За Смородиной рекой

      После моего возвращение в межмирье, мы снова зажили все вместе. Словно никогда и не расставались. Конечно, не обошлось без слез от радостной встречи, поздравлений и шумного приветственного застолья, на котором я торжественно объявил, что зову любимого замуж. И хоть Еся первый заговорил о свадьбе, но все равно поперхнулся медовухой, не ожидая, что все произойдет так скоро.       Захар, как услышал о свадьбе, довольно потирал руки и поглаживал бороду, приговаривая, что нужно собирать приданное и сходить к старшей родственнице, чтобы та одобрила союз. Степан же просто обливался кипячеными слезами и все всплескивал длинными конечностями, не переставая поздравлять и жать нам с Есей руки. Бай, узнав о новости, заявил, что так и знал, и горделиво выпятил грудь вперед, распушив хвост. Уверен, сделай он так в лесу, все белки были бы его. Русалки узнали о надвигающемся событии на следующий день, но меньше радоваться не стали. Уверили, что будут помогать в приготовлениях к свадьбе, чем смогут.       Наверное в межмирье редко когда такие праздники случаются, раз все так шумно это обсуждают и мечтательно вздыхают, не стесняясь обсуждать меня и Есю при нас же. В любом случае, так в один момент вокруг меня и хозяина поднялся яркий вихрь событий и поздравлений, но все обрело совсем другой оборот событий, когда Иван принес весточку от бабушки моего ненаглядного.       Яга желала видеть своего внука, и меня за одно, у себя в гостях и чем быстрее тем лучше! Отказать никак нельзя. Не знаю, откуда она прознала, что я сватаюсь к ее внуку, но похоже миловаться на полянке под открытым небом не стоило. Бай рассказывал, что воробьи любую крошку сметают и язык у них как помело. Видимо, зря не верил. Граница между мирами оказалась еще чудоковатей и прелестней, чем на первый взгляд.       В любом случае, к Яге, злой, грозной старухе, что много лет живет на перепутье трех миров, колдует-ворожит и по воле сгубить может, глазом не моргнув, нужно было идти с низким поклоном. А лучше сразу в ноги падать или подарками щедрыми да богатыми задаривать. Но ни того, ни другого мне сказали не делать. Строго-настрого запретили в три голоса — Есений, Бай и Захар. Велели голову высоко держать и лишний раз не пугаться.       Вот только сказать-то мне они это сказали, а я все равно волновался и переживал. За три дня до встречи на печи ворочался с боку на бок, что даже Еся, что спит обычно как убитый, прогнал меня на лавку. Там я и уснул только с рассветом, а как глаза открыл, мой любимый уже пироги печь заканчивал и в узелки пестрые заворачивал, на гостинцы родственнице.

***

      В назначенный день, встав с утра пораньше, собрав узелки с пирогами и прихватив бочонок медовухи, мы отправились в путь вдоль реки. Заметил я еще одну удивительную вещь — ты если вдоль Смородины реки пойдешь, то обязательно придешь куда нужно, хоть и топаешь все время прямо. А когда я рассказал о своей догадке Есению, тот ее охотно подтвердил. И сказал, что если из дома вышел, то не стоит шарахаться как неприкаянный, тропинки могут спутаться и в беду обязательно угодишь. Так что если уж в путь отправился, то обязательно запомни, куда прийти хочешь, и вдоль берега непременно выйдешь.       Слушать Есю было невероятно приятно. Он был не особо разговорчивым парнем, на самом деле, но с такой любовью и увлеченностью рассказывал, если что спросить — заслушаешься! Так за беседой, а скорее за поучениями, мы и дошли до Яги.       Сначала я ожидал увидеть покосившуюся и заросшую мхом избушку в лесной чаще, в которой от магии и чудес только куриные ноги, да сама баба Яга, но как только я оторвался от рассказа Еси и поднял голову, как дыхание сперло, а сердце стукнуло и упало. Ни одна моя догадка не оправдалась.       На перекрестке трех пыльных, не мощенных камнем дорог, словно из-под земли вырос терем. Сложенный из массивных бревен, с яркими расписными ставнями и резными столпами, подпирающими навес над крыльцом. Крыша покатая, на каждом углу дома деревянные коты сидят, в разные стороны глядят, а на коньке вырезанный из красного дерева петух стоит, с золотым клювом и шпорами. Не терем — дворец! Не мог я просто глаз оторвать, всё смотрел на красоту такую, пока не услышал самодовольное: «Кхем-кхем».       На крыльце расписного терема, прикрыв толстую дубовую дверь и сложив руки на груди, стояла женщина. Яркая красная юбка, необычно длинная, не показывала даже щиколоток. Рубаха простая белая, в такой обычно спать ложатся, и глазу не было бы за что зацепиться, если бы краешек рукава не блеснул от солнечного лучика, золотой тонкой вышивкой. На плечах пуховая шаль, в которую все куталась хозяйка терема. И с первого взгляда, наверное, и не скажешь, что так манило взгляд, но если присмотреться, то сердце екало и замирало.       Женщина была не молода и, похоже, никогда не молодясь, оставалась такой с юношества от природы: на бледноватых щеках горел румянец, пухлые губы насмешливо улыбались, а нос был чуть вздернут. Это делало лицо простым и добродушным, если бы не острые черные как уголь глаза, кажется вобравшие в себя все мудрость жизни, не прожигали насквозь. Когда хозяйка терема вынырнула из тени крыльца, мне стали видны и морщинки у глаз, и небольшая родинка на щеке, что, впрочем, ее нисколько не портило, а предавало статусности, вместе с тяжелыми перстнями на каждом пальце и жемчугами на шее. Черные тяжелые кудри всё норовил запутать ветерок, но женщина не торопилась покрыть голову платком, как это делали замужние, а только встряхивала головой, снова раскидывая пряди по плечам.       За рассматриванием незнакомой царицы я даже упустил момент, когда она подошла к нам и встала напротив, продолжая так же во все глаза разглядывать меня в ответ.       — Есенька, свет мой солнышко, скажи своему жениху, чтобы переставал глаза пучить как рыба. А то гляди уведу, — зазвенел, как колокольчик, голос лукаво улыбающейся женщины, и сразу же в бок мне прилетел острый локоть. Не сильно, но чтобы прийти в себя хватило.       — Здравствуй, бабушка, — таким же теплым тоном поздоровался Есений и со всей душой обнял женщину, пока я все пытался понять, что произошло. Значит, Яга оказалась не старой колдуньей? И живет она не в избушке на курьих ножках, а в тереме-дворце? Вот и верь молве больше.

