febris erotica

Похороны были скромными и на них присутствовало совсем малое количество людей, поскольку близких родственников, в том числе и официального спутника жизни, у нее не было. Светлана Борисовна была не в силах присутствовать на проводах своей возлюбленной в последний путь. После того, как ей лично сообщил о смерти Ольги завуч — тот самый Олег Анатольевич, который в тот момент, когда с его уст сорвались страшные слова о кончине преподавательницы химии, вовсе не был преисполнен скорбью, а напротив будто бы с издевкой натянул на свою мерзкую морду ехидную усмешку — Светлана смогла лишь на негнущихся ногах добраться до кабинета директора, надеясь найти в лице своей второй любовницы поддержку, и сообщить Оксане о смерти Ольги. Несмотря на то, что за секунду до того, как она вошла в кабинет директора, ей катастрофически, как глоток свежего воздуха, требовалась хоть мало-мальская поддержка от кого угодно, после того, как дрожащим — скорее от невозможности осознать, что произносимое ей правда, а не от какого-либо волнения — голосом она смогла вслух произнести эти слова, которые она сама слышала словно через толщу воды, и увидела как в потрясении вытянулось лицо Оксаны, внутри нее как будто бы оборвалась последняя тоненькая ниточка, на которой висела уже совершенно неощутимая хрупкая надежда. Осознание произошедшего полностью накрыло ее и не отпустило ни к дню похорон, ни дальше по прошествии времени. Светлана дни напролет проводила в собственной, уже изрядно помятой и грязной, постели, изредка находя в себе силы встать с нее, чтобы совершить банальные рутинные действия, которые с легкостью даются любому здоровому человеку. Сказать, что все эти дни в ее мыслях была лишь Ольга и ее ужасная смерть — значило бы солгать. Как бы не было романтично представлять страдания женщины по своей бесславно погибшей возлюбленной, на деле все было гораздо прозаичнее. Ее голова была пуста, подсознание просто отвергало всю информацию, реагируя на стресс именно таким способом. Это началось практически с того дня, как Светлана узнала эту новость. В тот роковой день и следующий после него она жила как-то на автомате. Она явилась в школу, но уроки, проводимые ей, не были похожи на классические уроки физики, где всегда была строгая дисциплина. Ученики галдели, баловались и в принципе позволяли себе делать все, что им взбредет в голову. Но Светлане Борисовне не было до этого абсолютно никакого дела. Она не пыталась вбить в голову бестолковым старшеклассникам новый материал, а отделывалась от них какими-нибудь заданиями. Ее раздражал любой звук и любое движение со стороны кого угодно, если это выдергивало ее из мрачных раздумий в реальный, чересчур суетливый и шумный, бренный мир. — Светлана Борисовна, а третье делать? — раздался откуда-то из глубины класса робкий голос ученика. Светлана встрепенулась, машинально схватила со стола какую-то бумажку, тут же скомкав ее в кулаке. Осознав, что она находится в школе на собственном же уроке, она в сердцах воскликнула, отбрасывая в сторону смятую бумажку: — К черту третье! В этом, случайно вырвавшемся возгласе отчетливо слышался некий крик о помощи, беспомощность и беззащитность перед жестоким миром. Ученик, который задал этот вопрос виновато потупил взгляд в тетрадку, испугавшись такой реакции, а какая-то девочка со второй парты аж взвизгнула от умиления — ей реакция учительницы напротив показалась отчего-то чрезвычайно трогательной. *** Тем временем дела у Оксаны Евгеньевной, так же переживающей эту ужасную потерю, обстояли совсем иначе. Дома с момента раскрытия их — ее, Светланы и теперь уже почившей Ольги — она не появлялась — мужу в глаза смотреть совершенно не хотелось, поэтому она была вынуждена снимать номера в пригородных мотелях на последние деньги, оставшиеся с зарплаты директора. В одном из таких мотелей она к своей неожиданности и встретила Олега Анатольевича. Тот провожал в один из номеров какую-то миловидную девушку, явно изо всех сил пытаясь строить из себя галантного джентльмена, но его похотливый, почти животный взгляд, и мерзкая ухмылочка выдавали его истинные намерения. Девушка же в свою очередь была изрядно подвыпившей, поэтому логично было предположить, что ей уже абсолютно все равно, кем является ее случайный спутник. Оксана Евгеньевна, едва завидев эту парочку и безошибочно узнав в неуклюжей фигуре своего коллегу, выругалась сквозь зубы, но стоило им пересечься, как она натянула елейную улыбочку и как ни в чем не бывало прошла в свой номер. Ей не повезло. Их с Олегом номера разделяла лишь стена, которая была сделана как будто