Крылья

      У него с рождения были крылья. Не такие, как, например, у Филзы — великолепно-большие, которым позавидовал бы любой ангел, если не сам бог, чуть жестковатые, прочные, для защиты своего хозяина во время боёв и для большей маневренности во время полёта, начинающиеся с синевато-фиолетового цвета и заканчивающиеся белоснежным оперением. Нет, его крылья были намного проще и скромнее — небольшие, но вполне достаточные для полётов, с виду пушистые и золотистые, будто у цыплёнка или, например, утёнка, но, если присмотреться, то можно заметить, что взрослых, более устойчивых к той же влаге, перьев просто-напросто настолько много, что даже не верится, что такое количество может уместиться на такой небольшой площади. С этим иногда возникали проблемы, во время линьки буквально в каждом месте дома можно было найти штуки 3-4 пёрышек. Но этот минус полностью перекрывается тем, что каждый день он мог выйти на улицу, вдохнуть свежего воздуха, расправить крылья, чуть постояв, чтобы ощутить всем телом утреннюю прохладу, и устремиться в полёт, чувствуя прилив адреналина и того, что он никак не мог запомнить, но то, что приносило организму чувство радости. Вроде бы серотонин, но он не мог сказать точно — не слишком углублялся в изучение этого. Но не знание заумных терминов было главным здесь. Чувство свободы, полёта — вот, что было важно. Ветер, бьющий в лицо, облака, в которых можно было сделать отверстия в виде себя, огромный красно-жёлтый шар солнца, что появляется с утра и, за появлением которого ты можешь наблюдать чуть ближе, чем с Земли — вот, что важно. Его крылья всегда были неотъемлемой частью него и отражали душу своего хозяина — мягкие и светлые. Самое короткое, но самое истинное описание того Квакити. Светлый, весёлый, наивный, но сильный душой, имеющий стальной стержень, что, казалось, никогда не погнётся и не проржавеет. — Нет, Вил, насилием ничего не решить! — сложенные за спиной крылья угрожающе задвигались, будто сейчас раскроются, унося своего хозяина куда подальше от тёмно-русого кудрявого британца, что с холодной решительностью уверял мексиканца в том, что власть можно достигнуть только идя по головам. — Это не выход. Вилбур хмыкает на подобное заявление и дружелюбно улыбается, будто перед ним стоит ничего не понимающий ребёнок, который выдал очередную глупость, но расстраивать его прямым заявлением о том, что его слова бред чистой воды не особо хотелось. — Наивный. Выборы покажут, кто из нас прав. И тогда ты всё сам поймёшь, Квакити. — он кладёт ладонь на лидера партии SWAG2020 и чуть хлопает по нему, заставляя крылатого невольно сжать кулаки. Это так неправильно, так нечестно. Вилбур — прирождённый лидер, его приторно-сладким речам мог поверить любой. Он как змея — медленно обвивался вокруг, сжимал свои тиски и впрыскивал в тело яд своих речей. И ему верили. Казалось, прикажи он им убить Квакити только за то, что тот решил пойти против их лидера, имея иной взгляд на ситуацию — они бы беспрекословно выполнили это. — Завтра всё и решится. — мексиканец вырывает своё плечо из-под чужой руки и, расправив золотистые крылья, с вызовом глянул на британца. — Удачи, Вилбур. И он взмывает в воздух, прорезая невесомую ткань облаков. Ему хочется лететь так далеко, как он только сможет, как только смогут держать его над землёй собственные крылья. Лететь до изнеможения, до высокого давления в голове и до абсолютной тишины и спокойствия вокруг. Неожиданно перед ним выскакивает панель чата с сообщением, адресованным лично ему — об этом говорит полупрозрачный текст. Jschlatt шепчет вам: всё в силе, птичка? Парню приходится спикировать на небольшой холм, чтобы ответить — иначе вместо мягкого приземления он мог камнем упасть на землю. С помощью жеста снизу-вверх указательным и средним пальцами он вновь вызывает нужную панель, набирает с помощью команды личное сообщение и, через несколько секунд, в чате вспыхивает небольшое сообщение. Вы шепчете Jschlatt: конечно, рогатый ;)

***

      На следующий день были назначены итоги Выборов. Квакити волновался. Сильно. Он знал, что проиграет — это было очевидно. Вилбур был более влиятельным, умным, привлекательным. Он обгонял его практически по всем параметрам. Но даже британец боялся. Боялся, а потому предложил Квакити сделку. Такую же сделку. Которую он заключил с Шлаттом. Британец боялся проиграть, потерять свою страну, лишиться всего, что он создавал. Позволить украсть свою симфонию, дать управлять ею кому-то другому. Нет, он не мог себе позволить подобного. Они стоят на подиуме. Вилбур смотрит на него уверенным взглядом ровно до того момента, пока его взгляд не падает на бумагу с итогами. Он знал про их сделку с Шлаттом. И, видимо, она свершится. —…И POG2020 набрали 45% голосов, — он слышит сзади радостные возгласы Томми о том, что они победили, но, кажется, его радость была слишком ранней. На лице кудрявого не дрогнула ни одна мышца, по которой можно было бы понять, что он радуется. — Томми, я не договорил, — несколько слов, которые заставляют юношу впасть в замешательство. — SWAG2020 и SCHLATT2020 заключили сделку и в случае, если одна из партий не выиграет, партия SCHLATT2020 отдаст свои голоса партии SWAG2020. Таким образом… партия SWAG2020 набирает 46% голосов, что значит, что- — МЫ ПОБЕДИЛИ! — довольно кричат в унисон Шлатт и Квакити. Первый отталкивает британца от микрофона, хищно скалясь и глядя на обеспокоенный народ снизу. Он переводит дыхание и аккуратно берёт микрофон в руки. — Хах, я так рад, что вы избрали меня на пост своего Президента. Я рад, что Квакити, моя птичка, доверился мне. Знаете, я не буду долго разглагольствовать и начну раздавать указы прямо сейчас! — он истерично смеётся, как подобает клишированным злодеям и затем, как гром среди ясного неба, из его уст вылетает неожиданное заявление. — И мой первый указ, как президента этой страны, — ещё не отойдя от радостного из-за победы шока, начал вещать рогатый, властно ухмыльнувшись. — ЭТО ИЗГНАТЬ ТОММИННИТА И ВИЛБУРА СУТА. Голос нового президента эхом раздавался в голове. Он, буквально по щелчку пальцев, изменил ход истории, путая всем остальным карты. — Томми, бежим! — кричит Вилбур, вызволяя своего верного помощника из шокового оцепенения. Они бегут быстро, ловко уворачиваясь от стрел, но, к сожалению, мастерство врага было сильнее — стрела пронзает тело бывшего президента маленькой территории под названием Л’менбург, забирая с собой вторую жизнь. В чате высветилась надпись