***

      Яга приняла гостей радушно: проводила в дом, усадила за стол расписной скатертью, достала из печи суп грибной, репу печеную, пироги с ягодами, желудевое пиво, яйца царские, пряники душистые, оладья постные, молоко, мед и предки знают, что еще. Дала по кружке медовухи и глубокой миске, начиная потчевать:       — Кушайте, мои гости дорогие, порадуйте старушку. Вот и пироги с крапивой, вот и настойка на ягодках лесных. Кушайте, пейте, — приговаривала хозяйка дома, накладывая в мою миску ботвинью и подливая медовухи, а я бы и рад есть, да кусок в горло не лез от волнения. Яга уже не казалась нечистой силой, не казалась и просто злой, нелюдимой, а все равно сердце заходилось шумным бегом. Не каждый день я все-таки сватаюсь.       Сжимая в своей руке ладошку Еси, я уже собирался встать и объявить, что мы хотим жениться, Есений неожиданно заговорил:       — Ну что бабушка, одобришь наш с Яроликом союз? — внутри все замерло, я сжал кулаки от страха, готовясь услышать ответ и даже предвкушая свое и Есено счастье.       — Нет, конечно! — посмеялась Яга, садясь за стол и подставляя пирог ко мне ближе. Вскинув голову в изумлении, я смотрел на хитро щурящуюся женщину, попивающую желудевое пиво. Еся тяжело вздохнул, кивая и даже немного приуныл: плечи опустились, на губах осталась грустная улыбка. И даже показалось, словно веснушек на носу стало меньше.       Быстрее чем успел понять, я уже встал из-за стола и, подойдя к Яге, замер. Слова застряли в горле, не желая выходить, а в груди сердце рвалось наружу. Яга заинтересованно посмотрела на меня, видимо, ожидая, что же я собираюсь сказать, но, прождав больше положенного, поморщилась и отвернувшись потянулась за печеной репой:       — Вот поэтому…       — Что нужно сделать, чтобы Вы разрешили? — перебил я женщину, на что даже Еся вздрогнул и поджал губы. Яга пристально и немного с пренебрежением посмотрела в мою сторону, а потом опять отвернулась, попивая из своей кружки. Я же с места не двинулся, стоя на своем. Стоял в тишине недолго, пока Яга не доела репу и не выпила несколько кружек желудевого пива.       — Что, так жениться хочешь? — наконец-то спросила женщина, поправляя волосы и вытирая губы. Я кивнул и услышал, как Еся чуть тихо охнул, пряча улыбку за кружкой медовухи и потупив взгляд. Яга, заметив это, хмыкнула и махнула рукой, продолжая: — Вот год у меня проживешь, докажешь, что вытерпишь - отдам за тебя внука. А не вытерпишь - превращу в зверушку, к Лешему служить пойдешь. Согласен?!       — Согласен! — без раздумий кивнул я. Уж после всего, что я сделал, чтобы быть с моим Есением, год потерпеть? Да делов-то! А даже если Яга изводить будет, все равно вытерплю! Вытерплю и научусь чему-нибудь полезному!