бы из картона. Ей полночи пришлось слушать громкие стоны, которые говорили сами за себя о том, что происходит за стеной. Оксане было слишком мерзко представлять, чем конкретно занимается Олег Анатольевич с бедной девушкой, поэтому она изо всех сил пыталась чем-то занять свой разум. К ее же собственному раздражению в голову лезли мысли исключительно о Светлане и Ольге. Причем даже не о смерти последней или недавнем инциденте, а напротив в голове яркими картинками вспыхивали воспоминания о наиболее счастливых моментах, проведенных совместно со Светланой и Ольгой. На удивление мысли эти не были пропитаны некой меланхолией, а вызывали у Оксаны какую-то непонятную ей самой неприязнь. Заняв себя анализом последних событий и собственной эмоциональной реакции на них, она не заметила, как раздражающие звуки за стенкой стихли и воцарилась тишина, от которой даже начинало звенеть в ушах. Осознав, что теперь, когда она взбудоражила собственное сознание отнюдь не приятными размышлениями, заснуть точно не удастся, а утро уже вступало в свои права, озаряя маленький номер слегка мутноватыми, то ли от подернутого легкой дымкой воздуха, то ли от грязных разводов на стекле окна, лучами восходящего солнца. Оксана с трудом встала с помятой постели, разминая затекшие суставы, и вышла из осточертевшего за эту беспокойную ночь помещения, чтобы хоть как-то сменить обстановку, прогуливаясь по пустым узким коридорам. Но фортуна все еще не хотела поворачиваться к ней: только стоило ей аккуратно прикрыть дверь своего номера, как она столкнулась с изрядно потрепанным Олегом Анатольевичем, который также непонятно для чего шарахался в коридоре мотеля в такую рань. Они неловко поздоровались и отчего-то замерли, хотя для обоих наиболее оптимальным решением было бы поскорее ретироваться подальше друг от друга. Но Олег Анатольевич, видимо на правах человека, который склонен придерживаться девиза: «никогда не сдавайся, позорься до конца», зачем-то промямлил: — У меня сегодня жаркая ночка была, устал ужасно, — отчего-то оправдывающимся тоном сказал он, вероятно лишь для того, чтобы заполнить затянувшуюся паузу, что уж говорить о том, что получилось у него это из рук вон плохо. Оксана понимающе покивала, моля Господа лишь о том, чтобы эти моральные пытки в лице мерзкого для нее завуча закончились, но видимо Он решил отыграться на ней за все, совершенные ею грехи, поэтому Олег продолжил свою нелепую речь: — А можно мне зайти? — вдруг умоляющим тоном произнес он, — мы бы посидели, пообсуждали, что же мы как не родные? Оксана на это лишь тяжко вздохнула, давно догадавшись, что завуч был изрядно подвыпившим, и скрепя сердце приоткрыла дверь, этим жестом приглашая войти. Олег Анатольевич неуклюже протиснулся в дверной проем и сел на краешек одиноко стоящей кровати, сначала дождавшись, когда сядет Оксана. — Я ведь вижу, что у тебя какие-то проблемы, — вновь взял инициативу вести диалог он. Оксана бросила на него взгляд полный ненависти, а затем, закрыв лицо руками, истерически засмеялась, изредка всхлипывая, будто она рыдала, сбивая тем самым завуча, который был абсолютным профаном в области понимания чужих эмоций, с толку. Он лишь наблюдал с интересом ученого за неожиданной истерикой, сам ничего не испытывая никаких чувств по этому поводу. Но стоило Оксане Евгеньевне успокоиться, как он вплотную приблизился к ней и, приобняв одной рукой, стараясь вложить в этот жест всю нежность, на которую он вообще был способен, коснулся ее губ своими, тут же бесцеремонно углубляя поцелуй. Оксана поморщилась от того, как неприятно кололась его неопрятная щетина, но открыто гневной реакции не было. То ли у нее просто не было никаких сил после бессонной ночи конкретно в данный момент, то ли она не видела смысла как-то идти против событий, вещей, людей, которые ей посылала судьба, что бы они в ее жизнь не приносили, ей было все равно, как она будет проживать свои дальнейшие дни. В любом случае, на счастье, наверняка, все еще плохо соображающего, а поэтому и позволяющего себе слишком много, Олега Анатольевича она не выказывала никакого сопротивления, что в его понимании было знаком того, что она дает зеленый свет на любые действия. Он какими-то деревянными неловкими движениями повалил на кровать в горизонтальное положение, нависая над ней, как тучи за окном грозно нависали над местностью, не предвещая ничего хорошего — солнце успело показать свои лучи лишь на пару мгновений раннего утра, теперь же небо выглядело мрачно и угрожающе, словно всем своим видом говоря, что стоит ожидать чего-то очень нехорошего. Оксана все еще никак