«WilburSootбыл застрелен Punz»

Шлатт залился смехом, приобнимая Квакити и прижимая его ближе к себе. Что-то шепнул ему на ухо, заставив покраснеть, а затем отпустил его, продолжая довольно широко улыбаться, направившись к неуверенно стоящему на подиуме Туббо. — Поздравляю, мальчик мой, теперь ты — один из нас. — По-отцовски погладил парня по волосам и хохотнул. В этот день крылья стали чуть жёстче, а совесть притупилась. Стоила ли эта победа изгнания и лишения канонной жизни Вилбура? Квакити честно не знал…

***

— Одно условие. — жестко говорит Квакити, чуть отодвигая от себя уже успевшего «слегка» выпить за успешное окончание Выборов Шлатта, который недвусмысленно намекал на что-то, к чему крылатый был явно не готов. — Ты не ограничиваешь меня. Да, ты Президент, но не забывай, что именно я предложил тебе сделку, благодаря которой ты теперь восседаешь во главе. Это всё ещё моя страна и мои люди, ты лишь красивое чуть подбуханное личико, не более. Так вот, к чему я клоню. Я могу уходить, когда угодно и возвращаться когда угодно. Это понятно? Рогатый поспешно кивает, сам не до конца переварив полученную информацию, чем вызвал у Вице-Президента довольную полученным ответом улыбку. — Славно, дорогой. Я рад, что мы так прекрасно понимаем друг друга. — Не переживай, птенчик… — немного заплетающимся от резко большого количества выпитого спиртного языком приободряет его рогатый, хлопая по плечу. — Я и не собирался тебя ни в чём ограничивать. Делай что хочешь, только… — Он внезапно прижимает Квакити к стене, опаляя его шею жарким дыханием. — И ты не забывай, что я твой Президент. И, если мне понадобится, ты вообще не сможешь покинуть меня. Как бы сильно ты этого не хотел. Постояв так ещё некоторое время, рогатый отпустил раскрасневшегося мексиканца и чуть отошёл, наблюдая за произведенным результатом. Парень определённо для себя что-то вынес. Вот только что именно? Это новому Президенту Л’менбурга Менбурга только предстояло узнать.

***

      Шлатт сдержал своё слово — мексиканец спокойно уходил когда хотел и возвращался под вечер. Конечно, так было не каждый день — парень решил не злоупотреблять терпением рогатого и всегда, когда тот писал ему, что скучает/волнуется/хочет заставить его писать отчёты, он, аки домашняя птичка, возвращался обратно в Белый Дом, под крыло большого папочки. Так было довольно продолжительное время, пока один полёт всё не изменил… Свист ветра в ушах, слёзы на глазах, крылья рассекают воздух так быстро, как только могут — он всегда любил быстро набирать скорость, чтобы затем медленно планировать к земле. Вот он вновь набирает скорость, но затем очень резко останавливается, отчего теряет управление и падает в деревья и запутываясь в ветках. — Бляяяять… — безнадёжно протягивает он, пытаясь вырваться из природной ловушки, но, кажется, всё тщетно и без чужой помощи он не выберется. Парень уже открывает панель чата, чтобы позвать Шлатта и дать ему координаты его падения, но его взгляд резко приковывается к совершенно обычному на первый взгляд дереву. Но, чуть прищурившись, он замечает первую странность — дерево отличалось своей… неживостью. Нет, цвет его был совершенно обычным, только вот не сразу был заметен некий блеск, присущий металлическим предметам. Это-то и зацепило Квакити, который, к слову, очень любил разные побрякушки, блестящие так, что глаза слепило только от одного взгляда на них. Затем послышался тик, много тихого тика, будто кто-то часы завёл. Из-под веток мельком был замечен… циферблат? Да, именно он. Простой циферблат обычных карманных часов, которые можно было увидеть у многих жителей дсмп. За попытками получше рассмотреть странное дерево, крылатый не сразу заметил, как к нему кто-то подошёл. — Хей, у вас… всё в порядке? — осторожно спрашивает чей-то голос снизу. Биг Кью смотрит на источник звука и видит паренька. Милое личико, кудрявые тёмно-русые волосы, красивая фиолетовая толстовка и небольшие карманные часы в руке, будто бы он был кроликом из сказки «Алиса в стране чудес». — Эээээм, да? Просто решил с ничего повисеть тут на дереве. — отшучивается он, неловко хихикая. На удивление, незнакомец тоже хихикает и переводит взгляд на свои часики. — Оу, тогда, мне очень жаль, потому что секунд через… десять вы упадёте с дерева. — констатирует факт он, ибо по завершению его реплики Квакити и вправду падает ровно перед кудрявым. Стонет от боли, а затем хихикает и принимает заранее протянутую руку. — Откуда ты знал? — с интересом спрашивает он, разглядывая парня и стряхивая с крыльев застрявшие листочки. — Да так, физика. — шатен разводит руками, невинно улыбаясь и протягивая руку для приветствия. — Я Карл. Недавно оказался здесь и потихоньку осваиваюсь. Тут миленько. Квакити еле сдерживается от того, чтобы случайно не пискнуть от умиления. — Квакити, Биг Кью и просто тот самый парень, который победил Дрима в спидране. И давай на «ты», а то я чувствую себя старым. — Карл кивает и, после этого, пернатый протягивает руку в ответ, и они дружелюбно пожимают их. — Ты случайно не знаешь, что это за дерево? — М? Ты про часовое древо? — он поворачивает голову туда, куда смотрит мексиканец и подводит его ближе. Теперь он может намного лучше разглядеть это металлическое чудо — всюду по металлическому стволу цвета бронзы были умощены различного вида циферблаты — от малюсеньких карманных часиков, где стрелочки были еле видны, до настенных часов с кукушкой — тут на самом деле была кукушка — и всё это было так странно и непонятно, что завораживало. — Это просто невероятно… — только и может произнести крылатый, уставившись на древо. — У меня тут недалеко… домик. Там тоже часов много! — чуть смущённо произносит он, теребя цепочку от часов. — Хочешь… глянуть? Будешь первым. — Да. — твёрдо произносит он и понимает, что сегодня он в Белый Дом не вернётся. У него слишком много вопросов, а у Карла неизвестно сколько на это ответов. Это был первый раз, когда Квакити не вернулся обратно по первому зову Шлатта. Да и по второму тоже. Да и в последующие дни тоже редко сразу же возвращался. И Президента это начинало злить…

