Почему ты

«Время обеда» конечно было тем самым отвратительным действом, похожим на последнюю кормёжку Джозефом. Ложка мерзкого блюда за ложкой. Кровь, смешанная с кусочками чужой кожи, мяса и кишек. Всё это приправлено таблетками и теми же былыми тараканами. Ложка за ложкой в чужой рот. Дезолье хватается за щёки пациента, крепко разжимая челюсти. Эзоп лишь болезненно кричит от боли старых ран на лице. Ложкой с этим ужасным обедом ему упираются по самую глотку, делая всё неаккуратно. Это чувство агонии расползается по шее, не оставляя ничего, кроме боли. Боль в горле, на лице, в руках. Боль повсюду. И масла в огонь подливает чувство тошноты, нарастающее в животе и медленно нарастающее, перетекающее выше. Карл чувствует неописуемую тревогу и усталость. В груди всё сжалость, словно сердце его схватили и пытаются раздавить. А вокруг этого давящего чувства, всё в той же груди чувствуется давление, тошнота. Тошнота в животе смешивается с тошнотой от тревоги, создавая огонь внутри чужого тела. Тошнота сливается воедино так же масштабно, как сливаются две галактики во вселенной, создавая одну большую. И этот большой ком подступает к горлу, лезет наружу до тех пор, пока Карла не вырывает. Сам процесс рвоты тоже неприятен, заставляя горло болеть от жара, от горечи и желчи. Ощущение, что тело Карла это эпицентр взрыва, где всё горит от разнообразной боли в разных частях. А Джозефу плевать. Он продолжает пичкать пациента блюдом. И, в конце-концов, он прекращает, отходя, пока Карл лишь утыкается лицом в уголок стола, тихо плача. Дезолье такая реакция не понравилось. — Мон ами, что с Вами? — Доктор излишне заботливо приподнимает чужое личико за подбородок, смотря одержимо и… Влюблённо? Эзоп долгое время молчит, пусто глядя на Джозефа. Внутри паицента разгорается ненависть. Он силится спросить, стискивая зубы: — Зачем Вы это делаете? Почему Вы… — Почему я? Зачем делаю? — Джозеф отвечает непринуждённо, заливаясь хохотом. Пациента это чертовски пугает, покуда доктор упирается руками в стол, слегка наклоняясь и прямо глядя в чужие глазки. А глазки-то бегают по комнате, ни разу не посмотрев в ответ. — Эзоп, я чувствую, что люблю тебя. Всё, что я делаю для тебя, тебе же во благо. Тебе нравится? — Нет. — Карл отвечает тихо, сухо. — Должно. Я забочусь о тебе постоянно, я делаю для тебя всё и иду на огромные жертвы. Даю тебе лучшие лекарства, провожу с тобой время и позволяю есть тебе еду из тарелки, а не с чёртового пола! — Джозеф поначалу говорил восхищённо и одержимо, но под конец сорвался на раздражённый крик. Карла это снова напугало, и он отвёл взгляд. — Почему ты… Почему ты так похож на него? Похож на моего любимого братца, милый… Холодные руки врача хватаются за лицо пациента теперь не грубо, а с особой нежностью. Атмосфера напряжённости стала слишком спокойной в одно мгновение. Джозеф глядит на это лицо, нежно оглаживая щёки. И правда… Напоминает его, да? Желание загорается у больного врача, и тот тянется к чужим устам, жадно целуя их. Язык свой без капли стеснения он суёт поглубже в рот Карла, утыкаясь в его язык, своеобразно лаская. Эзоп никак не может отреагировать на это, ведь поцелуев подобных он не получал. А потому его охватил лишь ступор и непонимание. Дезолье целует долго, жадно и односторонне, не получая никакой отдачи. Но разум его это не заботит, и даже отвратное послевкусие никак не мешает. — Я люблю тебя, Эзоп. Карл молчит, как и обычно, пусто пялясь на своего врача. Джозеф, наверное, в приливе заботы развязывает чужие