Песок в часах

[Петербург] Сережа двигается на нём медленно и картинно. Очевидно, красуется, глядя из-под сомкнутых ресниц. К нему как будто заново привыкаешь каждый раз. К тому, как уверенно ладони упираются в грудь Олега, к тому, как ощущаются под пальцами мышцы бедра в движении. К тому, что он может трахаться так добрые полчаса. Олег помнит его тощим, нескладным, путающимся в футболке и руках. У того Сережи были длинные волосы ниже плеч, отчаянно мотающиеся при каждом движении. Тот Сережа делал с десяток судорожных рывков и перекатывался на спину, раздвинув подкашивающиеся колени, и укладывая Олега на себя сверху. Так было удобнее обоим. Он смотрел изумленно распахнутыми глазами, и не был похож на прижмурившуюся от яркого солнца лисицу, только что сожравшую полное гнездо птенцов. – Я, конечно, просил тебя чаще думать, но не в такие моменты, – его губы касаются скулы Олега. Волосы – пусть и короткие – все-таки лезут в лицо, вызывая желание почесать нос. На середине фразы Сережа коротко томительно задыхается, сам случайно совершив неосторожное движение. – Не больно? – зачем-то ни к месту уточняет Олег. Он деликатно оглаживает рукой колено, почти утонувшее в мягком матрасе, поднимается вверх и пропускает руку между бедер замершего Сережи. Касается их тел в месте соединения, глядя, как Сережа стремительно краснеет скулами, и зло закусывает губу. Ощущая, что и сам краснеет. – Беру свои слова назад, нихера ты не думаешь. ★ [Сирия] Она успокаивается сразу, как только понимает, что он не собирается ни выгонять её, ни трахать. На смену непрерывной тарабарщине приходит успокоительная тишина. – Ешь, – Олег вскрывает консерву ножом, и на всякий случай оставляет его рядом с расстеленным спальным мешком. Второй принадлежит Марату, и не очень понятно, вернется ли он в течение ночи, и как отреагирует на девчонку. Олег не представляет, что с ней делать. По-хорошему, лечь бы спать в полном обмундировании и с автоматом под рукой, но в замкнутом пространстве, с другим человеком, удушливо жарко. – Ешь и ложись, – указывает он. Едва ли его понимают. Но никаких эксцессов не следует, и он начинает стягивать с себя футболку и ботинки. Ботинки после дневного перехода – то, что максимально отбивает желание думать о чем-то кроме горячего душа. Девочка проходится нечитаемым взглядом по его голой груди и вдруг улыбается, демонстрируя сколотый левый клычок. ★ [Петербург] У него широкие плечи с остро выпирающими костями. Заужающиеся к талии – правильный красивый треугольник спины, идеальное пособие по анатомии для художников. Олег пялится на них бессовестно и неприкрыто. Еле слышно вздыхает, когда Сережа сгибается, безуспешно пытаясь вытереть волосы мокрым уже полотенцем, и спину разбивает пополам резко выступающий хребет. – Что? – его новый Сережа не смущается. Осознаёт себя вполне мужчиной. Красивым. Привлекательным. Взрослым. Он больше не тонет в футболках Олега – они едва ли дойдут ему до середины бедра. Он не отбивается отчаянно, требуя погасить свет, или отвернуться, или... – У тебя веснушки. Здесь, – Олег подходит, чтобы потереться носом о плечо, а потом уложить на него подбородок. – Ну. Всегда были, – Сережа искренне недоумевает, не то чтобы смущенный его интересом, но не ожидавший именно такого. – Раньше ты не давал рассматривать. Сережа пожимает плечами. Одним плечом – на второе все еще давит подбородок Олега. – Не помню такого. – Я помню. Один раз даже сказал, что ненавидишь меня. Это было всего один раз, когда Олег попытался надавить на него. Даже не принудить к сексу. А просто раздеть. Рассмотреть. До джинсов он так и не добрался – скандал случился на моменте со снятой футболкой. – Мы не договаривались, что ты будешь пялиться. Сереже некуда вырваться из-под него – он разложен лицом в подушку и крепко зажат коленями Олега, сидящего на его пояснице. – Пожалуйста, – просит Олег, склоняясь к его уху. И тут же получает локтем под ребра. Удар совсем слабый, Сереже неудобно бить назад, он отчаянно и зло сопит в подушку. – Никогда не видел никого красивее, – Олег отчетливо рискует зубами, пытаясь поцеловать его в загривок. – Ненавижу тебя, Волков. Будешь сам себе сосать до самого выпускного. Как в голове у Сережи уживается легко слетающее с губ "сосать" и это неадекватное смущение перед попытками рассмотреть веснушки на плечах – этого Олегу понять не дано. Но в тот раз его все-таки допускают к телу. Сережа затихает, позволяет лапать себя, гладить по спине, собирать в хвост тонкие ломкие волосы. Когда ему все-таки надоедает – гораздо быстрее, чем Олегу – он приподнимается на локтях, едва заметным, но хорошо ощутимым движением притираясь задницей к паху Олега. ★ [Сирия] Каким-то образом он успевает заснуть. Вероятно, это сказывается усталость от дневного перехода, или нервы отказывают окончательно, просто обрубая все сигналы из внешнего мира. Но не проснуться, ощущая рядом чужое присутствие, невозможно. На ней надеты какие-то тряпки. Не традиционная местная одежда, а, кажется, просто рубашка цвета хаки, размеров на пять больше, она может считаться почти платьем. Отдана добровольно или снята с трупа? Какая разница, впрочем. Рубашка гостеприимно распахивается. Хрупкая девчачья рука нащупывает его ладонь и тянет её к груди, Олег останавливает её на полпути и перехватывает за запястье. Тонкое – его пальцы легко смыкаются в кольцо. – Я же сказал тебе – нет. У него не встает. От вида выпирающих ключиц, отчетливо видимого рисунка ребер, от даже-в-темноте-различимо-грязных ногтей (он уверен, что и у него такие же). Даже от вида небольшой груди, которую легко накрыть ладонью – у него не встает. И она видит – наверное, это должно быть стыдно. Но приносит только мысль, что вот наконец теперь от него все отстанут. Узкая ладошка выворачивается из его хватки, и он отпускает, чтобы не сделать больно. Отпускает зря – она тут же опускается к его члену, настойчиво поглаживая, надавливая, нисколько не смущаясь отсутствию результата. ★ [Петербург] – Не делай этой сентиментальной херни, пожалуйста, – Сережа отворачивается от него, прижимаясь виском к стеклу дверцы авто. – Извини, – Олег возвращает руку на руль, больше не пытаясь нащупать его ладонь. – Так плохо? – Он очередной идиот с тестом Роршаха. Но обещал, что, если я буду регулярно ходить на сеансы, то он выпишет мне таблетки. Те таблетки, фармацевтическую компанию по производству которых я могу перекупить в течение семи минут. – Уже успел посчитать. – На этом "сеансе" было феерически скучно. Визиты к очередному светилу психотерапии всегда заканчиваются примерно одинаково. – Я приготовлю ужин, – обещает Олег, отпирая дверь. Тема нейтральная, и есть слабый шанс, что удастся разговорить Сережу. В конце концов он всегда безнаказанно может обругать овощной салат. – Не злись. Не день, а какой-то сплошной нахрен, – Сережа прижимается к нему со спины, тычется лбом между лопаток. Прижимается всем телом, обхватив за талию. Это очень правильное ощущение, наводящее на какую-то мысль, но... ★ [Сирия] Эта перемена в ней разительна. Из юной девочки, которую хочется отогнать подальше от солдатни, до молодой женщины, бесцеремонно держащей ладонь на его члене. Он более чем уверен, что она не девственница, но не хочет знать ничего, вообще больше ничего. Из нескольких произнесенных вслух слов он различает только мелодичное "эри-и". Ну да, этому дню не хватало доверительных разговоров про член. Опционально на сирийском. Или арабском. Рубашка легко соскальзывает с плеча, оставаясь даже не лежать, на полу, а полустоять – заскорузлая от пота, пыли, песка, ещё чего-то, о чем не хочется думать. У неё веснушки. Совсем бледные, не золотисто рыжие, а серо-коричневые пятнышки, усеивающие плечи и сходящие на нет ниже по спине. От этого прошивает острой волной возбуждения. От паха до самого горла. Он наблюдает себя со стороны, отмечая, как