***

      Проснулся Вице-Президент с странной тяжестью на шее. Мягкая кровать в спальне Президента так и манила просто остаться в ней, но Квакити не был бы самим собой, если бы не пытался понять, что с ним. Первое, к чему прикасается рука — это холодный металл, окружающий шею. «Ошейник?» — промелькнуло в голове на мгновение. Как оказывается чуть позже — эта мысль была верной. В сундуке рядом с кроватью нашлась небольшая записка. «Доброе утро, птенчик~ Как спалось? Заметил новое украшение? Я тебе ещё вчера говорил, что оставлю небольшой «подарок». Так вот это он! Правда удобный? Ох, ты ведь ещё самого главного не знаешь) Стоит тебе высунуть свой хитрый бессовестный нос за порог Белого Дома и тебя ебанёт таким током, что к моему приходу у меня будет не плоский пирожок, а жареная утятина) Так вот, надеюсь, ты не будешь проверять работу этой малышки, я боюсь за тебя, дорогой~ Ты, наверно, думаешь — а нахуя? А я тебе отвечу — я заебался от твоей самодеятельности, птенчик. У нас был договор, который ты решил нарушить. Чтож, теперь ты получаешь плоды своих проёбов. Будешь хорошим мальчиком, и я подумаю над тем, чтобы снять его с тебя. А пока хорошего дня. Люблю тебя, пернатый~ Шлатт. Квакити сминает бумагу в комок и кидает в стену. Какого хуя он себе позволяет?! Какое право он имеет так с ним поступать?! У них был другой договор и то, что парень перестал слушаться, как он сам когда-то высказался, «Президентское лицо», ничего не значит. Главный всё ещё он, да. Так с какого перепугу рогатый решил, что он выше его по званию?! Мексиканец решает выйти из здания — наверняка заявления барана всего лишь пиздёж — он в этом деле мастер. Но, как только его нога оказывается за несколько сантиметров от двери, его тело, прямиком от шеи, пробивает нехилый заряд электрического тока, который заставляет вскрикнуть и вернуться обратно в дом, шумно дыша. Руки чуть дрожат, на глазах небольшие слезинки — ток и вправду был довольно сильным. — Ёбаный Шлатт, — пытаясь отодрать от себя никчёмную вещь, ругается Квакити, за что получает новую волну тока, что вышибает из него последний воздух. Он пытается отдышаться и резко глядит то в одну, то в другую сторону. Пусто. Будто специально людей отогнал, чтобы поиздеваться. Чтож, не с той птичкой ты затеял игру, дорогой Шлатт. Ведь Биг Кью не намерен был так просто проиграть рогатому и сидеть на своей далеко не плоской жопке смирно. Охх, зря, очень зря…