не реагировала и даже мысль о том, что с ней, очевидно, собираются сделать не вызывала страха, лишь какую-то неприязнь, скорее, к самой себе. Она подумала, что факт того, что Олег Анатольевич хотя бы пока старается не срываться и как-никак держит себя в руках, и его движения не грубы и резки, даже раздражает ее, ей противно и хочется, чтобы все поскорее закончилось, но время тянется невыносимо медленно, как карамельная нуга в конфетах, неприятно налипая на зубах. Олег Анатольевич тем временем снимал с них обоих одежду, с какой-то странной очередностью — то с себя, то с нее. Через приоткрытую щелку форточки в номер проник холодящий ветерок, который прошелся по полуобнаженному телу женщины, вызывая легкие мурашки и сдавленный стон от неприятных ощущений. Олег же воспринял этот звук как одобрение своих действий и, улыбнувшись своим мыслям, будто бы довольствуясь самим собой, продолжил стаскивать с Оксаны оставшиеся на ней предметы одежды — сам он уже был полностью нагим, — при этом неумело оглаживая какие-то части ее тела, свято веря, что тем самым доставляет ей удовольствие. Закончив с действами, которые было даже сложно назвать прелюдиями, Олег, не заботясь о смазке или какой-либо подготовке, вошел в безвольно лежащую Оксану. От неожиданности и малоприятных, честно говоря, ощущений она рвано вздохнула и тихонько всхлипнуло, что Олегом снова было принято за стон наслаждения. В ее голове промелькнула мысль, позаботился ли завуч о контрацепции, но возникать и прерывать акт, хотя бы, чтобы лишний раз не злить мужчину от греха подальше, было просто-напросто неохота, поэтому Оксане оставалось лишь надеяться на благоразумие партнера. За окном послышался стук первых капель пока только накрапывающего дождя, но судя по тому, что шум на улице постепенно разрастался, в ближайшее время ждать окончания еще лишь намечающегося светопреставления не следовало. Пока Олег усердно пыхтел над бездвижным телом директрисы, Оксана погружалась в собственные размышления все глубже и глубже, словно они безжалостно затягивали ее, как вязкое болото затягивает своих жертв, не давая им шанса на спасение. Естественно, мысли ее все так же продолжали крутиться вокруг того, что являлось частью ее жизни в последнее время. То есть, она бесповоротно возвращалась к воспоминаниям о том, совершенно коротком, коротком настолько, что его даже нельзя назвать полноценным эпизодом жизни, отрезке времени, когда Оксана имела счастье коротать время со Светланой и с Ольгой. А любила ли она их одинаково? Или же любовь к каждой из этих женщин была хоть и одинаково сильной, но сама в своем проявлении кардинально отличалась. За окном неожиданно сверкает молния и за ней следом как-то запоздало раздается жуткий раскат грома. Но Оксана дергается и сжимается от неприятных ощущений не из-за этого: именно в этот момент она почувствовала, как внутри нее разлилась какая-то горячая жидкость, да и, бросив взгляд на Олега Анатольевича, по одному лишь его виду можно было понять — мучительный процесс наконец закончился. «Значит, все-таки барьерную контрацепцию он не использовал» — единственное, о чем успела подумать женщина перед тем, как забыться: пренеприятнейший процесс выжал из нее все соки, забрав как моральные, так и физические силы, даже несмотря на то, что по сути никакого активного участия она в нем не принимала. Оставалось лишь теплить надежды о том, что последствий в виде каких-либо малоприятных заболеваний или, Боже упаси, ребенка произошедшее за собой не повлечет. *** Спустя около двух с половиной, или что-то вроде того, недель Оксана сидела на крышке унитаза в туалете съемной квартиры — документы на развод еще не были поданы, но и она, и Михаил прекрасно понимали, что у них как у семьи будущего нет, да и после всего того, что пришлось пережить Оксане, у нее просто не было никаких ментальных сил на поддерживание хоть каких-то связей, а тем более совместного проживания, с почти уже бывшим мужем — и, неверяще вытаращив глаза, безумно прожигала взглядом небольшую бумажную полосочку, на которой в свою очередь обозначились две красные полоски — одна яркая и четкая, другая побледнее, но сомневаться в ее наличии так же не стоило. Несомненно, Оксана осознавала все риски, которые влекло за собой то безрассудное подчинение в такой странной ситуации и в принципе решение бросить все на произвол судьбы. Но сейчас, когда проблема предстала как никогда реальной, у Оксаны мысли в голове не то что спутались воедино, представляя собой некий комок, из которого нельзя было вычленить хоть что-то вразумительное, а в ней просто царила пустота, будто