***

      Так я и не вернулся домой с Есей в тот день, а остался коротать год у его бабки. Прощался я с любимым долго, стоя на крыльце, обнимая и целуя веснушки на носу. Хотел даже проводить до дома, но Яга не позволила, сказав, чтобы я и шагу с крыльца не делал. А когда Еся все же ускользнул из моих объятий, так беспокойно было на душе, смотреть, как тощая, тонкая фигура с рыжим вихрем на голове уходит за холмы. Я бы, может, и слезу пустил, если бы Яга, цыкнув, не пригрозила: «Будешь мне болото наводить, так я тебя пинком, под мягкое место за тот бугор закину». Тоску не сразу сняло, но подействовало.       Яга, как добрая хозяйка, мне лавку выделила, лапти новые дала, миску с ложкой. Спать уложила к закату и до восхода солнца не трогала. А на следующий день началось мое житье под крышей у Яги. Не скажу, что по началу было сложно, всего-то: дрова наруби, траву накоси, баню затопи, веники пропарь, зверье накорми, за зверьем убери, крышу подлатай, на балалайке поиграй. И так каждый день. К вечеру я уже не есть, ни пить не хотел, уставал так, что стоило только ладонь под щеку положить, как сразу же засыпал.       Но даже так я не возражал, с Ягой не спорил, а за работой не кривился. Может быть, это и помогло мне. Яга постепенно смягчилась, кормить стала больше и лучше, а по вечерам зажигала лучину, сажала за стол рядом с собой и начинала рассказывать. Рассказывала разное: иногда чушь несусветную, иногда сказки заморские, а когда и действительно полезные вещи. Как дорогу из лесу найти, если заплутал, как у луга трав целебных попросить и как эти травы на всю зиму сохранить. Как землю благодарить, как огонь целебный добыть, как с нечистью договориться.       Было так интересно и захватывающе сидеть рядом, за одним столом с великой ведьмой, чародейкой, травницей. Слушать ее истории, а иногда, набравшись дерзости, задать вопрос. И она, усмехаясь, сверкая черными очами и перстнями в слабом свете лучины отвечать изволила. А когда была в хорошем настроении, то могла и просто поговорить по душам, шутки пошутить и на гуслях сыграть, ногой костяной притопывая.       Я когда впервые ногу увидел, думал, сознание потеряю от страха. Яга же только посмеялась с моего белого лица и даже станцевала, высоко поднимая полы юбки, так, чтобы я точно разглядел белую кость без кожи и мяса. Сама женщина объяснила это так: «И дом мой, и я сама, стоим на перекрестке трех дорог. Дороги эти ведут в миры разные. И в Правь, и в Явь, и в Навь. Так что я гостей из разных сторон принимаю, а ни к одной сама не отношусь»       И не раз я гостей её видывал, и не раз поражался всем тем обличиям, в каких Яга им показывалась: перед добрым молодцем старухой дряхлой представала, перед маленькими детьми сама девочкой становилась. А когда старые друзья наведывались, Кощей, Кот Баюн аль Леший - обряживалась златом, платками пестрыми плечи покрывала. Меня им не шибко показывала, велела в такие дни отдыхать и отсыпаться в соседней горнице.       Со временем задания от Яги становились все сложнее: бочку воды решетом набрать, горячие угли в печи руками мешать, росу в семь ужат налить, грибов в воде насушить, солнечных зайчиков с первого снега собрать, в сосульках прошлое увидеть, из-под петуха яиц принести, по весне ягоды шиповника принести и в прошлогоднем снегу компота наварить. Как же я тогда с ума не сошёл — не знаю!       Каждый раз голову ломал, как бы задание исполнить. Не всегда получалось с первого раза, но я сдаваться не привык, особенно стоило вспомнить лицо любимого Есения, как сразу сил прибавлялось. А решение обычно где-то на ладони лежало. С каждым таким выполненным заданием Яга все более благосклонной становилась, и рассказывать начинала больше.       