***

      У него появился план. Он разрабатывался почти две недели — Шлатт, пользуясь тем, что Квакити не мог никуда уйти, иногда запирался с ним в разных комнатах Белого Дома и делал то, чего так хотел — получал желанное внимание пернатого. Трогал его, зацеловывал каждую клеточку тела, вызывая у птенчика маленькие, по началу жалобные, но после более пошлые и откровенные стоны. Рогатый знал, где трогать, что трогать и в каком порядке трогать. И мексиканцу, как бы он этого не отрицал, в те моменты это чертовски нравилось. Иногда тот пользовался током (пульт от ошейника всегда был при нём) — ради добавления «остринки» в их отношения. Больно, приятно, противно, до невозможности возбуждающе — всё это сливалось в те моменты, когда они были наедине. Но иногда он уходил, оставляя парня одного. И вот тогда вместо послушного утёнка просыпался хитрый лис, что выискивал любые мелочи. И нашёл одну — иногда Шлатт, когда напивался чуть сильнее обычного, немного терял внимательность. И в этот момент можно было легко вытащить пульт и, нажав на нужную кнопку, снять с себя так сильно заебавший кусок металла. У него появляется шанс — Президент подписал какие-то важные бумаги, благодаря которым бюджет их страны увеличился. Такое не грех и отпраздновать. Рогатый приходит за полночь, шатаясь и ласково улыбаясь своему птенчику, который так верно ждал его. Мексиканец подходит к нему, обнимает за талию и затягивает в пошлый поцелуй, позволяя языку барана проникнуть в свой рот. Вкусно, приятно, сладко — в голове резко появляется приятный туман. Чёрт, он уже сам стал извращенцем из-за Шлатта, раз у него встаёт от одних поцелуев. Но это ненадолго. Нужно всего лишь вытащить пульт из кармана его пиджака. Рука медленно тянется к нужному месту, ненадолго останавливаясь, чтобы тот ничего не заподозрил. Мексиканец позволяет покрывать свою шею поцелуями с несколько жесткими укусами, позволяет рукам перемещаться по его телу, задевать соски через одежду, позволяет себе издать горячий, очень пошлый стон, заставляющий мужчину приятно замычать. Теперь время пришло. Рука плавно, будто змея, опускается в чужой карман и, он был готов начать молиться любому Богу этого сервера, ведь его пальчики нащупали заветную коробочку. Резко достаёт её, кидает Президента на кровать, ухмыляется, пошло облизнувшись. — Прости, Шлатт, но сегодня тебе придётся отдрачивать себе самому) — подмиг, щёлк кнопки и ошейник падает на пол с глухим звуком. И Кью резко, пока бараний мозг не допинговал произошедшее, выбегает в коридор и бежит к заранее открытому на одном из его концов окну. Лёгкое движение — и он вылетает из здания Белого Дома, стремительно набирая скорость. Вот она, его свобода. Казалось, прошла вечность с того момента, когда он в последний раз вот так вылетал. Так свежо, так тихо, так здорово… А потом он слышит охрану. Парень нервно сглатывает и начинает панически перебирать варианты мест, где бы он мог спрятаться. И в его голове резко всплывает один. Да, он ему не откажет. Ни за что. До того, как он резко пропал, они начали довольно близко общаться. Можно даже сказать, стали хорошими друзьями. Карл был хорошим парнем. Прямо как он, только намного лучше… Крылатый резко меняет свой маршрут с «никуда» на «куда-то». И это куда-то был дом Карла.

***

      Проходит несколько дней с момента побега Квакити. Он чувствует себя виноватым. Пиздецки виноватым. Да, по факту, он ни в чём не виноват — это именно они ограничили его свободу, хоть Президент и обещал, что подобного не будет. Так что, если разобраться, он и не виноват. Тогда почему, лежа на кровати в небольшом домике Карла, в его груди метается от бессилия совесть? Он ведь не виноват, он просто хотел летать. Квакити просто вернул себе то, что у него отобрали. За это не должны чувствовать вину. Так почему он чувствует? Мексиканец встаёт с постели нового друга, отряхивает какую-то невидимую пыль и выходит в кухню, где Карл, кажется, пытался что-то готовить. Заслышав чужие шаги, временщик отвлёкся от своего дела, поворачивая голову к крылатому. — Хей! Как спалось? — своим привычным, полным некоего задора, голосом спрашивает парень, вновь возвращаясь к готовке. — Я… я не спал. — с волнением в голосе отвечает он, чуть выдыхая и собираясь с мыслями. И как ему это сказать? «Хей, Карл, у меня тут резко совесть проснулась и решила устроить мне бунт, а потому я должен вернуться к тому человеку, о котором я тебе говорил, что он полный мудак и беспросветный дебил, надеюсь, ты не будешь против?» Сам факт того, что он уже принял то, что он вернётся был полным абсурдом. — Ох, а я подумал, что ты спал. Не стал тревожить, знаешь. Вдруг бы ты реально спал, а я тут такой на всю комнату «Аййооо Биг Кью» и разбудил бы тебя ненароком. Было бы очень неловко, не находишь? — он неловко смеётся, почесав голову. И именно в этот момент у него начинает что-то подгорать. — Святая корова! Боже, тут вообще отвлекаться нельзя! Готовка такая сложная штука, представляешь? — А что хоть готовишь? — парень не смог сдержать смешка. Шатен всегда мог с лёгкостью рассмешить его даже такой мелочью, как собственный смех. Он как-то непроизвольно вызывал улыбку на лице Квакити всякий раз, как они просто начинали общаться. Он заинтересованно приблизился к начинающему шеф-повару и заглянул ему за плечо. Там, в небольшой кастрюльке, были накиданы разного рода травы, которые временщик аккуратно размешивал в закипающей воде. — Чай. — Только и произносит он. Но даже этого слова хватает, чтобы парень рядом согнулся пополам от смеха. Это было так абсурдно, так странно, что жутко смешно. И вместе с ним начинает смеяться кудрявый. — Боже, Карл, ты ужасен. — беззлобно реагирует он, отсмеиваясь. — Я почти приготовил. — вновь вкидывает он и вновь волна смеха накатывает на крылатого. — Ты очень ужасен. — наконец точно отсмеявшись, Квакити поправляет шапку и взгляд меняется на более серьёзный. — Кхм, я вот что хотел сказать… — Иди. — не давая договорить, отвечает он, с затаённой в взгляде грустью. На лице мягкая улыбка, что лишь слегка дёргается от нервов. — Я знаю, куда ты. Ты слишком очевидно пытаешься скрыть это, хотя у тебя всё на лице написано. Так что иди. — Т-ты… спасибо… — мексиканец резко обнимает временщика, тихо улыбаясь в его спину. — Я поговорю с ним. Он поймёт меня, и я уже скоро вернусь. Договорились? — Конечно, Кваки. Я знаю это. Парень медленно отпускает Карла, благодарно улыбается и, вновь повторив, что скоро вернётся, уходит из маленького домика, оставляя хозяина одного. Тот лишь грустно вздыхает, наливая приготовленный чай в кружку и думает, что так будет правильно. Он… пытался найти иной исход, перерыл сотни ветвей, но только эта приводила к хорошему исходу. Несмотря на то, что путь до этого исхода не самый… хороший…

