За Смородиной рекой

      От моего возвращения вся деревня словно на ушах стояла. Каждый, кому не лень в дом стучался и то соли просил, то хлеба, а сам меня выглядывал. Любопытная детвора не гнушалась в окна заглядывать. Одна баба даже послала своего мальчугана в поле, чтобы всем рассказал. А оттуда еще больше народу набежало, включая и отца с младшими. Сколько слез сестрицы налили, сколько братья наобнимали, что бока болят. И отец не поверил глазам своим, когда меня снова увидел. Скупо похлопал по плечу и в дом зашел. Потом-то я увидел, как он слезу в материном платке плачет и все отмахивается, мол, пылью нанесло.       Вот лежу я сейчас на лавке, вспоминаю. Звезды на небе уже все взошли, сверкают, переливаются. Вся семья спит, даже матушка, что долго от меня не отходила, все волосы гребешком чесала и ласковыми глазами смотрела, прилегла к отцу на печку. А я всё думаю, от чего же так безрадостно?       Невеста моя, как с ягоды вернулась, так на шею кинулась, в щеки целовала, все причитала что-то, кудри трепала. А у меня сердце не дрогнуло при виде нее, словно в груди опустело разом. Хотя с чего бы? Она по-прежнему красивая, румяная, коса толстая, а все равно…       За окном прошелестели крылья и ветер встрепал листья яблоньки и сразу же вспомнился мне хозяин. Как он там по ту сторону реки?       Помню, один раз он после стирки с горячкой слег. Так мы с Баем на цыпочках ходили, кашей с медом откармливали, печку подтапливали, шкурами накрывали, а на следующий же день он сам спозаранку поднялся и пирогов напек. Еще помню, как в особо ненастные дни как ветер завывать начинал, садился Еся на лавочку возле расписной прялки и начинал нить крутить. Крутит он, крутит, пока смеркаться не начнет, веретено вертится-вертится, сон нагоняет. И спишь в такие дни особенно хорошо, снятся хорошие сны. Добрые. А еще хозяин мой травы по-особому сушит: наберет стог полезного всякого, выложит на ткань льняную чистую и прошепчет заклинание, а травки так заблагоухают, что дышать в избе сладко. А как подсохнут, он их в вязанки сплетет и под потолком в темном месте повесит, на ткани каждое семечко найдёт и на лужок вернёт.       Долго ночью я смотрел в темный потолок, вспоминая ту жизнь, которая за рекой осталась. Вспоминал мгновения счастливые и грустные, а все перед глазами Еся появлялся. Я думал, что испытываю благодарность к хозяину за своё спасение, за крышу над головой и еду, но после такого долгого времени вместе я понял, как не хотел с ним расставаться.       Но дело уже сделано. Я на одной стороне, Есений на другой. И хоть тяжело на сердце от дум, а ничего уже не поделать. Ни я к нему прийти не смогу так просто, ни он ко мне. Остается только лечь на другой бок на узкой лавке, да глаза зажмурить, ветер слушая, авось усну.

***

      Ночь выдалась беспокойная, никак не мог устроиться поудобнее, все вздыхал, а когда уснул наконец, уже петухи заголосили, народ поднимая. Младшие, пока только зевая, вставали и с мамки хлеба требовали на завтрак, я очи открыл и, умывшись ледяной водой, за отцом увязался в поле помогать.       И вроде та же трава, а не сочная, зеленая. Тот же воздух, а не сладкий — пыльный, душный. Небо не раскидистое, что руками не обнять, и солнце не яркое. Все совсем по-другому, не так, как за Смородиной.       — О чем кручинишься, сынок? — неожиданно раздался сипловатый и глухой голос отца, который, кажется, смотрел на меня все время пока я головой по сторонам крутил.       — Да так, тять, ни о чем, — с грустной усмешкой сказал я, догоняя родителя.       — Да нет. Вижу, что как вернулся в деревню, то ходишь, словно в воду опущенный. Неужто за все время повстречал кого? Смотрю, Настасья тебе не мила оказалась после разлуки, — отец говорил тихо, спокойно. Он-то и не ругал нас ни разу, редко когда дело до розг доходило. Может, от этого так и тяжко всё в сердце носить, никому не показывать. Да и мог я разве рассказать в деревне, что в межмирье побывал и Калинов мост перешёл, чтобы вернуться? Не поверят — дураком посчитают, а если поверят, то и за нечисть принять могут.       — Встретить-то я встретил. Да вот только не увижу больше, наверное, — грустно проговорил я и посмотрел на кудрявые облака, гонимые по ветру. Вчера-то я обмолвился, что не один все это время жил, вот отцу и интересно, не девушку ли я повстречал. Хотя вот он стоит рядом, со мной на облака смотрит и молчит. Может, не знает, что сказать? А может, и говорить тут ничего не нужно.       — Э-э-эй! — донеслось откуда-то из-под подола холма, нарушая наш молчаливый разговор с отцом и заставляя обернуться. Я увидел бегущую Настасью, вцепившуюся в подол своего сарафана и стремительно приближающуюся к нам. Отец, увидев это, только хмыкнул и толкнул в плечо, тихо говоря на ухо:       — Будь хоть трижды ладная и красивая, а вот если не ласковая девка, то беги лучше к той, что тебя приютила и обогрела, пока молодо-зелено. Боги все молодым простить готовы, а я так тем более сына прощу, — сказав это, отец сразу же отстранился, и коротко посмотрев на только подошедшую, запыхавшуюся Настю, поправил косу на плече и махнул рукой, уходя. А я стоял и поверить не мог услышанному. Раньше отец всё вздыхал тяжело, как я просил к Насте посвататься, но не отказывал, чем мог, помогал. А сейчас сам благословил все бросить, от свадьбы отказаться и возвращаться к той, которую в глаза не видывал!       — Ох, Яролик! Ну и заставил ты меня побегать! — молвила раскрасневшаяся красавица и тяжело вытерла лоб расшитым рукавом, вздыхая.       — