Сатиация

jeremy zucker, chelsea cutler — this is how you fall in love

      Луна судорожно сжимала телефон — как и всегда во время разговоров с этим человеком. Но если раньше ей казалось, что ещё немного и скула была готова пробить экран, лишь бы это помогло девушке оказаться рядом с ним, то сейчас крепкая хватка была всего лишь единственным способом унять дрожь.       Слёзы уже не текли: она явно выплакала последние, когда Дже спросил, может ли он ей позвонить.       — Я собираюсь приехать после Рождества, — будто вскользь сообщил Джехён после небольшой паузы, — вы не уедете в Сидней на праздники?       — Нет, скорее все наши снова приедут сюда. Ну, ты понимаешь… ради бабушки.       — Кхм… конечно, так будет правильно. Тогда мы встретимся, я думаю?       — Я буду очень рада, если получится.       Луна чувствовала себя до жути глупо. Ей одновременно хотелось говорить с Дже как можно дольше и бросить трубку на счёт «раз». Она не могла позволить себе ни того, ни другого.       — Дже, прости, мне нужно идти. Спасибо, что позвонил, я… мы с Ликсом очень это ценим.       — Я молюсь за вашу семью, Луна. Будь сильной, люблю тебя.       Дже слишком быстро сказал эти слова. Луна буквально увидела запятую после пожелания, повисшую в воздухе вместе с ощущением, что Дже корил себя за сказанное. Он понял, что неосознанно сорвал замок с темы, которую они не поднимали. Но боль потери притупила все остальные чувства Луны, даже это чувство. Она лишь улыбнулась и недрогнувшим голосом ответила:       — И я тебя. Спасибо ещё раз, Дже. Береги себя.       Они разговаривали 28 минут: мало для влюблённой девчонки, много для людей, которые теперь жили в разных мирах. 28 лет было Джехёну, когда они познакомились. Луна везде искала знаки, даже когда была истощена и разбита. Девушка снова посмотрела на список недавних звонков, будто коронованный именем её благословения и её проклятия. Именем, которое очень долго постоянно звучало в её голове, больше не имело над ней той сверхъестественной силы.       Иногда просто перестаёт болеть, и ты ничего не можешь с этим поделать, даже если в глубине души как-то… жалко, что ли, ведь эта боль столько раз напоминала, что ты жива.       Феликс, осторожно постучавший в дверь и вошедший только после разрешения Луны, будто прочитал мысли сестры. Она даже украдкой улыбнулась. Это было неуместно для такого дня, но Ликс был последним, кто упрекнул бы сестру в улыбке.       — Дже… — дыхание на его имени всё-таки перехватило, но, видимо, по привычке, — передавал тебе соболезнования и сказал, что будет молиться за нас.       — Спасибо ему, — серьезно кивнул Ликс, садясь на корточки рядом с Луной. Сама девушка сидела прямо на полу, не боясь испачкать чёрное платье. — Ты как?       Глупый-глупый вопрос, но неизменно приходящий на выручку даже в самых херовых ситуациях. Даже в — теперь уже только бабушкином — доме, где на первом этаже мерно гудели голоса родственников, соседей, друзей, друзей друзей и друзей друзей друзей. Даже после разговора с человеком, забравшим с собой в незнакомый город часть души Ли Луны.       — Нормально, знаешь, — Луна решила выбрать этот вариант ответа прежде всего ради брата, — я думала, что будет тяжелее с ним разговаривать. Как там внизу?       — Тоже нормально, — со слабой улыбкой сказал Феликс, снимая чёрный галстук и расстегивая несколько пуговиц на рубашке. Виноватым тоном он попытался оправдаться, — ну и душно же в мастерской…       — А если бы я открыла окно, нас бы сдуло. Ветер сегодня ледяной, — Луна чуть пододвинулась к брату и поправила ему воротник рубашки. — Бабушка как? Мама?       — Бабушка в сотый раз рассказывает кузенам о том, как нам, балбесам, повезло родиться в этой семье. Спасибо бабуле Муна, которая подошла послушать, иначе я бы оттуда так и не свалил. Мама разнимала прихожан: они вспомнили о ссоре пятилетней давности и, кажется, уже пришли сюда подпитыми. Обеим, в общем, есть на что отвлечься.       — И хорошо, — негромко сказала Луна, снова опираясь затылком на стену, обшитую деревом и до сих пор сладковато пахнущую старым лаком.       Здесь она чувствовала себя спокойнее всего: любимая с детства самая дальняя комната под крышей, служившая дедушке мастерской и складом никогда не требовавшихся вещей, будто не пускала внутрь враждебный мир, где Луна и Ликс уже давно перестали быть детьми, а хозяина дома проводили в последний путь. Девушка подумала, что, если бы она ответила на звонок Дже где-то в другом месте, разговор привел бы ее к совсем другим выводам.       — Слушай, я посижу тут ещё немного, ладно? — Луна быстро посмотрела на брата и тут же отвела взгляд. Его лицо было слишком уставшим, серьёзным, взрослым.       — Да без проблем, — тут же ответил Феликс, — если что, я отвлеку маму. Да и, думаю, не будет никаких поручений, пока Кан-сонбэнима и Юн-сонбэнима не попросят-таки поехать домой. Ну, а в крайнем случае позову тебя.       Иметь того, кто прикроет тебя в любой ситуации, — бесценно. Ещё более важно для Луны было то, что этим человеком всегда был её младший брат. Она испытала острый, но добрый укол нежности по отношению к этому молодому мужчине, в котором всё-таки частенько проглядывал мальчишка.       — Спасибо, Ликс. Я скоро спущусь.       — Может, и не скоро, — внезапно сказал Феликс, показывая за спину. Его глаза странно блеснули, но Луна не придала этому особого значения в ожидании продолжения фразы. — Кое-кто очень хотел с тобой поговорить, но стеснялся подойти. Ждёт за дверью.       Феликсу не нужно было давать разгадки для этого несложного шифра. Луна не удержалась и закатила глаза, прежде чем подняться, с трудом распрямляя затёкшую ногу. Она доковыляла до двери, но не стала её открывать: лишь, слегка повысив голос, спросила:       — Так ты стесняешься или боишься?       В ответ ей тихо вздохнули и мягко сказали:       — По-моему, и то, и то. Хотя страх и стеснение — это субъективные категории, зависящие от системы моральных ценностей и установок каждого из нас, и можно было бы поспорить…       — Заткнись и заходи, — в унисон рявкнули брат и сестра.       За дверью фыркнули, но не с таким гонором, как обычно. Луна потянулась к дверной ручке, но она повернулась сама.       — Вау… — скорее выдохнул, чем сказал Кевин Мун, заходя в мастерскую и оглядываясь. — Господи, тут всё осталось таким же…       Всё, кроме самих ребят, игравших здесь часами напролёт в игры, интереснее которых не придумал ни один из разработчиков.       Кевин мял в руках лямку небольшого чёрного рюкзака и не мог остановиться жадным взглядом на чём-то одном: от каждой вещи в этой захламлённой, но уютной деревянной комнате веяло их общим детством. На большом пыльном окне всё так же висели витражи, которые они рисовали втроем. Яркие краски кривоватых цветочков, бабочек, радужных мостов и неопознанных животных давно поблекли: некоторые рисунки уже были почти бесцветными. На рабочем столе дедушки Ли книги и газеты по-прежнему лежали вперемешку с инструментами и незаконченными деревянными фигурками, но всё казалось заброшенным и лишенным самого главного: внимания, желания работать… любви и жизни.       В дальнем углу всё так же стояла модель скелета в натуральную величину. Скелет звали Пак Джинён, и в детстве Кевин обожал помогать дедушке Ли переодевать его в ненужную одежду, которую бабушка Луны и Ликса выгребала из бездонных шкафов, но жалела выбрасывать. Дедушка Ли говорил, что у мальчика прекрасный вкус и он способен сделать из неказистого Джинёна настоящего денди. Ярко-оранжевый плащ Пак Джинёна посерел от пыли, и Кевин снова почувствовал ком в горле.       — Давно не виделись, аджосси, — Кевин слегка поклонился скелету в оранжевом плаще и переглянулся с Феликсом, немного побаиваясь, что тот посчитает его сумасшедшим. Веснушчатый парень только приподнял брови, но промолчал: его нуна тоже до сих пор разговаривала с Пак Джинёном.       — Слышала, как бабушка благодарила твоих за то, что вы пришли, — сказала Луна, закрывая за Кевином дверь. — Спасибо тебе большое и от нас с Ликсом. И за цветы спасибо, я видела их в церкви. Очень красивые.       — Боже, Лилу, — вздохнул Кевин, слегка поморщившись, но не от неудовольствия, а от смущения и жалости, — разве я мог не прийти? Я… он был мне почти родным.       Девушка пыталась быстро отряхнуть подол, но её рука остановилась около бедра и не смахнула пыль на пол, где ей и было место. Она на мгновение прикрыла глаза, прежде чем подойти к Кевину и крепко обнять, уткнувшись лбом в плечо. Мун от неожиданности чуть не выронил рюкзак и донельзя неловко обнял Луну свободной рукой.       Больше всего Кевин боялся двух вещей: того, что подруга услышит, как взбесилось его сердце, и того, что Феликс всё-таки решит оставить их вдвоём. Он абсолютно не знал, как это — вести себя обычно. В этой комнате, в это время, рядом с этой девушкой.       Феликс украдкой утёр слёзы и подошёл к застывшим Луне и Кевину. Он коротко сжал плечо сестры, почувствовав, как сильно напряжены её мышцы, и снова переглянулся с другом. Серьёзный взгляд опухших от слёз и бессонных ночей карих глаз внезапно перебросил Кевина в прошлое. Воспоминание пришло так резко и было таким ярким, что он почти поверил в перемещение во времени.       Это был единственный раз, когда Кевин с Феликсом подрались. Глупо, по-детски, но очень серьёзно — причиной послужил спор о том, был ли хорошим Северус Снейп. Феликс видел в нем классического тёмного волшебника, Кевин — загадочного, а потому невероятно привлекательного героя. Слово за слово, резкие переходы на личности, и вот Луна уже в слезах бежала к дому, потому что Феликс случайно заехал по лицу сестре, когда она попыталась их разнять. Вид никогда не плакавшей при Кевине девочки остудил двух буйных молодых людей восьми и одиннадцати лет. Дедушка Ли застал их смирно сидящими на качелях, но всё равно разочарованно отчитал обоих и закрыл их в мастерской в «терапевтически-педагогических целях», запретив трогать хоть что-то и даже на шаг отходить от отведенных им углов.       — Вы же знаете, что Пак Джинён-щи мне всё расскажет, если вы ослушаетесь, да? — сурово повёл густыми бровями дедушка Ли.       Никогда до этого Кевин так не боялся доброго знакомого скелета, не сводившего с него пустых глазниц. Погода, как назло, стремительно испортилась: жаркое летнее солнце скрылось за почти чёрными тучами, и в мастерской дедушки Ли стало мрачно и жутко. Выключатель был рядом с дверью — слишком далеко от стоявших по разным углам мальчишек, потиравших шишки на лбах и ковырявших ссадины на локтях.       Феликс и Кевин долго молчали, обвиняя то друг друга, то самих себя в печальном положении, в котором оказались. Когда Ликс всё-таки заговорил, Кевин был на грани отчаяния и почти подготовился просить прощения за свою неуёмную веру в добро в людях.       — Тебе нравится моя сестра?       Такого вопроса Кевин не ждал ни в одиннадцать лет, ни, что уж, в двадцать три года. Боясь сделать хоть шажок, Мун повернул голову и увидел тот самый взгляд заплаканных глаз, который запомнил на всю жизнь. Карие глаза смотрели пытливо, с любопытством и с недоверием одновременно.       — Вы оба мне нравитесь, — Кевин не хотел упустить возможности извиниться и сделал это так, как привык: завуалировано. Говорить «прости» ему ещё предстояло научиться… примерно через двадцать минут после этого разговора, когда дедушка Ли откроет дверь и за руку заведёт в мастерскую Луну.       