***

      На территории Белого Дома было подозрительно тихо. Не было видно никого — ни охранников, ни самого Шлатта. Этот факт неприятно кольнул что-то внутри мексиканца, заставляя волнение увеличиться. Он медленно подходит ко входу, отворяет знакомую массивную деревянную дверь, украшенную золотом, и проходит внутрь коридоров, окруженных полумраком. Он нервно сглатывает. Шаги эхом отражаются от стен и ему кажется, что он находится в каком-нибудь хоррор-фильме и сейчас из-за угла выскочит маньяк, который, с диким истеричным смехом, с топором наперевес побежит на него. Конечно, всё это было не более чем разыгравшейся от волнения фантазией, но отметать такой исход крылатый не стал. — Х-хей? Шлатт? Где ты? — тихий голос пронёсся по коридору, исчезая вдалеке. Он не надеялся на ответ, но внезапно послышался знакомый стук каблуков и Квакити мог с уверенностью сказать, что этот звук издавали чёрные как смоль, до блеска начищенные ботинки Президента. И он оказывается прав — спустя несколько секунд перед ним стоит Шлатт собственной персоной — слегка взлохмаченный, с бутылкой виски в руках, в помятой одежде и с грустью во взгляде. Опираясь на стену, он попытался сфокусировать взгляд на пришедшем. Он чуть удивлённо приподнял брови, а рот застыл чуть в приоткрытом виде, видимо, баран обдумывал, что сказать парню, свалившемуся как снег на его пьяную голову. — Кв…вакити? У меня пьяные галлюцинации или мой плоский пирожок вернулся в гнёздышко? Х-хах… мило. — язык немного (много) заплетался, но, кажется, с каждой секундой, тот начинал трезветь. Медленно стал подходить к вернувшемуся, радостно улыбаясь. — Я рад… что ты вернулся, птенчик. — Президент обдал перегаром мексиканца, что чуть скривился от этого запаха, но не отстранился. — Я… тоже рад, Шлатт. — мягко, слегка нервно отвечает он, чувствуя, как руки рогатого сжимаются вокруг его талии, прижимая к себе, тем самым обнимая «потеряшку». Он прижимается к его шее, вдыхая знакомый запах, легко трётся носом о чувствительную кожу и ему даже не нужно поднимать голову, чтобы понять, что крылатый покраснел. — Я хотел с тобой поговорить. Ну, насчёт… произошедшего, знаешь. Я поступил неправильн- — Ты, наверно, очень и очень устал. — прерывает виноватый поток рогатый, одаривая парня маленьким поцелуем в лоб. — Может, лучше переместимся в спальню? Что думаешь, птенчик? Такие «воркования» Шлатта приятно радовали и пугали одновременно. Он редко был таким, особенно в последнее время. Но тут… Вновь ласка со стороны вечно грозного, холодного, как сталь, Президента, поразила его, навеяла приятные волны и всепрощающее чувство. Квакити довольно быстро кивает и сжимает протянутую американцем руку. Его ведут на второй этаж, поглаживая большим пальцем чужую кисть, и заводят в их излюбленную, после президентского кабинета, комнату. Парочка усаживается на кровать. Теперь можно и расслабиться, отдохнуть от забот за дверью и побыть полностью наедине. Только Биг Кью и Биг Гай.

Только их дуэт.