в мозге кто-то прожег дыру. Директриса зло отбросила несчастный тест на беременность куда-то в сторону, рвано вздохнула несколько раз, пытаясь подобной гимнастикой успокоиться и привести саму себя в чувства. Выйдя из санузла, она пару раз обошла квартиру широкой и быстрой поступью — столь неожиданная новость одарила ее большим количеством негативной энергии, которую теперь было необходимо выпустить хоть часть ее с помощью какой-либо физической активности. Остановившись где-то в коридоре, рядом с входной дверью, где, несмотря на то, что вся квартира была залита ярким солнечным светом, льющимся через незашторенное окно, была темная зона, и Оксана, которой все-таки удалось привести свои чувства в порядок, невольно подметила, что в этом положении она оказалась будто бы отделенной от остального светлого мира, оставшись в своей жизни, которая представляла собой скорее непроглядную темноту, нежели что-то светлое. Вновь обретя способность мыслить логически и даже в какой-то степени холодно, не поддаваясь чувствам и не принимая никаких импульсивных решений, Оксана принялась прокручивать все возможные сюжеты ее дальнейшей жизни в сложившейся ситуации. *** Оксана сидела в коридоре женской консультации, нервно сжимая в руках направление на аборт. На размышления о принятии решения о судьбе еще неродившегося ребенка она потратила слишком много выбора, потому что всякий раз, когда она задумывалась о прерывании беременности, ее начинало невыносимо терзать изнутри какое-то необъяснимое чувство. Несмотря на то, что всю свою жизнь она была уверена в том, что логика и холодная расчетливость у нее господствуют над чувствами, на этот раз они ее подводили, из-за чего она никак не могла перейти Рубикон. И сейчас, когда срок был уже весьма внушительным — десятая неделя, — делать медикаментозный аборт было слишком поздно, а так как вакуумная аспирация была женщине противопоказана, поэтому сейчас она была вынуждена сидеть в помещении абортария как на иголках, ожидая своей очереди и готовясь хотя бы морально лечь под нож. Внезапно в голову пришла мысль о том, что Михаил не одобрил бы это решение, и Оксана удивилась сама себе: кого вообще в такой стрессовой ситуации будет волновать, что бы подумал бывший муж. В операционной Оксану встретила весьма милая женщина средних лет, представившаяся Еленой Юрьевной. Она, дружелюбно улыбаясь, мягко объяснила, как будет проходить операция, что после нее придется какое-то время находиться под наблюдением специалистов, желательно в стационаре, но стоило речи зайти о возможных последствиях процедуры, лицо ее помрачнело и даже говорить она стала как будто бы на тон ниже. У и так неслабо нервничавшей Оксаны от такой неожиданной перемены настроения оперирующего врача создалось впечатление, что и в самом помещение как-то резко почернело, а Елена вещает ей какие-то жуткие тайны, что до сих пор не были известны Оксане, хоть говорила та пока лишь о негативных для здоровья последствиях хирургического аборта. — Ребенок, ведь, будет сниться тебе, ходить за тобой всю оставшуюся твою жизнь, — огорченно вздыхая вдруг добавила Елена уже когда Оксана приняла соответствующее для предстоящей операции положение и надевая ей на лицо ингаляционную маску, с помощью которой применялся общий наркоз. *** А что же тем временем отец Михаил? Разве легко может даться религиозному человеку информация о том, что его благоверная изменяет ему с женщиной, причем сразу с двумя? Навряд ли Михаил задумывался об этом и такое безразличие именно к факту наличия гомосексуальных отношений, которыми грешил один из наиболее близких ему людей, было вполне объяснимым. Михаил всегда чувствовал, что к своему полу его влечет чуть сильнее, чем к противоположному, но отрицать свое влечение к женщинам он точно бы не стал, поэтому уличать его в неискренности по отношению к уже бывшей жене было бы неправильно. Естественно, будучи человеком, верным своим идеалам, вера во Христа точно так же не была какой-то фальшивкой и, что кажется естественным для человека православного, влечение к мужескому полу Михаил пытался игнорировать. И, стоит отдать ему должное, это получалось весьма неплохо и никак не тяготило священника. В том, что однажды ему было трудно сдержать порыв страсти по отношению к своему молоденькому коллеге было скорее следствием как раз-таки подавление по юности романтического и сексуального влечения к мужчинам, чем неудовлетворенности своей супругой. Как бы то ни было, грех блуда за ним был, и когда он застал свою жену за изменой, его испугал тот факт, что ее тайна была так быстро рассекречена: он