Песок в часах

[Петербург] Сережа улыбается ему, неожиданно показывая мелкий скол на левом резце, и рассыпая по плечам тускло-рыжие волосы. Слишком темные. Олег помнит их гораздо светлее, яркими медными нитями, блестящими на солнце. Но понять, что не так, у него не получается. Узкая рука накрывает его пах, бесцеремонно оглаживает снизу вверх, прижимая основанием ладони. Возбуждение тупое и неприятное, не приносящее никакого эмоционального подъема, а только затуманивающее мозги. – Олег, – произносит Сережа. И встревоженный резкий голос тоже не вяжется с двусмысленной улыбкой. – Олег! – во второй раз Сережа не церемонится, отвешивая ему полноценную пощечину. Сон рассеивается, оставляя глухое ощущение беспочвенной паники. Реагировать на неё надо привычным военным манером – по крайней мере, тело решает задачу именно так. – Отпусти меня, придурок! – Сережа под ним – горячий, слабо сопротивляющийся, кажется всерьез напуганным. – Тихо-тихо-тихо-всë-я-проснулся, – сплошным речитативом выговаривает Олег ему в лицо. Зажимает большим и указательным пальцем нижнюю челюсть. Сережа предсказуемо ощеривается как мелкий хищный зверек. У него неровные передние зубы, но это с детства. Больше ничего. И волосы гораздо короче, давно уже не полощутся по плечам. – Напомни, кто из нас тут не дружит с головой? – он уже спокойнее выдергивается из хватки, и пытается столкнуть Олега с себя. – По очереди? Сегодня будет мой день. Столкнуть себя он все-таки позволяет, тут же притягивая Сережу к себе, спиной к груди, чтобы зарыться носом в пряди, пронзительно пахнущие шампунем. Почему-то Сережа моет их перед сном, даже прекрасно понимая, что к утру проснется безбожно встрепанным. Олегу нравится. Вкусы, запахи, тактильные ощущения, одинаковые изо дня в день, входящие в привычку, создают хрупкое ощущение стабильности. – Уж прости за потасканную шутку, но всё-таки там пистолет, или ты настолько рад меня видеть? – Что?.. Олег смутно помнит, что пистолет остался вчера где-то в гостиной. – Олег, у тебя стоит, нахрен. Мы собираемся поговорить о том, что тебе снятся кошмары, от которых у тебя стоит? – Не сейчас, – он старается произнести это как можно мягче, и отодвигается от Сережи, чтобы прикасаться только к плечам. Но тот и сам уже выворачивается из-под руки, злобно фыркнув. – Отлично, тогда я собираюсь почистить зубы. ★ [Петербург] После всего адского дерьма, что между ними произошло, и что произошло с ними, просто сидеть на кухне и пялиться на остывающий чай уже кажется недостижимой утопией. Сережа читает что-то в телефоне, пристроив его поверх открытой сахарницы, и одновременно кромсает на тонкие ломтики сыр. Это немного напрягает, но Олег старательно не задергивает его по мелочам. – Да твою же мать! Вздрагивают они почти синхронно. Сережа встряхивает кистью, роняя с пальца несколько капель крови. Олег панически вскакивает, чудом не опрокинув свою чашку. – Эй. Капля крови прочерчивает дорожку от кисти до локтя и срывается на пол. Рискует запачкать футболку, но Сереже уже все равно. Он уже нашел более интересный объект своему вниманию, чем футболка или новостная лента в смартфоне. – Эй, я хочу услышать, что происходит. – Ничего, – неубедительно врет Олег. На пол медленно срывается ещё одна капля. Истечь кровью Сереже едва ли грозит. – Ничего, – повторяет медленно и со вкусом. – Одно большое херово ничего. Просто отлично. На мелкий шантаж при помощи порезанного пальца Сережа, очевидно, не собирается размениваться. Как максимум Олег ждет не слишком цензурной отповеди, но Сережа, хватающийся за нож, чтобы полоснуть себе по запястью, не лезет ни в какие рамки его ожиданий. Впрочем, вышибить нож из рук Олег успевает чисто рефлекторно, реагируя, а не думая. – Извини. Но ты чуть не вскрыл