— Так о чём ты хотел поговорить, золотце? — Шлатт начинает говорить первым, слегка рвано выдыхая от собственных мыслей. Взгляд стал более трезвым, а речь, как и голос, стали более осмысленными. Мягкое слово вновь нежно оплело виноватую душу и тот, положив голову на плечо Президента, набрал побольше воздуха в напряжённую волнением грудь. — Да, я хотел. О своём… побеге. Я не хотел вот так спонтанно убегать, правда. Но тогда… Мне было тяжело, понимаешь? Ты заковал меня в кандалы, запретил летать, практически буквально превратил Белый Дом в клетку. А ты обещал не ограничивать меня, помнишь? И, наверно, из-за этого я и сбежал тогда… Мне жаль, что так вышло, честно. — Ты не виноват, я всё понимаю. Но где ты был всё это время? Я переживал, что ты где-то в лесах, совсем один, одинокая птичка. –Заботливые руки поглаживают крылья, что слегка подрагивают при его прикосновениях, дарят покой. Им хочется довериться. — Я не был один. После того, как я… сбежал, я полетел к кое-кому и попросил ночлега. Он не отказал и с радостью приютил меня. — Кое-кому? Кто же стал счастливчиком и получил в свои владения такого чудесного птенчика, как ты? — стараясь не казаться ревнивым бараном, пытался спокойно говорить он. «Кто посмел дотрагиваться до тебя, пока я не видел.» — холодно пронеслось в голове рогатого. — Не расскажешь мне немного про этого «кое-кого»? Мне просто интересно, с кем ты проводил время, не беспокойся, плоский пирожок. Парень думает недолго, прежде чем начать говорить — а чего ему думать, если Шлатт говорит так мягко, нежно и тепло, что обычно делает крайне редко. Конечно, он клюнул на эту удочку. А как не клюнуть, если сначала ты боишься на глаза ему показаться, а потом он обнимает тебя и говорит, что всё в порядке и он не злится. Протянутый пряник после нескольких кнутов дал свои плоды. — Ох, хорошо, я расскажу. — Квакити мягко выдыхает, улыбаясь рогатому. — Недавно, во время своих полётов по территории, я наткнулся на странные деревья. Такие красивые, сделанные из металла. И на них повсюду были часы. Да-да. Представляешь? Маленькие, большие, настенные, карманные, даже электронные были. И всё это так красиво умощено на стволе дерева, что взгляд отвести невозможно. И там был… кое-кто. Он и делал эти деревья. Мы начали общаться и так неожиданно-быстро сдружились, что я без него жизни представить не могу теперь… — кажется, он сболтнул лишнего. Он сам не заметил этого, но вот Шлатт… Кулаки непроизвольно сжались, а на лице появилась приторно-радушная улыбка. — Ооох, это очень и очень чудесно! — он хлопает его по плечу и целует в лоб. — Я рад, что ты нашёл себе новых друзей! И ради него ты сбежал из Белого Дома, птенчик? — Квакити виновато кивнул, за что на его голову легла тёплая ладонь, поглаживая по волосам. — Хорошо, я всё понимаю. Я заставил тебя чувствовать себя некомфортно, плоский пирожок, прости меня. — Рогатый на секунду задумался. — Знаешь, я думаю, у меня есть кое-что, чем я мог бы загладить свою вину перед тобой. Загадочная ухмылка озаряет его щетинистое лицо, когда его руки начинают медленно снимать с мексиканца его синюю кофту, которая была слегка изменена для того, чтобы было проще снимать и надевать её на крылья, не боясь ни порвать ткани, ни доставить дискомфорта крыльям. — Ты ведь не против сюрприза, дорогой? — губы мягко дотрагиваются до чужой щеки, откидывая кофту в сторону. Квакити кивает, радостно улыбаясь. — Сюрприз? Уххуху, летсссгоо! –в голосе практически детская заинтересованность, смешанная приятным чувством в груди от одной только мысли о том, что он хочет помириться с ним и прийти к компромиссу, прямо как в обычных отношениях. — Тогда встань и закрой глаза, договорились? — и вновь кивок от мексиканца. Шлатт встаёт, ждёт, когда Вице-президент тоже встанет и закроет глаза, и отходит в сторону, чтобы взять из стоящего рядом сундука одну вещь. Происходящее несказанно радовало крылатого, что продолжал мирно стоять на месте с закрытыми глазами, пока не почувствовал тёплую, слегка грубоватую, руку у основания крыльев. — Я многое понял, пока тебя не было, — спокойным голосом начал говорить Шлатт, всё также продолжая держать руку на чужой спине. — Я… был неправ, когда решил приковать тебя к этому места, лишая возможности выходить отсюда. Тебе нужна свобода, любой птице она нужна. — Ты… наконец стал понимать меня? — удивлённо-неверящим голосом произносит парень, но рогатый останавливает его, тихо, даже как-то заботливо-нежно, шикает и просит не перебивать. Квакити сгорает от нетерпения, от неизвестности, которую хочется как можно скорее раскрыть, вытащить ту заветную тайну наружу, на всеобщее обозрение. Но он смиренно ждал, когда Президент закончит говорить. — Но после я задумался. Что будет с птицей, разучись она летать? Если она хочет вновь почувствовать свободу неба, то она непременно найдёт способ вновь взмыть к облакам, прикоснуться к солнцу. Да, именно. — он усмехается собственным словам. — Но это при условии, если крылья остаются при ней. — рука перемещается чуть вверх, пальцы хватаются за крыло, большой палец медленно поглаживает золотистые пёрышки. — А потом я представил ситуацию, в которой птица лишается своих крыльев. Что произойдёт тогда? Квакити немного напрягается от слов Шлатта. О чём это он? Зачем отрывать крылья птицам? Они же не смогут летать. Зачем отнимать у птиц их главное преимущество, часть их жизни? Он, как никто другой, прекрасно понимал, что чувствуют птицы, не имеющие возможности выбраться из клетки. Белый Дом стал его клеткой, а Квак превратился в маленькую беспомощную птичку, что с каждым днём, хоть и пыталась выбраться на свободу, но, незаметно для себя, привыкла к железным прутьям, закрытой дверце и кормёжке несколько раз в день. — Ничего хорошего… — тихо отвечает парень и резко замолкает, чувствуя что-то острое в опасной близости с крыльями. — Ш-шлатт? Прошу, не молчи, ты начинаешь напрягать… — Я не нашёл ответа. — игнорируя волнение рядом стоящего вице-президента, вновь подаёт голос рогатый, прижимая нечто холодное и острое ближе. — Но, я думаю, ты сможешь мне с этим помочь) Крылатый не успевает отреагировать, как резкая боль пронзает спину. Он кричит, резко вырываясь из хватки американца. Падает на пол, дёргая крыльями, и чувствует ужасную боль. На полу, как и на топоре их незерита, были пятна крови. Его крови. С испугом в глазах он пытается отползти как можно дальше от Президента, но нога в чёрном лакированном ботинке, резко ступающая на спину, придавливая к полу, не даёт этого сделать. — Ш-шлатт?! Какого хуя ты творишь?! — кричит он на рогатого, когда тот, сильнее втаптывая его ногой, хватается за рану на крыле, вызывая у мексиканца вновь болевой вскрик и приступ паники. Он знает, что последует дальше. И он очень не хочет этого. — П-прошу, давай поговорим, прошу! — Ха?! Птичка наконец начала осознавать, в какой ситуации оказалась, м?! — холодным безразличным голосом произносит рогатый, ненадолго останавливаясь, вдыхая запах свежей крови вперемешку со страхом. Это опьяняло, создавало дымку перед глазами. Он был как наркотик — с каждым вдохом хотелось всё больше и больше. — Только вот блять поздно, дорогой. Теперь мы с тобой узнаем, что будет, если отрезать птице крылья. Топор вновь ударяет по крылу, оставляя