Громко

Утром они невольно соревнуются, кто кого переспит, и, если бы не предусмотрительный Хесус, который снял номер до вечера, им в двери уже стучали бы уборщики, требуя покинуть помещение. Вова просыпается завернутый в огромное покрывало и пугается, когда пошевелиться не может, не помнит где он вообще, голова трещит, а повернувшись на другой бок вообще утыкается взглядом в явно мужской затылок и обнажённую спину. — Бля, пиздец. — Согласен. — отвечает разбуженный Хес и натягивает на голое плечо одеяло. — Хес? — воспоминания очень медленно возвращаются в Вовину голову, искажённые и неполные. — Ты отсосал мне в туалете? — Нихуя, это ты мне. — Блять! — Братишкин активнее высвобождается из плена, создаёт грохот, падая мешком на пол, и ему на голову с тумбы сваливается флакончик шампуня. — Я тебя вчера трахнул? — Охуел? С чего это ты меня? — возмущается Хесус, переваливаясь на спину, и недовольно смотрит на его торчащую из-за края кровати макушку. — Почему тогда моя жопа не болит? — А я осторожным был! Хули ты выпендриваешься? — Хес ухмыляется, но Вова вылезает из кокона с таким несчастным видом, что его жалко становится. — Ладно тебе, нихуя у нас не было. Пришли и вырубились. Ты, блять, не видишь, что на тебе даже ботинки надеты? Братишкин полностью вылезает из покрывала и встаёт, осматривая своё нетронутое девственное тельце. Хес только натягивает одеяло до носа и всем видом показывает, как он планирует продолжить свой досуг. — А что вчера вообще было? — Ничего не было. Перепили, с кем не бывает? — Хесус старательно прячет лицо. — Пиздишь? — Нет. — Пиздишь ведь, сука! — А что ты хочешь от меня услышать? — вспыхивает Хесус, вскакивая, и встаёт напротив через кровать. — Что? — А то что я нихуя не помню! — А я тоже не помню. — Пиздабол ёбанный. Хес хватает с кресла свою одежду и быстро одевается. — Пошёл ты в жопу, Вов. Я на еблю мозгов не подписывался, мне это нахуй не всралось. Вова перехватывает его по пути к выходу. — Стой. — Что ещё? — Почему я такой заёбанный, но неудовлетворённый? — Потому что набухался и ползал перед толчком в баре. У тебя вообще к чему претензии? Ты же не с девкой проснулся. Хесус вырывает свою руку из его цепких пальцев, но Братишкин виснет у него на шее и развратно мажет языком по губам, тянет за нижнюю, прихватывая зубами, и прижимается плотнее. — Твои поцелуи я помню. — говорит он, чуть отстраняясь, и невесомо касается его губ. — Зачем ты это делаешь? Я же пытаюсь всё замять. — расстраивается Хесус и отталкивает его за плечи. — Исправить ебучую ошибку. — Что ты называешь ошибкой? — А то ты не знаешь. Братишкин снова тыкается губами ему в губы, трётся о него всем телом, и Хес перестаёт сопротивляться, не теперь, когда они это делают совершенно трезвые. Не теперь, когда у Вовы лицо такое покрасневшее, возбуждённое, горящее неприкрытым желанием, когда он ложится так легко на смятое одеяло и тянет руки к его штанам. Лёша наваливается на него сверху, позволяет себя трогать, а сам стаскивает с него кофту, чтобы касаться пальцами обнажённой кожи. Не отдаёт себе отчёта почему их так накрыло, лучше и не думать об этом. — Бля, какой ты гладкий, охуеть. — вырывается у Вовы необдуманно, когда ладонью он проникает ему в штаны и обхватывает стоящий член. — Заткнись. — шипит Хес, кое-как контролируя свои громкие вздохи, но удержать движение навстречу горячей ладони не выходит, для отвлечения он прикусывает ему кожу на шее. — Ай, Хес! Не кусайся, блять. От Вовиных дёрганий Хесус ещё сильнее заводится, трётся об него интенсивнее и впивается в губы, последнее что он выдерживает это его ладони под своей кофтой. — Вова, блять. — он резко проводит руками по его спине, забирается в штаны, сжимает задницу длинными пальцами. — Я теперь реально хочу тебя. — Так, чего ты ждёшь? Хес даже не надеется увидеть в нём хоть