себе вены. Он старается не заламывать руки слишком сильно, и Сережа пользуется моментом, чтобы попытаться ударить затылком по носу. Не получается. Этот приемчик Олег давно изучил. – Я похож, блядь, на человека, который вскрывает вены за завтраком? Отпусти. Отпустить его в любом случае пришлось бы. – В чем твоя проблема? – Сережа отодвигается от него, от оставшегося валяться на полу ножа, и даже на недорезанный сыр на всякий случай кидает враждебный взгляд. – А в чем моя проблема? – закрывается Олег. – В том, что ты охуел ещё в десятом классе, а я почему-то терплю это с тех самых пор. Подхватив телефон здоровой рукой, он стремительно выходит с кухни. Ждать, что он так легко остынет второй раз за утро, слишком наивно, и Олег утомленно закрывает лицо ладонями. ★ [Петербург] – Никогда не устану говорить, что у тебя нет вкуса. – Сережа почти сворачивается клубком вокруг планшета, растягивая фотографию и так и эдак, чтобы рассмотреть детали. – И даже не думай, что купив мне уродливую картину за мои же деньги, ты потрясающе изящно извинился. – Даже мысли такой не было, – заверяет Олег. Он с опасением смотрит на кое-как перевязанную руку, но решает не прикасаться, и начинает выпутывать из пледа всего остального Сережу. Первыми появляются ступни, одна отчетливо пытается пнуть в плечо, но Олег обхватывает лодыжку секундой раньше, и Сережа только бессильно вздрагивает. – Только по-быстрому, а не как вчера, – требует он. От подозрения, что ему может быть неприятно – больно? – было больно уже вчера? – подкатывает паническая тошнота. – Я люблю тебя, ты знаешь? Сережа над ним настороженно замирает, перестав возиться и излучать недовольство. – Олеж... Это уже реально пугает. Ты куда-то собрался? – Нет, – он мотает головой, а потом прижимается губами к полоске кожи между футболкой и пижамными штанами. – Никуда. Могу лечь на диване, если ты не высыпаешься. Сережа не отвечает. Его пальцы осторожно ложатся на шею, гладят, ласкают, не настаивают ни на чем, а только выдают нервное напряжение владельца. Сережа знает, что Олег не любит делать это. Даже смирился в какой-то момент, перестав пытаться развести на "выгодный бартер". Но сегодня такой отвратный день, что самое время изобразить для него хоть что-то приятное. Ступня, все еще одетая в теплый носок, теперь не пытается его оттолкнуть, а намекающе пинает пяткой между лопаток. – Это было очень грубо, – едва сдерживая улыбку комментирует Олег, прижимаясь губами уже ко внутренней поверхности бедра, но все еще не туда, куда нужно. – Да неужели? Отсоси, – Сережа отчетливо улыбается, это слышится в голосе, и Олег улыбается ему в ответ, не поднимая головы. ★ [Сирия] – Почему мы должны им доверять? – Они нас боятся, – Марат равнодушно пожимает плечами. Ему стоит поверить, он здесь на полтора года дольше. Но Олег не верит. Люди, которые убивают за деньги, гораздо безопаснее тех, кто доведен до необходимости убивать. Они скорее бросят заказ и сбегут. А сбежит ли тот, кому терять уже нечего? – Все равно не понимаю, почему мы не могли разбить лагерь дальше в пустыне. – А что тут понимать? Девки, – Марат окидывает его каким-то новым подозревающим взглядом, в ответ на который хочется сплюнуть в песок. – Не ссы, заночуем, выпьем, завтра отправимся дальше. Эти бараны побоятся нас трогать. Олег недоумевающе передергивает плечами, удобнее перекидывая под локоть автомат, но решает не продолжать бессмысленный спор. На ночевку они все равно уже встали. Арабы собираются на молитву чуть дальше их палаточного лагеря, в доме с проломленной после бомбежки крышей. – Как тебя зовут? А, неважно... Убирайся к черту, – девочку замечает, кажется, только он один. – Пошла отсюда. Давай. У неё темные волосы, не чёрные, но все-таки темные, отливающие