более глубокую рану, чем была до этого. Голос лежащего срывается на истошный крик, крылья трепыхаются сильнее в слабой надежде спасти своего хозяина, уберечь от проблем. Но этого не происходит — они слишком слабы, чтобы противостоять животному дикому напору. — Ты ебучая шлюха, Квакити. — выпрыскивает свой яд на крылатого Президент, вновь и вновь задевая топором крылья, на которых уже «красовались» засохшие капли крови. — Не успел ты выйти за порог Белого Дома, как всё, милый и любимый Шлатт больше не нужен, да?! Нашёл себе замену как по щелчку пальцев, да?! Как по взмаху крыла?! Ну, что же, дорогой, больше ты крыльями не взмахнёшь! По комнате разнёсся истерично-злодейский смех, смешанный с чавкающими звуками и въедающимся в стены сладковатым металлическим запахом. Голос снизошёл на хрип, по щекам катились слёзы, а всего, что были ниже шеи, казалось, просто не было. Всё превратилось в одно большое горящее болью пятно, продолжающее разрастаться. Боль, боль, боль — всё, что он чувствовал. Физическую от действий Шлатта, ментальную — от его слов. Чем он заслужил это? Что он сделал для того, чтобы его наказание было именно таким? Мексиканец пытается привстать на локтях, повернуть голову в сторону барана и, перед тем, как организм решит, что хватит с его нервной системы и тела траты энергии на превышение возможного принятия боли и отправит его в бессознательность, видит его лицо — перекошенное злостью и, кажется, в какой-то степени, даже ненавистью к нему. Ни капли любви, ни капли сочувствия в этих глазах. Ни капли того Шлатта до Выборов… Веки окончательно закрываются, когда мексиканец ощущает новую вспышку боли и понимает, что это конец. Всё. Нет больше его крыльев. Нет той части его души, что делала его самим собой. Теперь он просто кукла, оболочка, ещё до конца не осознающая своё положение. Организм просто не выдерживает боли. Рогатый прекращает рубить и откидывает окровавленный топор в сторону. С глаз, наконец, исчезает пелена слепой ярости и он, смотря на парня под ним, что продолжал истекать кровью и слегка дёргаться от фантомной боли, вызывает охрану. — Заберите его в медпункт и вызовете лекаря. Он мне ещё живым нужен. — привычным властно-холодным голосом отдаёт приказ рогатый и, перед тем, как несколько людей из охраны заберут практически безжизненное тело из спальни, проводит пальцами по обрубкам, довольно улыбаясь. Взгляд падает на уже переставшие трепыхаться золотистые крылья рядом. — Крылья почистить и обработать, повесите их в моём кабинете. И не дай бог я замечу хоть пятнышко на них. Можете считать, что ваша голова станет прекрасным дополнением к этим крошкам. Парни переглядываются, нервно сглатывают и, аккуратно подхватив тело Квакити, уносят его в медпункт. Здесь не очень удобно и просторно — как-никак кому нужен медпункт, если везде, почти в каждом сундуке, разбросаны зелья исцеления и регенерации. Да и кому нужно лечить случайно зашедших незваных гостей, если проще их сразу убить. Охранники смотрят на него некоторое время и, понимая, что сами и вправду ничего сделать не смогут, открывают панель чата и вызывают тёмного демона, что славился своими умениями в области тёмной магии. Бэд примчался, на удивление, довольно быстро — не прошло и пяти минут, как крылатое существо, что одним своим видом могло испугать любого незнакомца, встревоженно подбежал к телу мексиканца, ахнув от увиденной картины. Парень еле сдерживал слёзы, осторожно прикасаясь к тому, что осталось от некогда прекрасных крылышек. Голос дрожал, пока тот произносил какое-то заклинание, от которого раны, полученные топором, начали затягиваться, превращаясь в розовые полосы шрамов. Что делать с небольшими оставшимися отростками рогатый не знал. Небольшая слезинка всё же скатилась по щеке, когда юноша придумал, что можно сделать в этой ситуации. Он не хотел, он противился этой идее, но внезапная рука, лёгшая на его плечо, заставила обернуться, чтобы встретиться с притворно-мягким взглядом золотистых глаз с горизонтальным зрачком. — О чём задумался? — низким голосом спрашивает он, перемещая свой взгляд на Квакити и довольно улыбаясь. — Ты можешь убрать остатки крыльев, я разрешаю. Они ему всё равно больше не понадобятся. — За что вы с ним так? — тихий, мягкий, тёплый и заботливый голос демона задаёт вполне ожидаемый вопрос, на который, на самом то деле, и не ожидает ответа, а потому вновь поворачивается к Квакити, начиная шептать другое заклинание. Обрубки обхватил красный огонь и, будто они были сделаны из бумаги, вмиг превращаются в пепел. — Когда любишь кого-то, пойдёшь и не на такое, Бэд. — внезапно отвечает он, внимательно наблюдая за действиями лекаря. — Он… запутался. Я просто показываю ему верный путь. Однажды он поймёт это и будет благодарить. — голос под конец стал жёстче. — М-может… стереть ему память? — в белоснежных глазах читается мольба. — я бы мог… он бы даже не вспомнил, что у него были крылья… — он перемещает руку на голову Квакити, ероша его волосы и готовясь произнести очередное заклинание. Но… — Нет. — будто приговор, произносит рогатый, сжимая крепче плечо демона. — Ты сделал всё, что от тебя требовалось. Проси сколько угодно, охранники уведомлены обо всём, тебе выдадут достойную оплату. Тёмная рука медленно опускается с чужой головы под тяжёлый вздох и несколько маленьких слезинок. «Наверное, так будет лучше» — думает любитель маффинов, вставая и отходя от кушетки. — Н-нужно бы… ещё бинты… наложить… — добавляет он, кажется, не торопясь уходить. — Этим займутся уже другие, твоя работа завершена, демон. — Как скажете, сэр, — взволнованно-тихо произносит он и, мысленно попросив прощения у Квакити, выходит из медпункта. На душе кошки скребут от осознания того, что это существо (назвать Шлатта человеком даже у Ббх язык не поворачивался) сотворило с этим по-своему милым, весёлым, хоть и иногда и слишком безумным, кусочком солнца. Очевидно, что для всех вокруг, кто не будет ничего знать, он не изменится. Тот будет притворяться, делая вид, что ничего не произошло и всё в порядке. Он будет улыбаться, он будет шутить, он будет игнорировать все вопросы, касающиеся крыльев, а после будет сидеть где-нибудь в отдалении от всех и плакать от собственной беспомощности и отчаяния, обнимая себя и с силой сжимая собственные руки, оставляя на них багрово-синие пятна на них и проклиная собственную судьбу и Шлатта в придачу. Демон сжимает кулаки, сдерживая вновь подкатывающие слёзы и быстро исчезает из Белого Дома, не взяв оплаты за то, что сделал. Слишком мерзко, слишком противно от самого себя… Когда Бэд уходит и они остаются наедине, Президент подходит к кушетке, на которой, уже более спокойно и живо, лежала его правая рука, его любовь, его птичка. Рука вновь приближается к спине, пальцы обводят края шрамов, и он слышит сдавленное мычание мексиканца. Отстраняется, слегка поворачивая его голову на себя и видит, что его глаза закрыты. Он выглядит таким невинным, таким маленьким и беззащитным, что Шлатт не сдерживает виноватой улыбки. — Прости меня, плоский пирожок, но так было нужно… — мягко шепчет он, зарываясь рукой в чужие тёмные волосы и начиная мягко массировать чужую голову. — Я верю, ты меня поймёшь, дорогой. И больше никогда не позволишь себе подобной дерзости, птенчик.