в одну секунду сбивается тренированное дыхание, как вздрагивают ноздри, втягивая воздух. Как опускается вниз рука, поправить член в ставших слишком тесными штанах. Она медленно собирает волосы в длинный хвост – все ещё отливающие тусклой медью даже в свете электрофонаря – перекидывает их через плечо, скрывая от глаз непривычную длину и оголяя шейные позвонки. Она не Сережа. Узкие хрупкие плечи в веснушках с тусклым сходящим уже синяком – это не Сережа. Мягкий изгиб бедер. Потрескавшиеся губы и сбитый левый клык. По-обезьяньи длинные пальцы ног, и тонкие запястья, помещающиеся в обхват двух его пальцев. И пакостная понимающая полуулыбка, которая хуже, чем все слова мира, произнесенные вслух. Тощее бедро без следов загара и треугольник темных волос – уже без медного отблеска – между бедер. Все это не Сережа. Но Сережи у него теперь нет. Неправильнее всего ощущается проникновение, легкое, влажное, без привычного сопротивления. Все не так. ★ [Сирия] Вода в колодце плесневелая на вид и запах, и Олег не рискует её пить, только раздраженно плеснув холодным на загривок. Вода все равно затекает в рот, глаза, в лицо, мешая дышать и сосредоточиться на произошедшем. Пока она будет сохнуть, поверх успеет налипнуть песчаная крошка, и он снова будет еще грязнее, чем раньше. Солнце на горизонте, алое, дрожащее в волнах раскаленного воздуха, кажется далеким, и еще не вошедшим в силу – вот в полдень станет действительно дерьмово. Автоматная очередь разрывает воздух совершенно неожиданно, сухая и оглушительная в утренней тишине. Он рефлекторно пригибается к земле, ощущая, как моментально начинает колотиться сердце от выброса адреналина. – Олег! – орет издали Марат. – Олег, мать твою! – Здесь. В кого стреляли? Он без особого удовольствия отмечает, что слава богу же, не поленился потащить с собой к колодцу автомат, в кои-то веки сделал все по инструкции. Первое впечатление – Марат решил пристрелить давешних арабов. Такое бывает, что-то не поделили среди долгих ночных посиделок. И только потом он видит её. – Что она говорит? Что она хочет? Переведи, дерьма кусок! – приходится пнуть Марата ботинком по лодыжке, чтобы он перестал паниковать, отползая от трупов на заднице. – Почему ты их не убил, она говорит – почему ты их сам не убил. Какого хера Олег, ты совсем с катушек слетел?! – Я ей ничего не обещал. Кажется, они находят то одно понятное без перевода слово. Ничего. Её лицо меняется, хищная злость мелкого зверька сменяется равнодушной маской, и ствол автомата очень умело вскидывается, чтобы... Он стреляет, не успев подумать. Это рефлекс на уровне пальцев, не ожидающих команды от мозга. Он стреляет, и словно в кино постепенно нащупывает себя, со вскинутым стволом, оглушенного автоматной очередью, с глупо-изумленным выражением лица стоящего над четырьмя распростёртыми на песке людьми. – Брат. Ты мне жизнь спас, брат. Ты мне жизнь... Волков... – Марат ноет где-то рядом с его ботинками, вызывая слабое желание пнуть его еще раз. – Пошел бы ты нахуй. Брат. ★ [Петербург] – Это как-то связано с тем, что ты трясешься, стоит мне на полсантиметра чашку мимо стола пронести или порезать палец? – Сережа удобно устраивается на нём, сидит, прижимая член, сквозь одеяло без особых нюансов ощущаемый просто как тепло и тяжесть. – Если ты соврешь, то я встаю и ухожу нахрен. – Это связано, – коротко соглашается Олег. Сережа сосредоточенно кивает. У него в голове идет какой-то важный мыслительный процесс, на который Олег очень рассчитывает, потому что его собственный прервался в момент, когда Сережа начал ерзать задницей по его члену. – Это как-то связано с внезапными приступами мазохизма? Которые тебе никогда не были свойственны, если что. Олег всерьез пытается обдумать эту сторону их отношений. – Нет. По крайней мере, пока мне кажется, что нет. – Угу, – заключает Сережа. – Я попробую сделать вид, что купился на твои байки о том, что тебе не хватает