впоследствии узнал, что отношения Оксаны, Светланы и Ольги длились от силы пару месяцев. Когда ему довелось собственными глазами увидеть тот самый процесс, который беззастенчиво осуществляли женщины прямо на рабочем месте, в кабинете физики, первой мыслью Михаила было осознание, что будь он менее осторожен, его могла постигнуть та же участь, что и горе-любовниц. Осознание этого заставило мир покачнуться, во всяком случае в его глазах; в ушах зазвенело, и он самым натуральным образом рухнул в обморок. Кроме того, его поразил факт того, что судьба свела именно их двоих — людей, имеющих гомосексуальные наклонности. Но по поводу разрыва отношений с женой, а после раскрытия ее измены такой исход был неизбежен, он практически не испытывал каких-то негативных чувств. Конечно, была толика сожаления, поскольку их брак действительно можно было назвать если и не счастливым, то успешным союзом, каждая сторона которого была довольна совместной жизнью. А отношения с тем самым молодым коллегой, которые длились уже около года, честно говоря, были весьма странными, и назвать их комфортными не повернулся бы язык. *** Отец Андрей — молодой иерей — служил в другом храме, нежели отец Михаил, но в силу профессии пересекаться им приходилось, и не раз. Встреча же, которая изменила их отношения, да и в принципе всю жизнь двух мужчин развернула на сто восемьдесят градусов, произошла совершенно случайно. Мужчинам суждено было встретиться в городском парке. Была поздняя осень, но не настолько поздняя, чтобы выпал снег или хотя бы начались заморозки. Под ногами было месиво из опавших листьев, в которое их превратили многочисленные дожди, да и сам воздух был пропитан влагой и неприятным холодом приближающейся зимы. Михаил шел по узкой тропинке парка дабы сократить путь до своего дома настолько, насколько это вообще возможно. Пару раз впопыхах он умудрился споткнуться о так некстати валявшиеся под ногами коряги или массивные камни и чуть не полететь носом вниз. Навряд ли его лицо при этом сильно бы пострадало, но валяться в осенней грязи было бы таким себе удовольствием. Поэтому после этого он принялся усердно смотреть себе под ноги, стараясь не пропустить даже незначительное препятствие на пути. Следующим же препятствием, с которым ему довелось столкнуться, были чьи-то ноги, обутые в элегантные мужские ботинки. Подняв взгляд, он увидел человека, в котором спустя пару секунд неловкого молчания признал своего коллегу — иерея Андрея. Сдержанно улыбнувшись друг другу, они поздоровались и, казалось, должны были разойтись кто куда, но Андрей неожиданно, во всяком случае для Михаила, остановился и тихим мягким голосом спросил, даже как будто бы попросил: — Могу ли я проводить вас, составить компанию? — тем не менее тон его нельзя было охарактеризовать как неуверенный, смущенный или неловкий, поэтому уловить какой-либо подтекст — если он вообще присутствовал в его словах — было сложно, — я задержался здесь, было бы тоскливо возвращаться одному, — пояснил он, тем самым вводя Михаила в заблуждение еще больше. Неудивительно, что такое поведение показалось Михаилу не то чтобы совсем странным, — желания да и веских причин сомневаться в психическом здоровье коллеги не было — скорее весьма непредсказуемым и, наверное, именно от эффекта неожиданности Михаил реагировал как-то заторможенно. Естественно, поводов отказать Андрею не было, да и обидеть человека, если что, не хотелось, тем более чья-нибудь компания сейчас точно бы не обременила, поэтому, чуть помедлив, ни о чем в принципе в эти секунды не раздумывая, Михаил кивнул и развернулся, немым жестом приглашая следовать с ним. На удивление, они молчали. Вот это действительно было странно, поскольку от внезапно навязавшегося тебе в спутники человека ожидаешь безудержной болтовни или, как минимум, желания обсудить что-либо, которое Андрей никак не выражал. Да и непонятно было, зачем ему было ни с того, ни с сего провожать невесть куда далеко не самого близкого знакомого. Очень быстро эти, весьма, надо сказать, обоснованные, размышления ушли в другое русло. Несколько параноидная натура Михаила стала подбрасывать ему мысли о том, что Андрей, очевидно, затеял все это имея какие-то цели. В воображении стали воспроизводиться картинки интимного содержания, и Михаил подозрительно косился на беспечно идущего рядом Андрея, представляя сцены, которые точно оказались бы последними в списке того, что одобряет церковь, если бы вообще попали в этот список. Мозг сегодня у Михаила работал не прекращая, а мысли скакали, как взбесившиеся чертенята, поэтому ему предстояло удивиться