под закатным солнцем глухим медно-алым цветом. Толком цвет не разобрать, потому что вездесущая пыль, пробирающаяся даже под одежду, всë окрашивает в равномерно-тусклый розово-серый. Девочка, встревоженно пискнув, торопливо закрывает рукавом половину лица, но не собирается уходить. – Дабит рус, – сквозь рукав выговаривает она. Олег вытряхивает из походного пайка банку тушенки – даже не просроченная, в этот раз у них ответственный наниматель. – Бери. И пошла вон, пока парни тебя не увидели. Пошла нахрен! – банку он кидает на песок и ударяет в землю прикладом, словно пытаясь спугнуть дикое животное. Подачку она забирает, ничуть не испугавшись последовавших далее окриков. ★ [Сирия] Самое гадкое в этой стране это травяной чай, который тебе пытаются впарить по поводу и без. Иногда Олегу кажется, что даже очередной смертник, разрядив в него автомат, попытается на невнятном русском предложить ему чаю. – Не хочу. Бад букра, – на всякий случай дублирует он на обоих языках, кого бы там не несло под "порог" его палатки. – Женераль, – незнакомым девчачьим голосом шарахает по расшатанным нервам. Олег дергается, выставив вперёд дуло автомата. Давешняя девчонка начинает пронзительно визжать. – Да твою же мать. Тебе сказано было выметаться. Автомат он опускает – вероятно, зря, потому что сейчас на крик кто-нибудь ворвется. Скорее всего, родичи девчонки. Но, кажется, это единственный способ заставить её перестать орать. – Щай? – истерически переспрашивает она, только-только замолчав. – Нахрен ваш чай, ослиная моча. Скажи, что не хочу. Не хочу, – он повторяет раздельно, получает в ответ удовлетворенный кивок. Девчонка усаживается на землю, поджав под себя ноги. ★ [Петербург] Балет – это, безусловно, прихоть Сережи, которому хочется распаковать новую рубашку и выбраться из дома. Рубашка, впрочем, того стоит. Олег начинает коситься на неё ещё в такси, благо, Сережа решает, что они оба слишком не в себе для вождения машины, и вызывает наемную. Не просвечивает только воротничок, где ткань сложена в несколько слоев. Во всех остальных местах можно – хоть и с усилием, но Олег, конечно, не ленится его приложить – проследить изгибы тела. Балет не производит на него ровно никакого впечатления. Музыка какая-то узнаваемая ещё с уроков в детдоме, или из телевизионной заставки, словом, из прошлой жизни. Люди на сцене, непропорционально сложенные, одетые в пёстрые костюмы. Поэтому он возвращается взглядом к Сереже и его рубашке. И Сережа не был бы собой, если бы не замечал. Даже в темноте. Даже когда изображает тихий восторг от наблюдения священнодейства на сцене. Поэтому второй акт они начинают в служебном туалете. – Тебе не кажется, что секс в туалете в нашем возрасте это уже немного вульгарно? Он сминает несчастную рубашку в кулаках, потом снова разглаживает, словно пытаясь вгладить в тело Сережи, потрогать самые крошечные изгибы, каждый не менее десятка раз. Потом все-таки забирается руками под тонкую ткань. Голая кожа горячая и сухая, Сережа откидывает голову ему на плечо, совсем обессиленно, и не касается в ответ, только позволяет себя трогать и хватает ртом воздух с жалобными всхлипами. – Кончить под ебучее модерато второго акта, вот что такое вульгарно, Олег. Поэтому работай рукой интенсивнее. ★ [Петербург] Сережа, лежащий в кровати без футболки и с книгой, кажется воплощением какой-то очень странной эротической фантазии. Он не делает ничего такого, даже неприязненно хмурится, теребя уголок страницы. Но взгляд соскальзывает по его гладкому плечу, золотисто-сияющему в свете настольной лампы, к складкам одеяла, под которыми... Под которыми, возможно, нет совсем ничего, или есть пижамные штаны, едва держащиеся на бедрах. Мышцы пресса напрягаются непроизвольно ещё до