новизны. Но ты десять лет покупаешь один и тот же кофе и носишь свитера одного цвета. – Ты не очень охуенно делаешь вид, – намекает Олег. – Ладно. – Покладистый Сережа – это всегда Сережа, у которого в голове сложился какой-то дерьмовый план. – Ладно. Но я не обещал, что не буду нервничать. Он и правда нервничает. Это привычно читается в движениях и на лице. Коротко сжимает подрагивающие пальцы, сводит брови к переносице, закусывает нижнюю губу, оставляя на ней отчетливую розовеющую вмятину от зубов. – Я люблю тебя, и меня все устраивает, и всегда устраивало, если ты вдруг озабочен этой проблемой, – он все-таки не останавливается и стягивает с Олега одеяло, неловко завалившись в сторону сам. – Ты единственный близкий для меня человек, это ведь не секрет, правда? И, даже если бы у нас был отстойный секс – а я ведь не говорил, что он отстойный – меня бы устраивало быть рядом с тобой. Хотя, знаешь, банановая смазка это реально отстой, собирался сказать тебе последних два месяца, она же воняет резиной и... – Много пиздишь, Серый, – стояк не то чтобы очень располагает, но он все-таки смеется, потому что слушать распсиховавшегося Сережу без нервного смеха уже невозможно. – Ладно. Подвергшаяся осуждению банановая смазка оказывается на пальцах Сережи. – Последний раз мне было так неловко в семнадцать, когда ты заставил меня покупать здоровенную пачку презервативов. – Да. – Да – значит, что тебе так же неловко? – Да – значит, я отлично помню тот день, и какой ты был нелепый. – Вот мудак. Раздвинь колени. Сережа, грозно нависающий над ним, удерживает себя одной рукой. Он почти совсем не двигается, если не брать во внимание медленное движение пальцев и попытки прокусить таки нижнюю губу. – Ну и кто тут из нас мазохист? – Хреновый повод для шуток. Банановой смазке явно приходит конец. По ощущениям Олега в ней вымазано все вокруг, начиная с пальцев Сережи, и заканчивая постелью. Он, Сережа, слишком уж отчаянно психует там, где стоит просто сделать, и не раздумывать. А еще у него дохрена много пальцев. Бесконечно много. В разном порядке и в разных комбинациях. И ни одна из них не приближает их двоих к сути происходящего. – Не говори мне, что струсил, когда мы уже залиты по горло этой скользкой банановой жижей. – Я не струсил, – скулы Сережи отчаянно вспыхивают алым. – Я обстоятельно подхожу к делу. Ты вообще видел мой член, придурок? – Видел пару раз мельком, вроде ничего особенного? Он выводит Сережу вполне осознанно. Целенаправленно. Проблемы с головой на тему "не навредить" у них в общем-то схожие. – Дыши и не психуй, всë, что требуется, ок? – Сережа отталкивает его колено еще сильнее в сторону, заставляя окончательно согнуть ногу. – Дыши, тебе же только что было сказано. Сегодня, кстати, мой день для истерики. Олег позволяет себе нервный смешок. Чужой член, касающийся его кожи, легко проскальзывающий по ней, ощущается возбуждающе. Как любой секс, как всегда. Сережа толкается внутрь, соскальзывает по такому обилию смазки, отчаянно матерится, пробует еще раз, тоже без особого успеха. Каким-то поздним осознанием приходит мысль, что ладно, Олег сейчас согласился на все это по собственному желанию, и, пожалуй, имея за спиной опыт вправленного дважды плеча и наложения швов без обезбола, способен не впасть в панику из-за такой мелочи как секс. Но их первый секс с Сережей был в шестнадцать, и – насколько Сережа должен был доверять ему, чтобы вручить себя придурку без малейшего опыта, и позволить делать – предположительно – больно. У Сережи получается. Ощущения очень однозначно сосредотачиваются на отметке "умеренно больно" без оттенка "возбуждающе". – Дальше – лучше, – обещает Сережа, теперь опирающийся на оба локтя по сторонам от его головы. – Уж я надеюсь, – после затяжной паузы всё-таки выговаривает Олег. Сережу хочется успокоить. У него огромные зрачки и трагически сведенные вместе брови. – Почему тебе это нравится? – Почему мне