работе собственного мышления, когда он осознал, что уже несколько минут фантазирует о сексе с человеком, который прямо сейчас идет рядом с ним. Естественно, спутник его никак не мог догадаться о происходящем в голове Михаила, поэтому, судорожно вздохнув пару раз, стараясь унять легкое возбуждение, он, весьма удачно, следует заметить, борясь с обуревавшими его разум мыслями, пытаясь отвлечься на что-то во внешнем море (и следя за тем, чтобы этим чем-то не оказался статный молодой иерей Андрей). Дошли они до дома Михаила без каких-то недоразумений и даже без неловкости, которая обычно так и норовила возникнуть в подобного рода ситуациях. Остановившись рядом с подъездом дома старшего священника, Андрей замялся, видимо желая что-то сказать. Михаил, видя его неуверенность, решил сам прервать молчание, грозившее действительно стать неловким: — Вы, наверное, хотели о чем-то поговорить? — спрашивает он, внутри глупо надеясь, что тот сейчас отрицательно помотает головой и уйдет восвояси — находиться на улице рядом с объектом внезапного сексуального вожделения с каждой секундой становилось все более невыносимо. — Я ведь знаю, о чем вы думаете и чего вы хотите, — выдает Андрей тихим и не особо уверенным голосом, глядя на Михаила исподлобья, словно на что-то обиделся. — И о чем же я думаю? — обескураженно разводит руками Михаил, опешив и не особо понимая, к чему ведет Андрей. — У меня дар, я вижу, что чувствуют другие люди, — медленно и все так же тихо говорил иерей, проигнорировав вопрос Михаила. — Успокойтесь, вы не в себе, — все так же непонимающе бормотал священник, пытаясь успокоить скорее себя, нежели своего спутника. — Вы ведь этого хотите, вы хотите этого, я знаю, вам не стоит скрывать, — повторял Андрей, как заведенный, он слегка покраснел и зрачки его расширились, но смотрел он в сторону, а не на своего потенциального собеседника — честно говоря, Михаил уже даже не был уверен, были ли эти слова обращены к нему. Андрей тем временем, очевидно так и не совладав со своим полусумасшедшим состоянием, воровато оглянулся, будто мог найтись человек, который пристально наблюдал бы за со стороны не выходящей из ряда вон беседой двух мужчин, но вокруг не было ни души, лишь по двору носился неприятно пронизывающий осенний ветер. Пользуясь растерянностью и некоторой заторможенностью вследствие замешательства и невозможности как-либо трактовать происходящее в настоящий момент отца Михаила, Андрей стремительно перевел взгляд на него и в мгновение ока сократил между ними расстояние. Не успел Михаил опомниться и хотя бы попытаться оказать какое-никакое сопротивление, как его губы уже нещадно терзали, имитируя поцелуй, параллельно с этим грубо вдавливая его в кирпичную стену жилого дома. Видимо, здравомыслие также покинуло и Михаила, или же это пугающее безумие передавалось воздушно-капельным путем, но единственное, что в эти мгновения успело мимолетом проскочить на задворках сознания, так это мысль о том, что на рубашке его наверняка останутся следы от отнюдь не кристально чистой стены, которая содержала в себе даже некое иррациональное отчаяние, — следующим было осознание собственного возбуждение и практически появившееся сразу после него ощущение чужого. Спустя какие-то мгновения, которые нельзя было назвать короткими или напротив бесконечно длинными, которые в принципе нельзя подогнать ни под одну единицу измерения времени, были какими-то смазанными и неуклюжими что ли. Как в тумане Михаил открывает дверь подъезда и, полностью взяв инициативу на себя, тянет за шиворот Андрея, как кошка-мать тащит за шкирку нашкодившего котенка, и вперемешку с нелепыми попытками того то ли поцеловать, то ли укусить, это сравнение ощущается еще менее сексуальным, но Михаил упорно продолжает путь к своей квартире с вполне очевидными намерениям, лишь как-то бессознательно моля Бога о том, чтобы не встретить никого — видок у них обоих был тот еще, не нужно было смотреть на себя со стороны, чтобы понять это. У Михаила весь мир как-то плыл в глазах, пока он тщетно пытался вставить ключ в замочную скважину двери своей квартиры, пока Андрей повис на нем всем весом своего тела, по ощущениям вообще превратившись в какую-то бесформенную и безвольную субстанцию. Наконец, справившись с замком мужчины ввалились в квартиру и, успев лишь прикрыть дверь, Михаил с животным рыком начал бесцеремонно и беспорядочно освобождать Андрея от предметов одежды. Честно говоря, за все время своей половой жизни Михаил не мог припомнить, чтобы одна лишь перспектива секса с каким-либо человеком дурманила бы его сознание так же, как