы ты лучше, — женский, мерзостный голос за спиной. А за дверью раздалось: — Отвали, сказал же! По ходу Игорь, как и я был не в духе. — Это я. В ответ шебуршание и голоса, явно он там был не один. Но кто?  — Открывай же! — Стукнула ладонью по двери, и кожа сразу противно заныла. — Он там с девушкой, — выдала  тётка, по-прежнему стоя позади. Я удивленно вскинула бровь. Дверь лишь приотворилась, как я обезумевшим движением толкнула её вперёд. Игорь едва отпрянул и я втиснулась в проём. Пивные банки, коробка из-под пиццы, презики — классика. На краю кровати Вика с растрёпанной шевелюрой и шиворот-навыворот надетой майкой Игоря. — Ой, привет, Славусь. Рвотный позыв так и подкатил к горлу.