какую-то осмысленность, отстраняется, облизывая губы, и переворачивает Вову на живот, стаскивая с него штаны. — Я, нахуй, реально это сделаю. — предупреждает Хесус, перебирая пальцами по его спине от поясницы вверх, наклоняется и чмокает в затылок. — Ты только болтаешь. — ворчит Вова и очень нечестно трётся задницей о его стояк. Хес переваливается через край кровати, поднимает шампунь и нерешительно зависает. Кажется, сейчас не лучший момент для того, чтобы гуглить. А пересекаясь взглядом с Вовой, который покрасневший до самых ушей закусывает пальцы и следит за ним, тут уже не до размышлений. — Я… Ну, типа, собираюсь… — бормочет Хесус и сам же смеётся от несуразности, утыкаясь носом в своё запястье. — Бля! Заткнись! — Тогда не смотри. Мне неловко. — Зато мне, блять, зашибись. — Вова всё же отворачивается и утыкается носом в сложенные на подушке руки. — Мы бы так грязно поебались вчера, если бы ты не отрубился, а теперь без алкоголя приходится. С мозгами. — Какая же ты сука! — А ты сучка тогда. — хмыкает Хесус и прежде чем Братишкин начнёт парировать, вставляет в него первый палец. И Вова ничего не говорит, только мычит что-то в подушку, и коленки у него разъезжаются сильнее. Даже в таком положении умудряется вести себя как сволочь, извивается и, сука, так громко дышит. Хесус закусывает губы, добавляя второй палец, и хватается за его бедро. — Вов, я сейчас кое-что сделаю. — предупреждает Лёша и толкается пальцами глубже. Братишкин вскрикивает, выгибая спину. — Что бы ты там ни сделал, сделай это ещё раз. — просит он с придыханием. Хес послушно проходится по простате снова и слушает его резкие стоны, похоже не ошибся. Но чем дольше он продолжает его растягивать, тем сложнее себя контролировать, дотянуть бы хотя бы до третьего пальца. — Хес… — тянет Вова. — Да ты, нахуй, издеваешься. Хес входит без предупреждения и сразу глубоко, отчего Братишкин всхлипывает и скребётся о простыню пальцами, закусил бы подушку, но и так задыхается. Хесус двигается более медленно, только всё так же уверенно, целенаправленно, с вышибанием последних мозгов. — Да, блять, Хес, больно. — жалуется Вова, не решается даже пошевелиться ни вперёд, ни назад, и глядит одним глазом, выворачивая шею. Сжалившись Хесус притормаживает, позволяя привыкнуть, закрыв глаза пытается считать свои вдохи и нетерпеливо мнёт его ягодицы в руках, проходится пальцами дальше на спину, разминает напряжённые мышцы, скользит ладонями на живот и так напрасно, терпеть совсем невмоготу, Вова расслабляется, больше не сжимает его так сильно и немного раскачивается. — М… Хес? — тихо зовёт Братишкин, подпихивая подушку ниже под грудь, чтобы не утыкаться постоянно в неё лицом. — Тут только я, тебе не обязательно всё время называть меня по имени. — отзывается Хесус, которого кипятком обдаёт от звука его голоса. — Это не твоё настоящее имя… Я… Продолжим? — Ну, хоть не поболтать решил в таком положении. — Сука, иди куда шёл, блять! — вскрикивает Вова на резкий толчок, весь перегибаясь и дрожа. — Как же это, нахуй… — Больно? — уточняет Хесус, начиная движение в обратную сторону. — Хорошо… Ещё раз. Хеса два раза просить не надо, внутри так горячо, узко, идеально, и он толкается вперёд сразу несколько раз, ведёт от ощущений, от мычаний Вовы, его мягкой кожи под пальцами. А совсем срывает крышу, что они оба ловят с этого кайф, двигаются навстречу друг другу синхронно, быстрее, глубже. — Да! Так! Хес… М… — Вова выгибается под сумасшедшим углом, упирается руками в спинку кровать, чтобы не биться об неё головой и сводит с ума своими выкриками между рваных громких вздохов. — Ах! Я… Хесус сам готов кончить вот-вот, ноги перестают держать, он тянет руку вперёд схватиться ею за что-нибудь и накрывает Вовину ладонь, другой рукой сжимая его бедро, обжигает сбившимся дыханием обнажённую кожу. Братишкин