руки. Повторяет: — Я люблю тебя, Эзоп Карл. — Не любите… — Карл нервно отвечает. — Я люблю тебя. Обними меня. — Джозеф расставляет руки для объятий, настаивая на своём. И Эзоп нехотя, но почему-то слушается, когда обнимает доктора так обессиленно и вяло. Но радость всё равно ударяет в голову Дезолье, пока тот сжимает своего пациента до хруста костей. Наконец, отпускает, разворачиваясь спиной. — Милый Эзоп… Я так люблю тебя. Я так люблю, когда он обнимает меня со спины… Обними меня. Обними меня со спины. Джозеф почему-то падает на собственные колени, судорожно приобнимая самого себя за плечи, поглаживая и что-то бубня под нос. То он смеётся, то рыдает — непонятно. — Обними… Обними со спины. Обними меня, пожалуйста… Прошу, сделай как он. Карл пялится на эту чёртову спину, которую просят обнять. Хмурится, смотря с огромной ненавистью на омерзительную картину. Разум его переполняется злостью и другими подобными эмоциями. Он немного медлит, некоторое время бездействуя. Но Карл решается. Его руки, покрытые кучей порезов, ноющие от боли, с силой впиваются в ту самую миску с «обедом», стоявшую на столе. Это невыносимо, неприятно, однако Эзоп полностью игнорирует всё. Адреналин в крови закипает, разливаясь по горячему телу приятной прохладой. Адреналин им движет. Он сильно замахивается и ударяет этой металлической тарелкой по голове Дезолье, разбрызгивая вокруг кровь и куски мяса, тараканов и собственную рвоту, что попала в миску ранее. Удар за другим, но Карл бьёт слишком много, слишком долго. И даже когда чужое тело падает на пол, пациент лишь в бешенстве продолжает бить врача по голове, теперь и его кровь разбрызгивает повсюду. После такого порыва ярости, бешенства и импульсивного желания убить Дезолье, наступает лёгкая паника, а за ней тоска. Карл падает на пол рядом с трупом, обхватывая колени и просто громко плача. Его рыдание было похоже на давку обычным воздухом. Мысли были совершенно пусты, но иногда некоторые проскальзывали мимолётно: «Где я, что происходит?» Так продолжаться вечно не может. В конечном итоге Карл успокаивается, вставая на ноги. Он пялится на чужой труп и лужицу его крови. Смотрит слишком долго, пока наконец не опускается на колени снова, переворачивая бездыханное тело Дезолье к себе лицом. Лицо было пустым, с легко приоткрытыми глазами и ртом. Выглядел как статуя. Ранее пациент испытывал к своему врачу только ненависть, но сейчас нашёл в нём необыкновенную красоту. Карл осторожно садится на чужую грудь, а пальцами оглаживает уже подмерзающую кожу. Руки его скользят до шеи, тоже ощупывая. Вся тревога словно исчезает, когда Карл полностью переключается на своё ощущение некой одержимости и симпатии. Труп Дезолье не отталкивал, не пугал, напротив, уж больно сильно привлекал. Кончиками пальцев Эзоп вырисовывает на его щеках разные узоры, спускаясь на синеющие губы. Ещё никогда не хотелось целоваться так сильно. И поэтому Эзоп правда целует мёртвого Джозефа. Целует так, как его учили: страстно, жадно, слишком глубоко суя язык в рот. Удивительно, но поцелуй продлился слишком долго, что у Карла сбилось дыхание, а внизу живота нарастало странное чувство желания. Эзоп скучающе засмотрелся на чужую одежду, думая, насколько же она мешает. Встал, порылся в тумбочках и нашёл какой-то ржавый скальпель, которым сразу принялся разрезать одеяния и избавляться от них. Порой он задевал мертвую кожу, но, видимо, пациента это совершенно не волновало. И уже будучи без одежды, труп Дезолье выглядел прекрасно. Карл наклонился к прохладной