нравится секс? Ты совсем охуел, Олег? Переформулировать вопрос ему не дают. Сережа наклоняется, накрывая его рот своим. Лижет в уголок губ – быстро, воровато, словно на людях. А потом целует уже вдумчиво, стараясь пропихнуть язык в самую глотку. – Ладно, почему ты всегда позволял мне это делать с тобой? – По сценарию я должен сказать "детка, сейчас ты кончишь подо мной без рук и всë поймешь"? К сожалению, моё самомнение сегодня уже упало до цокольного этажа. Остановимся на том, что я тебе доверяю. Олег собирается опустить ладонь вниз и вернуть в полноценно возбужденное состояние заново поднимающийся член, но внезапно пальцы Сережи прижимают его запястья к постели. – Что? Ты серьезно про "без рук"? Сережа не улыбается в ответ на его бездарную шутку. – Мы ведь здесь только за этим – чтобы ты увидел, что уже не можешь причинить мне вред? Если я сам не позволю. Со второй попытки Олегу тоже не удаётся выдраться из хватки. Его руки держат стальным захватом, оставляющим синяки, вызывающим тупое покалывание в кончиках пальцев. И это самое неожиданное ощущение вечера, затмевающее все сексуальные переживания. Проходящее по тонкой-тонкой грани между успокоением и паникой. Сережа снова склоняется к нему, как-то неожиданно, неуместно, в противовес обвиняющему тону, ласково целует в скулу, и медленно подается вперёд. И ещё раз. Ощущения приемлемые. Все еще ничем не подталкивающие возбуждения, но и не такие болезненные. – Я полтора года таскал на себе костюм со стальными вставками, если что, ага? – теперь его руки легко отпускают Олега, и одна спускается вниз сделать то, чем собирался заняться сам Олег. – Мог бы просто попросить вломить тебе на ринге, а не устраивать этот цирк. – Мне все нравится. Ему и правда нравится. Проходящее онемение в пальцах, ощущение ладони Сережи, сосредоточенно и без вопросительной неуверенности двигающейся по его члену. Его серьезное лицо, к которому липнут влажные волосы, склеившиеся в широкие медные прядки-перья. Россыпь веснушек на переносице. Это момент откровения, когда так долго не приходивший ответ вдруг начинает казаться очевидной и непреложной истиной. Его Серёже двадцать девять. У него безоговорочно широкий размах плеч, неуютно-резкие скулы, запястья, которые никак не обхватываются в кольцо пальцами Олега, даже если выглядят выразительно костистыми. Он – не девочка в рубашке хаки и с темными волосами до талии. Он – не мальчик, таскающий у Олега поношенные футболки. Он – не психопат, палящий в Олега из пистолета. Он – что-то совершенно другое, что нужно заново разглядеть, что раньше всегда пряталось за этими картинками, отпечатавшимися в его голове. – Люблю тебя, – бездумно произносит Олег. У Сережи дикие-дикие потемневшие глаза человека, невыносимо близкого к краю. Олег запускает пальцы в его волосы, слегка оттягивая назад, чтобы продолжать смотреть в лицо. – Ну. Уже всë. Можно. ★ [Петербург] – Ненавижу, когда ты это делаешь, каждый раз как по команде, я как хренова собака Павлова. – И кто в этом виноват? – философски вопрошает Олег. – Я просто хорошо изучаю противника и атакую в самые слабые места. – Фу, – Сережа, пытаясь отстраниться от него, вляпывается рукой в очередную лужу смазки, – изучи лучше ассортимент ближайшего секс-шопа. На предмет чего-нибудь не бананового. Этот запах у меня теперь ассоциируется с психологической травмой. – Что значит, у тебя? По-моему, психологическая травма должна быть у меня. Если бы коты умели выглядеть виновато, они выглядели бы как Сережа, устраивающийся у него на груди. – Было больно? – Нет, если не считать, что ты оставил на мне пару синяков. – В следующий раз я буду стараться лучше?.. – Меньше. Давай в следующий раз ты будешь стараться меньше, иначе на после-следующий меня уже не хватит. Сережа отвечает ему невнятным сонным ворчанием. Но потом, уже как будто совсем отрубившись, вдруг резко распахивает глаза. – Я тоже. – Что? – Тоже люблю тебя, Олег.