умудряется кончить первым вообще без какой-либо стимуляции руками, а Хес догоняет спустя пару быстрых толчков, успевает вытащить в последний момент, обкончав ему спину, и отсаживается назад, пытается отдышаться и ещё дрожит, растекаясь по постели от накрывшего оргазма. На Вову он старается не смотреть, тот точно в таком же состоянии, если не хуже, учитывая, что его неслабо ёбнуло вчерашним алкогольным марафоном. Отойдя немного, Хес сползает с кровати, теперь уже в поисках салфеток, решив, что он дал достаточно времени, чтобы побыть наедине с этим всем случившимся, садится рядом с Вовой и протирает его салфетками сам. Притихший Братишкин от его прикосновений дёргается, переворачивается набок и избегает прямого взгляда, поджимает губы. Вот этого, именного этого боялся Хесус, когда не хотел, но он молчит тоже, его самого сносит волной неловкости. — Блять, Хес, я… — Вова утыкается лицом в ладони и немного прижимает к себе коленки, сильнее не выходит из-за ноющей поясницы, от которой по телу электрические разряды проходят. — Я… Хес растерянно хлопает глазами, в голове ни единой мысли, вместо таких вот страданий, он бы с удовольствием прижался к нему и подремал. Но Братишкин резко вскакивает и шлёпает в ванную, хлопнув дверью, случайно или нет, ну хотя бы не на выход в таком виде и состоянии. Хесус тупо смотрит несколько секунд на пустое место, где только что был он, потом поправляет спущенные штаны и подходит к двери, слушая за ней шум воды. Делать ванну вместо обычного душа в номерах придумали специально, чтобы в них топились или вены резали? Хес стукается лбом об деревянную поверхность и вздыхает. — Вова? Ты в порядке? Молчит. — Просто ответь мне хоть что-то, и я отстану. Слышится тихий всплеск воды, но сам Вова продолжает молчать. — Пожалуйста, Вов, не утони там, ладно? — Хесус гладит дверь рукой и прижимается к ней щекой, хватит лишь одного слова, только бы хорошего. — Я бы ушёл, чтобы не смущать тебя, но мне страшно оставить тебя одного. Секунда, две, три, даже минуты он прождать не может, сердце колотится едва ли не в чёртову дверь. — Блять, прости, но я зайду. — Хес качает головой и заходит, хотя бы не заперто, не до этого было. Вова утрамбовался в ванную, что только коленки да макушка наружу торчат, вода из крана хлещет, заполняя её. Лёша опускается на пол рядом с его головой и рассматривает мокрые волосы и лицо, уже успел окунуться. — Я ебучая шлюха, Хес. — затравленно шепчет Братишкин, крепче сжимая в кольце рук коленки. — Просто, блять, дешёвая прошмандовка. — Что? Нет! Что за хуйню ты выдумал? — за произошедшее Хесус ожидал выслушивать негатив в свою сторону, но уж точно не то, что он будет ненавидеть самого себя. — Придурок, блять. — Так и есть! — уверенно заявляет Вова, обтирая влажные щёки мокрыми руками, и, строя грустную мордашку, смотрит всё же на Хесуса. — Клуб, за который ты заплатил, алкоголь, который ты купил, такси, за которое тоже ты платил, да даже этот номер снят на твои деньги! Я такой продажный пиздец. — Блять, какая же хуйня. Я не снял тебя в клубе, да и знакомы мы не один год. Да о чём ты вообще? Ну и что? Какая разница чьи это были деньги, сегодня мои, а завтра твои. — Ха, это тебе похуй, какая кому разница куда ты свой член запихивал, а я… — Вова утыкается лицом в коленки, глотает слова, кажется, вместе с истерикой. — После того, как, блять, выгибался под тобой, просил ещё и стонал, хочу сдохнуть. — Отставить. Я потерял нить, тебя расстраивает, что я заплатил за номер или что выебал? — Пошёл нахуй!.. Оба варианта. Хесус тяжело вздыхает и садится на бортик ванны. — Тебе не похуй? Ну и что? Мы… Мы ведь не просто потрахались, Вов, мы целовались и… Ну, ты понимаешь. Так что не говори так, будто я тебя изнасиловал, ты обо мне подумал? Я был с тобой на эмоциональном уровне точно так же, как