сейчас. Они больше не произнесли ни слова, даже распределения ролей как такового не было. Михаил, ведомый поистине звериными инстинктами, попросту завалил Андрея на двуспальную кровать, на которой до этого дня кроме него самого имела право пребывать лишь его жена. Где-то на задворках сознания Михаилом отчего-то руководило желание того, чтобы этот акт совокупления принес его изначальному инициатору только боль и страдания, чтобы об удовольствии и не шло и речи. Сознание отчаянно пыталось пропихнуть ему мысль о том, что все, что уже происходит и будет прямо сейчас происходить является не только изменой, но и грехом содомским, и поэтому все естество Михаила было сосредоточено на том, чтобы причинить хоть какие-то страдания другому, раз уж он сам страдает духовно. Кое-как справившись с одеждой и на ощупь найдя валявшиеся где-то неподалеку с кроватью смазку (правда, для вагинального секса) и одинокий, к счастью неиспользованный, презерватив, Михаил, натянув его на свой дано уже пребывающий в возбужденном состоянии член и сверху обильно полив смазкой, зажал своей рукой рот Андрею, не желая слышать его никогда более, резко начал входить без какой-либо подготовки. Поморщившись от все-таки донесшегося до его слуха болезненного стона, он начал размеренно двигаться, нетерпеливо набирая темп. *** То, что было между Андреем и Михаилом после их спонтанного сумасшедшего и неожиданного первого раза и в принципе есть и сейчас, нельзя назвать отношениями. Отношениями, в которых партнерами уважались какие-либо интересы друг друга как минимум, а в идеале, конечно же, партнерам не было безразлично на личность друг друга. И если Михаила вполне устраивало такое положение дел, и на удивление он даже не испытывал душевных терзаний от факта греховности этого положения, то Андрей чувствовал себя бесплатной версией мальчика на одну ночь, только с очень уж растянувшейся ночью. Михаил всегда выглядел и в принципе, как оказалось, являлся невероятно самодостаточным человеком. Андрея, которому, наверное, на протяжении всей жизни была необходима некая опора и пример для подражания, вероятно это в нем и привлекло. И хоть Андрей был рукоположен в священники, а значит и жена у него была, та отчего-то тоже никогда не была заинтересована в личных качествах своего мужа, в его некой индивидуальности. Оттого он и искал отчаянно человека, в котором ему не будет необходимо постоянно искать себя или напротив заглушать в себе какие-то особенности, лишь бы никому не помешать индивидуальностью своей личности. Он сам себе не мог объяснить, почему ему вдруг почудилось, что именно Михаил примет его, как бы банально и сопливо это не звучало, таким, какой он есть., но, наверное, некая бросающаяся в глаза независимость, от чужих мнений в частности, и заставили несчастного молодого иерея поверить в это. Сам факт, что на деле ничего подобного Андрей не получил, не стал каким-то неожиданным, ошеломляющим, скорее, разочаровывающим. Удивительно было и то, что какие-никакие отношения у них все же завязались, а не закончилось все это недоразумение тем первым сумбурным и неприятным для обоих сексом. Но отношения эти, очевидно, лишь усугубили эмоциональное состояние Андрея. Если раньше, он чувствовал себя то ли каким-то не таким, как другие, то ли в принципе никаким, не чувствовал связи с внешним миром, то теперь он не ощущал и связи с самим собой. Андрей уже даже не пытался заниматься каким-то самоанализом, поисками своего внутреннего «я». Каждая встреча с Михаилом, цель которой всегда заключалась исключительно в низменных утехах, прибавляла в душе его все больше тяжести и отрешенности от мира, все глубже вдавливала его куда-то под землю, но и долгие перерывы между встречами этими так же не приносили ничего хорошего, отсутствие Михаила в его жизни не залечивало раны души, а лишь приносило ощущение несколько мазохистской ломки. Их отношения, если этот термин все же будет уместен никак не развивались, но при этом не угасали, они тянулись ровной нитью, которая словно проходила через израненное сердце Андрея, причиняя собой еще больше боли, все их встречи были до того одинаковы, — одинаково унизительны, — что просто-напросто сводили с ума, заставляя провалиться в бесовской омут абсолютного безумия. Тем не менее даже такие отношения достигли точки кипения, даже им была уготована персональная кульминация. *** Андрей плутал по ничем не отличающемуся от других универсаму, машинально забрасывая в корзину давно выученный список необходимых продуктов и предметов. Но проходя мимо полки, заставленной различными средствами ухода за собой, его