Феликс явно был недоволен ответом: он топнул ногой и, вероятно, хотел снова обвинить друга в беспросветной тупости, но сдержался в последний момент.       — Я не об этом, — серьёзно сказал Ликс, утирая нос кулаком. — Ты бы… ну, не знаю… женился на Луне?       Спустя пару лет Кевин ответил бы определенно лишь «чё, блять?», но в том возрасте он ещё упорно делал вид, что не знает таких слов. Мун несколько раз моргнул и покосился в сторону Пак Джинёна. Скелет в свадебном ханбоке дедушки Ли тоже ждал его ответа.       — Эм-м-м… если бы она предложила, то да, конечно? — с вопросительной интонацией протянул Кевин, и Феликс тут же прыснул от смеха:       — Ну ты даёшь! Парень должен предлагать вообще-то!       — Да с чего ты это взял! — не понимая, что затевает очередной спор, воскликнул Кевин.       — Потому что во всех фильмах парни делают предложения девушкам!       — Моника сделала предложение Чендлеру! — после небольшой заминки выдал непобедимый аргумент Кевин.       Феликс посмотрел на друга так, будто он продал его врагам, но голос его звучал весьма неуверенно:       — Только она одна…       «Это верно», — подумал Кевин, но у него был ещё один непобедимый аргумент на эту тему:       — Но Моника ведь крутая! И Луна тоже крутая! Почему бы ей не сделать предложение парню, если она захочет?       С этим было трудно поспорить, да и Ликсу не улыбалось простоять в углу всю оставшуюся жизнь, поэтому он был вынужден согласиться, что крутые девчонки способны на всё.       Кевин почему-то не хотел, чтобы этот разговор всплывал при Лилу, но Феликс держал рот на замке не только в тот день, но и ещё очень-очень долго. Он и сам не мог понять, почему так решил, но именно «дело Моники Геллер» стало причиной, по которой Кевин Мун никогда не станет для него чужим.       Феликс всегда был чутким человеком. И, как подумал Кевин, снова ловя на себе тот самый его взгляд: его друг всё понял задолго до него самого.       — Пойду посмотрю, всё ли внизу в порядке, — сказал Ликс, наклонившись к уху сестры, словно боялся, что притихшая Луна его не услышит.       Девушка кивнула, проехавшись лбом вниз по плечу Кевина. Феликс снова посмотрел на друга и одними губами, но вполне отчетливо проговорил:       «Пожалуйста, не облажайся».       Кевин состроил гримасу, не поддающуюся интерпретации, но Ликс и не старался расшифровывать его мысли. Пусть сами разбираются, в конце концов. Не маленькие. Луна немного пошевелилась, только когда шаги брата на лестнице почти стихли. Не разнимая объятия, она подняла голову и посмотрела на Кевина. Парню показалось, что его Лилу стала намного старше с их последней встречи в кафе, хотя наверняка она повзрослела задолго до нее — узнав о диагнозе дедушки.       — Прости, что не сказала тебе, Кеб.       В этой ситуации вопроса «почему» больше не существовало для Кевина, потому что Чанхи был прав. Он знал, что значит быть хорошим другом для Лилу.       — Ты только не вини себя за это, ладно? А то ты любительница таких развлечений…       — Я вообще за всё себя виню, Кевин… — прошептала Луна в плечо одному из самых дорогих людей в её жизни.       Это «всё» было невозможно облечь в конкретные слова, но она попыталась. Ей так нужно было, чтобы кто-то — он, вообще-то — услышал её и понял.       Луна винила себя за то, что Феликс всегда, в любой ситуации брал удар на себя. Даже сейчас, когда она так по-дебильному расклеилась, он, наверное, слушал рассказы знакомых дедушки, бередивших рану одним звуком его имени.       Луна винила себя за то, что слишком вовлеклась в иллюзию отношений с Дже и не могла поддержать Кевина перед прослушиванием так, как он этого заслуживал.       