того, как картинка успевает переплавиться в ощутимое возбуждение. Но у Олега есть настроение все к чертям испортить. Он ложится, съехав по постели намеренно низко, дотягивается поцеловать Сережу под ребра, тот возмущенно дергается от щекотки, пытается ударить книгой. – Тебе не снятся кошмары? Вопрос должен был прозвучать легкомысленно. Так, чтобы Сережа не принял это на свой счёт. Должен был, но не прозвучал. Книга откладывается на подушку и чуткие пальцы давят на загривок Олега, заставляя спокойно улечься. – Мне вообще ничего не снится в последнее время. Такое ощущение, что все мои сны были только про него. А сам по себе я не могу их видеть. Как в яму проваливаюсь, а потом сразу утро. После затянувшейся задумчивой паузы совсем другим тоном он добавляет: – А еще у меня отличные колеса, могу и тебе отсыпать, между прочим. – Нет. Не стоит. Хотя бы один из нас должен здраво соображать. – То есть я сейчас – не здраво? – Извини. – Что тебе приснилось? – Я не помню толком, какая-то нереальная ерунда. Под одеялом все-таки оказываются пижамные штаны с растянутой мягкой резинкой. Олег оттягивает её пальцами в поисках тазовой кости, которой будет очень удобно коснуться губами. – Я не секс-игрушка для практики извинений ртом, Олеж, – пальцы Сережи перестают успокаивающе гладить его как большую тупую псину, и тянут за волосы на загривке, заставляя отстраниться. – Я уже кончил, и больше не хочу. И ты тоже таким образом не вытрахаешь эту проблему из головы, так что начни думать. Меньше всего на свете ему хочется думать. ★ [Сирия] У них примерно такая разница в возрасте, чтобы отмахнуться от девчонки и счесть её слишком мелкой для внимания такого толка. Олег прислушивается к внутренним ощущениям. Не из какой-то острой потребности, а просто из интереса. У него не было секса месяца, пожалуй, четыре. Это не ощущается катастрофой. Местные вызывают в нём легкую жалость, а по большей части, скорее даже брезгливость. И недоверие. Нет никакого острого возбуждения от присутствия рядом женщины. Посторонний человек ощущается дискомфортно. – Ну? И почему никто до сих пор не притащился на твои вопли? Вопрос действительно хороший. Олег пытается выглянуть наружу, но его ловко ловят за лодыжку. – Что значит – нет? Что? На кой черт ты мне тут нужна, пойдем, я тебя провожу обратно. Девочка отчаянно мотает головой, и это единственное, что Олег понимает, а из её торопливой сбивчивой речи – вообще ни слова. Снаружи уже ночь. С мелкими серебристыми звездами на низком небе и привычными голосами у костра. – Девчонка с ними? – Олег удерживается от желания пнуть неровно торчащее из костра полено. Марат и двое арабов вскидывают на него одинаково бессмысленные взгляды. – Настолько понравилась? – Нет. Пусть заберут её и отправят домой. Местные начинают одобрительно галдеть, обращаясь к Марату. Он скабрезно ухмыляется им в ответ. Он понимает язык. Хоть как-то понимает, лучше, чем Олег. – Она мне не нужна, пусть валит домой. – Ну так отпусти, – Марат вытягивает ноги, все-таки не постеснявшись пнуть то самое раздражающее Олега полено. – Домой ей идти некуда, они здесь сами беженцы. Но мы вчетвером найдем, как развлечься. – Это эти "беженцы" уже продали тебе ганджу? – он присаживается на корточки, чтобы посмотреть в лицо собеседнику, хотя хочется только со всей дури врезать по нему прикладом. – Каждый выживает как может и развлекается как может. Не хочешь девку, возьми ганджу. – Они её братья? Марат что-то спрашивает на арабском. Или на неотличимом от него местном диалекте. Снова раздается оглушительный смех, от которого мелкие волоски вдоль хребта поднимаются дыбом. – Сестры. Милосердия, блядь. Олег все-таки сплевывает в его сторону, понимая, что нарывается на кучу неприятностей впоследствии.