***

      Мягкие лучи света озарили белоснежные стены медблока, утыкаясь в лицо мексиканца, что мирно спал на кушетке. Тихое спокойное сопение было прервано ослепляющим солнцем. Проклиная огромную горящую звезду, он открывает глаза, приподнимается на локтях и тут же шипит от боли — спину будто кипятком обожгло. Он смотрит на свою грудь и видит свежие бинты. «Хм? Откуда они тут и что я делаю в медблоке?» — произносит про себя он, всё же собираясь с силами и вставая с кушетки, несмотря на всю боль, что снова и снова начинала бить, расходясь волнами по всему телу. Для чего эти бинты на его теле и почему ему так больно? Хочется расправить крылья, что, видимо, были стянуты этими самыми бинтамии, немного их размяв, взмыть в небо, до облаков, вдохнуть свежего утреннего воздуха, и, переполненный адреналином, вернуться на землю в полной бодрости и с улыбкой на лице. Да, такие мысли определённо затупляют боль в спине и Квакити, довольный таким результатом, находит на груди узелок бинта, подцепляет его, развязывая и затем начинает медленно убирать бинты. Слой за слоем, медленно, но верно, он начинает чувствует свободу всё больше и больше. И вот, момент истины — бинты падают на пол, оголяя закрытое за собой тело. Он облегчённо вздыхает, хочет расправить крылья, и… И ничего. Абсолютно. Первое, что чувствует мексиканец — это непонимание. Почему ничего не происходит. Может, крылья устали? Или от непривычной позы долгое время не могут раскрыться? Парень смотрит за плечо настолько, насколько позволяет ему поворот шеи. И не видит их. Второе чувство, которое приходит на место непонимания — волнение. Почему он не видит своих прекрасных золотых пёрышек, пушащихся из крыльев? Где же они? Неужели так сильно приулеглись? Да быть такого не может, никто и никогда не мог их спокойно уложить — они всё равно пушились, сколько он себя помнил. Значит, что-то другое. Но что? Третье, что приходит внезапно, будто прохладный ветерок — это паника. В голову пришла нехорошая мысль. Если он не может двигать крыльями и перьев своих не видит, то… — Нет, нет, нет, нет… — тихо и быстро, будто мантру, произносит Квакити, ища взглядом зеркало, которое тут определённо было, как минимум когда-то. Наконец, глаза в бешенном испуге цепляются за отражающую поверхность стекла, парень быстро подбегает к нему. И у него перехватывает дыхание от увиденного. Их нет. Его крыльев нет. Его маленьких, золотистых, будто солнечный свет, пушистых крылышек нет. Он готов поклясться, что ему не кажется — будто их там никогда и не было. Единственное. Что напоминало о том, что они всё когда-то были на спине — это розовые полосы шрамов. Квакити нащупывает один и понимает, от чего шла боль — спину будто обожгло от прикосновения. И вот тогда на него всё и навалилось. Злость, отрицание, депрессия, торг и принятие — всё переросло в громкий крик мексиканца. Ноги резко стали ватными и уронили своего хозяина на твёрдый пол, продолжавшего кричать. Из глаз брызнули слёзы. В голове только одно — как он мог с ним так поступить?! Он не помнит, сколько он так лежал, обнимая себя и выпадая из реальности. Но точно помнит, как из этого состояния его вывела такая до боли знакомая крупная тёплая рука… — ОТЪЕБИСЬ ОТ МЕНЯ, ТЫ, КУСОК ГОВНА! — парень набрасывается на него, бьёт кулаками, стараясь как можно сильнее задеть, но Шлатт лишь обнимает его, сдавливая в руках и давя на спину, заставляя вновь закричать от боли и ослабить атаку. Как только это происходит, рогатый ослабляет хватку и мягко гладит спину. — Всё хорошо, золотце. — низким голосом произносит он, целуя его в шейку. — Ты был неправ, теперь ты знаешь, что так поступать нельзя. Теперь ты не разочаруешь меня, птенчик. Теперь всё будет хорошо. Мексиканец буквально чувствует довольную улыбку Президента и ему противно, что он не может с этим ничего сделать. По лицу скатываются тихие прозрачные слезинки, парень тихо всхлипывает и никак не может принять то, что теперь он никогда не сможет коснуться облаков, ощутить остроту ветра, задыхаться от переизбытка воздуха и быть собой… Пока Шлатт «успокаивал» своего Вице-президента, в кабинете рогатого устанавливали огромную раму с крыльями из чистого золота. Затвердевшие, блестящие мертвенным блеском, с детализированными до ужасающего реализма перьями. Это были его крылья.

Крылья, которыми он больше никогда не взмахнёт.

Крылья, которые больше никогда больше не подарят ему чувства свободы.

Крылья, без которых он больше никогда не будет самим собой.