Луна винила себя за то, что не помогает Эшли с подготовкой к экзамену, и винила себя за то, что втянула в эту историю Кевина, когда поняла, что не справляется с объемом работы, в которую ввязалась по доброй воле и из добрых же побуждений. Луна винила себя за то, что вообще-то хотела свести этих двоих после того, как ей показалось, что Кеб посмотрел на неё как-то «не так». Идея перестала казаться классной, когда как-то «не так» он смотрел уже на Эшли.       Луна винила себя за то, что родители долго скрывали болезнь дедушки из-за того, что не хотели отрывать детей от учёбы. Не зная об этом, Луна впервые в жизни не ответила на его звонок, потому что Дже проводил трансляцию в инстаграме фактически для неё одной и рассказывал о своей жизни в Лос-Анджелесе. Ночью дедушку Ли госпитализировали, и больше он не разговаривал.       И, конечно, Луна винила себя за то, что не рассказала обо всём Кевину. Смалодушничала, выдала за широкий жест благородства по отношению к едва выбравшемуся из депрессии другу собственное эгоистичное желание не думать о дедушкиной болезни хотя бы несколько раз в неделю во время встреч с ним.       Кевин почти бесшумно опустил рюкзак на пол — он таскал его с собой только потому, что там лежали куртка Луны и несколько новых браслетов из бисера для неё — и крепко прижал девушку к себе, искренне желая забрать всю её боль. Искренне желая, чтобы она поняла, что Кевин Мун никогда, ни разу в жизни так не обнимал её.       — Говори столько, сколько нужно, — прошептал он, гладя Луну по подрагивающей спине, — это всё потеряет силу, если ты назовёшь его имя вслух, каким бы неубиваемым оно ни казалось.       Луна знала, о чём он говорил. То же самое пришло ей в голову после разговора с Дже. Они с Кевином всегда удивлялись как в первый раз, когда одновременно думали об одном и том же и озвучивали это похожими словами.       — Придёт либо облегчение, либо сатиация. Я не бывал в твоей тьме, но ты помнишь, как меня херачило и от меньшего. Я куда слабее, чем ты, Лилу, но хочу, чтобы ты не боялась. Больше тебе не нужно быть наедине с этой темнотой. Я буду рядом… — голос Кевина сорвался, — ты научила меня, как придавать силы родному человеку, когда у самого их ни черта нет.       Луна слушала тихий голос Муна, который так старалось перекричать его сердце. Конечно, она тоже волновалась, когда говорила Дже то, что шло из её души, но ведь она его так сильно…       «Да быть того не может».       Её сердце теперь пыталось поспеть за ритмом сердца Кевина и, чёрт, как хорошо у него получалось.       — Что, ради всего святого… такое сатиация? — еле выговорила Луна, зажатая со всех сторон своей внезапной откровенностью, неожиданным открытием и всегда, даже несмотря на духоту и жару, холодными руками Кевина.       — Я тут тебе душу нараспашку открываю, а ты хочешь пополнить словарный запас, — с полуулыбкой проворчал Мун, не веря своему счастью, но веря сердцу Лилу. — Потеря значения слова из-за того, что часто его употребляешь. Типа как, знаешь…       «Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга. Ли Луна — моя лучшая подруга».       — «Я чувствую себя виноватой»… я поняла. Ты долбанный гений, знаешь? — улыбнулась Луна, боясь поднимать голову и смотреть в глаза Кевину.       И Мун был благодарен ей, потому что он тоже боялся смотреть на нее. Кевин вспомнил немой наказ Феликса, и это придало ему сил, когда он наконец-то сказал самую большую глупость в жизни:       — А ты, кхм, ходишь с гениями на свидания?       Луна тихо засмеялась. Это было неуместно для такого дня, но Кевин был последним, кто упрекнул бы ее в смехе.       — Иногда. Правда, гении обычно не догадываются, что это свидание… или и вовсе считают меня подругой…       Кевин сделал всё возможное, чтобы не обидеться на Луну и не рассмеяться в голос, но он так сильно нанервничался за последние дни, что справился только с первым.