взгляд привлекли внимание бутыльки с красками для волос вырвиглазных цветов: неоново-розовый, цвет морской волны, красный, носивший название «кровавая Мэри»… Желая отвлечься от пустоты в голове, Андрей сосредоточил свои мысли на причинах, по которым люди могут добровольно уродовать себя, перекрашивая волосы в такие цвета. Сам по себе напрашивающийся вывод о том, что чем-то подобным будут заниматься лишь глупенькие девочки раннего подросткового возраста, всеми силами желая выделиться и отделиться от так называемой серой массы, не удовлетворял священника, поскольку казался настолько очевидным и неглубоким, что попросту не мог быть правдой. Но ничего другого он выдумать не мог. «Если такой весьма странный этап уродования своей прекрасной, созданной Творцом, внешности проходят многие люди в процессе становления себя как личности, — рассуждал Андрей, — то, может, этот метод познания себя не так уж и глуп? Мы, к сожалению или к счастью, живем в материальном мире, и тело наше проходит весь наш жизненный путь вместе с душой, так, может, подобные эксперименты действительно дают какой-то полезный в том числе и для души эффект?» За этими размышлениями он как бы на автомате взял в руки один из флакончиков краски красного, то ли как чистая благородная кровь, то ли как наваристый борщ, цвета и, скользнул по нему взглядом. Увидев, надпись, гласившую, что цвет возьмется лишь на светлых или осветленных волосах, Андрей, обладая черными, как непроглядная тьма вечерних осенних российских дворов, идя по которым ты вынужден вздрагивать от каждого шороха, опасаясь за сохранность как своей жизни, так и невинности, и слушать пьяные восклицания не особо политкорректных людей, констатирующие: «темно, как у негра в жопе», взял, стоящий на соседней полке осветлитель для волос, с упаковки которого улыбалась длинноволосая блондинка, демонстрирующая шевелюру светлых и ничуть не испорченных волос. Положив оба товара в и без того до предела наполненную корзину, иерей, видимо совершенно не отдавая отчет своим действиям двинулся в противоположную сторону магазина — отделу со спиртными напитками. Захватив еще пару бутылочек пива, по всей видимости полностью вжившись в роль этакой пубертатной язвы, Андрей наконец отправился на кассу. Литургия, состоявшаяся на следующий день в храме, где служил отец Андрей, вошла бы в историю, если бы летописи писали по сей день. Прихожане и без того всю службу осуждающе перешептывались, ослепленные красной макушкой священнослужителя, игнорируя даже то, что разговаривающим в храме посылаются скорби, но произошедшее на проповеди заставило некоторых усомниться в собственном рассудке, не желая принимать, что все, что им суждено лицезреть — реально. Не каждый день ведь будешь иметь честь наблюдать, как священник с термоядерно-красными волосами кричит срывающимся голосом, беспорядочно размахивая руками: «я пидорас и извиняться за это не буду!» Болтающийся на его груди крест, да и церковная обстановка выглядели при этом каким-то дешевыми издевательскими декорациями. Некоторые, особенно подверженные магическому мышлению, старушки начинали шокировано утверждать, что сам Антихрист спустился на землю и вот уже скоро настанет час Страшного Суда, а иные присутствующие наоборот обеспокоенно вслушивались в несвязную, похожую на лихорадочный бред речь, в которой наиболее часто проскальзывало имя знакомого многим отца Михаила в контексте ну уж совсем не богоугодном. Отца Андрея, а позже и отца Михаила, лишили священнического сана, а первого жена, которой не повезло побывать на той злополучной Литургии, вообще посчитала нужным отправить в психо-неврологический диспансер на принудительное лечение. В столь краткий срок были разрушены две семьи, один союз и убиты души многих людей. Но это не станет для кого-то уроком, поскольку каждый решит сам для себя, что послужило причиной такой печальной череды событий: Божий промысел, человеческая глупость, человеческая греховность, проделки врага рода человеческого, всеобъемлющая гомофобия, которая никак не покинет сознание многих, или же все это является простой вереницей событий маленького людского мирка, что ничтожна в сравнении масштабов вселенной. *** Ольга Николаевна стояла, облокотившись на перила моста, являющегося переходом с одной стороны железнодорожных путей на другой. Она мечтательно улыбалась, щуря глаза от все еще приятно согревающего осеннего солнышка. Атмосфера вокруг заставляла ее почувствовать себя поистине счастливой. Для нее этот мост станет переходом из нашего мира в мир иной… Вдали послышался гудок приближающегося поезда. Пора.