на физическом. Братишкин поднимает голову, сверкает краснющим лицом и блестящими глазами, закусывает алые губы и отводит взгляд. — Ты не виноват, это я загнался. Просто я еблан. — Злись на меня что ли. Всё произошло, потому что мы набухались и завелись с нихуя, захотели и сделали, а не потому что ты какой-то доступный и продажный, что вообще за бред? Ты сам-то подумай. Чтобы я за секс платил? — Сука. — тихо смеётся Вова и неожиданно обхватывает его руками за талию, утягивая к себе в уже наполненную ванну. — Блять! Хули ты сделал? — возмущается Хесус, барахтаясь в воде, голову чуть не расшиб о стену, он быстро стаскивает с себя одежду, пока она полностью не промокла, и бросает её на пол. — Гандон ёбанный. — Да, ёбанный, и чо ты мне сделаешь? Хес всё ещё сидит с перекинутыми через бортик ногами и тяжело дышит, но цепляется за его плечи, притягивая его к себе, и целует. От смазанного поцелуя плавно переходя в более осознанный, горячий, вдумчиво скользит языком между его припухших губ, пока тот гладит его по щеке, согревая горячей от воды ладонью, и обнимает, пропихнув руку ему за спину. Хес потихоньку сползает ему на ноги полностью и разворачивается, наваливаясь сверху и скользя коленками по гладкой поверхности. — Бля, стой. — Вова отстраняется с громким чмоком и ёрзает, утыкаясь носом ему в плечо. — Поменяемся местами? А то я… Мне… Ну короче, не удобно мне. — Так и скажи, что просто сверху хочешь быть в этот раз. — фыркает Хесус, отодвигаясь. — В-в этот раз? — Да, блять, я шучу, в ванной сексом заниматься пиздец неудобно. Только кажется, что вода скользкая, но быстро высыхает и становится неприятно. — Откуда ты знаешь? — подозрительно щурясь, спрашивает Братишкин. — Очевидно, потому что пробовал. — отвечает Хесус, довольно ухмыляясь. — Не со мной, так что похуй, неинтересно. — Ну-ну, рассказывай. Надувшись Вова дёргает его за плечи, кое-как меняет их местами, и сразу же прижимается, продолжает прерванный процесс целования. В какой-то момент Хес отстраняет его сам. — Выруби воду, сейчас перельётся. — говорит он и наблюдает, как недовольный Братишкин тянется к крану, соблазнительно выгибаясь и с такого ракурса сверкая пятой точкой. — Содержанка. — Что? — переспрашивает Вова, выпрямляясь, в наступившей тишине не то, что шёпот, любой вздох слышен. — Содержанка, говорю, вот как это будет называться, если будешь спать со мной за ништяки и подарки. — Охуел? Ещё, блять, лучше. — А что? Шлюхи всё же спят с кучей народу. А ты обычно состоишь единовременно только в одних отношениях. — Каких ещё отношениях? Мы не в отношениях. — То есть, только сегодня? И… — Хес хватает его за руку и заглядывает в засветившийся экран часов. — Через два часа мы соберём вещи, выйдем из номера и никогда не повторим? — Не… — не договаривает, нахмурившись, обиженно сопит, пытаясь что-то придумать, и, кажется, вовсе забывает об этом, бездумно грызя зацелованные губы. — Нахуй пошёл. — Это да? — Это никогда-в-пятницу-вечером-приедешь? — быстро проговаривает Вова и по-дурацки улыбается. — Какой же ты кретин, я в ахуе. — Нет, а реально? — Я подумаю, если у меня не появятся дела поважнее. — подобравшись говорит Хесус и заглядывает в свою ладонь, словно в блокнот. — Важный — хуй бумажный. — дразнится Братишкин, хлопая его по ладони, а потом сжимает её, опуская голову. — А я правда, нормальный? — Нормальный, Вов, не загоняйся из-за хуйни, это только между нами. — Хорошо. — Вова прижимается к нему, пряча лицо, и Хес обхватывает его руками, чмокая в макушку. — Потому что было реально охуенно. — Да, согласен. Спокойствие растекается и совсем не хочется волноваться из-за мокрой кучи одежды, или что номер нужно освободить через два часа, что башня вся разъёбанная и мокрая, главное, что Вова тёплый в объятиях и не несёт больше ерунду. А там как-нибудь само решится.