Так, в один зимний вечер, женщина накрыла стол с мясом, пирогами грибными и кружку медовухи вместо травяного отвара дала. Сама себе налила, гусли поближе положила, под треск печи, тяжело вздыхая, рассказывать начала:       — Когда я моложе была и только поселилась на перепутье, в одну долгую зиму появилось у меня две маленькие дочки – Метель и Вьюга. Одну я из снега выкатала, другую из ветра выловила, от одиночества и тоски. Растила, поила, кормила, баюкала, а девочки меня радовали и тешили. Вьюга так пела красиво, а Метель так танцевала, так кружилась! Я тогда такой счастливой была… Но вот дочки выросли, обеих замуж выдала, и осталась я снова одна на перепутье. И так в невмоготу мне это было, что даже порой кому-то от ворот поворот давала. Ни тебе домового, ни банника, ни дворового завести не могла. Гости-то захаживают, а долго на перепутье оставаться не могут, что говорить про духов? Только скотина молчаливая осталась. Ну, ты сам видел. — Яга нахмурилась, вздохнула тяжко и, отпив из своей кружки, отщипнула от пирога кусок. Пожевала, подумала и продолжила:       — И вот однажды, с одной из трех дорог, шел мужчина. Хорош собой был чертяка: борода инеем покрыта, три сажени в плечах и глаза хитрющие, взгляд острющий. Всё на липов посох опирался. Я, дура, пригласила его в дом. Накормила, напоила, в бане попарила, спать уложила. А он возьми и останься у меня жить. Жил он у меня три года, я дочку ему родила. Середа назвали. Красавица какая, умница, в руках у нее прялка плясала, вышивка оживала, могла даже при желании нити так стянуть на рубашке гостя, что у него все болезни и хвори отступали. Одним словом наузница, Еся в нее пошел. И лицом и цветом волос… — Яга ненадолго притихла, словно вспоминая внука, мягко улыбнулась и продолжила, словно и не испытывала никогда теплых и ласковых чувств: –Да, вот только, Велес, недомуженек мой, чтобы ему до смерти икалось, собрал узелок и убег. Ох, и зла я на этого прохиндея была, да что была? Я и сейчас его дух не переношу!       Яга с яростью пыхнула глазами и, осушив кружку медовухи одним глотком, стукнула дном так, что утварь на столе подпрыгнула, а сам я вздрогнул. Некоторое время мы сидели в молчании. Женщина хмуро смотрела в пустую кружку, а я старался уложить в голове все, что услышал. Получается, у Еси в родственниках не только великая ведьма есть, но и бог Велес? И мама у него не менее знаменита. Вот так в какую я семью прийти собираюсь.       Неожиданно, до меня дошла беспокойная мысль: «Если все в межмирье магии и волшебству обучены с рождения, то я, кроме как смекалкой и упорством, помочь не смогу Есению?» Этот вопрос я и поспешил задать Яге, та на меня сначала удивленно посмотрела, а потом отвесила подзатыльник и, фыркая, сказала:       — Я тебя, олуха, что, просто так у себя держу? Думаешь, год на моих харчах отсидишься и ничему не научишься? А я-то думала, хоть основы запомнил. Эх ты! — женщина еще раз замахнулась для очередного подзатыльника, я с опаской втянул голову, ожидая оплеухи, но ведьма только в очередной раз фыркнула.       — Будешь ты волшебством обладать, если волосы резать не станешь. Я же говорила, что волосы силу самой земли берут? Хоть это-то запомнил? — Яга устало вздохнула и, встав, начала убирать со стола.       — Ты и так всю жизнь землю пахал и травы собирал, так что чего выдумывать? Будешь знахарем аль чародеем, как волосы отрастут ниже пояса. Вот у тебя сейчас по грудь, а уже гляди, солнечных зайчиков наловил, — женщина мягко улыбнулась, посмотрев на меня, а потом, опомнившись, уже строгим голосом сказала: — А ну кыш спать! Чего расселся, ночь на дворе!

***

      А следующим летом, за день до Ивана Купалы, мы с Есей свадьбу сыграли. После благословления Яги, радостных слез всех близких, поздравлений и рукаплесканий, под музыку гуслей, балалаек, дудочек начался пир. Стол был такой длинный, что за горизонт уходил и весь яствами заставлен, тысячи бочек медовухи было открыто, а сколько еще выпито?       Гости со всего межмирья пришли: и Кощей Бессмертный с дочерью Василисой Премудрой, и волк Иван с лисой Патрикеевной, и Кот Баюн с Лешим. Матушка Еси на праздник пришла, столько пряжи золотой и платков цветных принесла. Трех русалок в бочки с водой усадили, а Никиту, моего давнего знакомого водяного, в ушат, поближе к Светлане, по ее же распоряжению. Бай со своей белкой пришел, змей Горыныч с сыновьями-богатырями, Захар со Степаном, Черномор со своим войском и кто знает, кто еще. Всех и не упомнишь! Да и смотрел я только на одного человека на этом застолье. Никак руку любимого не отпускал, обнимал и на каждое «Горько!» в щеки веснушчатые целовал.       Вот так конец, начало сказки!