шее, покрывая поцелуями. А меж поцелуями он приговаривал: — И хоть ты любил не меня, а образ своего братца, что сам и присудил мне, но теперь я понимаю твою любовь. Эзоп тяжело вздыхает, чувствуя уже явное возбуждение с каждой секундой всё больше, и больше. — Я люблю Вас, Дезолье. Сил держаться нет. Эзоп спускает собственные брюки, а сам устраивается меж чужих ног, предварительно раздвигая их пошире. Без капли промедления, Карл пытается грубо затолкнуть свой член в задницу трупа. Мёртвое тело с узким неразработанным анусом, который словно подстраивается под половой орган и крепко обжимается вокруг него. Это было уж слишком приятно, учитывая, что внутри было ещё тепло. Эзоп просто вдалбливался внутрь так быстро, словно он чёртово животное. С улыбкой смотрел за лицом Дезолье, которое не выражало ни одной эмоции, кроме пустоты. Мало того, Эзопу чертовски нравилось, как труп дёргался от долбёжки, как порой с чужих уст очень редко, но всё-таки срывались лёгкие обрывистые стоны, которые были вызваны явно чем-то обыденным для трупов. Карл долбился внутрь очень долго, не обращая внимание даже на свою усталость. От такого трения, чужой анус стал ещё теплее. Даже кончив, Эзоп продолжал ещё некоторое время вдалбливаться внутрь, ловя ещё больше наслаждения от своей горячей спермы, что сыграла отличную роль природной смазки. Может на этом можно было закончить, но навязчивые мысли и желания не давали покоя. Пациент вытащил свой член из трупа врача. Он снова ухватился за скальпель, на этот раз неаккуратно и очень спешно разрезая живот мёртвого тела. Не брезгуя, руками лезет в брюхо, доставая кишки. Теперь Карл садится буквально на пах Джозефа, но лишь для того, чтоб было удобнее вытрахать ещё тёпленькие кишки. И Эзоп, конечно, снова в спешке суёт свой член в распоротое брюхо, хватает руками кишки и буквально прижимает к себе. На этот раз времени потребовалось намного больше, чтоб кончить. Карл хоть и вдалбливался всё так же бешено быстро, но усталости теперь было больше, иногда приходилось останавливаться на некоторое время. Благо, он снова кончил, теперь специально направляя поток семени на лицо Джозефа. Мёртвое выражение и пустой взгляд казались краше. Удовлетворив свои мысли, Эзоп Карл, безнадёжный пациент, просто ушёл. В этой больнице никому не было дела до происходящего. Она была заброшена, и только пара людей шнырялись по ней, совершенно не замечая ничего вокруг себя. Карл был одним из них, но он каждый день возвращался в ту злосчастную комнату, где разлагалось два трупа. Он игнорировал всё, измываясь и насилуя тело Джозефа постоянно. С каждым днём бывший врач становился прекраснее, одновременно отвратительнее. Даже когда труп Дезолье полностью разложился, Эзоп продолжал приходить, удовлетворяя себя сам, пялясь на эту картину: вонючее мертвое тело, в котором ползает миллион червей, вокруг которого соьралась лужа из разлагающейся крови и дерьма. Восхитительно. — Я любил Вас, Дезолье… Я, по правде говоря, жалею, что не смог насладиться Вами… Нет, не смог насладиться Вашим образом. Я люблю Ваш образ. Мёртвое, бездыханное тело, которое с каждым днём холодеет… Ваше лицо, которое выражает лишь пустоту. Мне жаль, что я увидел Вас настоящего. Вы, будучи живым, отталкиваете меня. Теперь я Вас понимаю. Я люблю. Я люблю Ваш образ. Но образ остался всего лишь воспоминанием. И воспоминания об образе остались лишь чем-то далёким. Настоящий Джозеф был объектом ненависти, а мёртвый Дезолье был лучиком любви. Но оба они оставили за собой лишь гниющие кости.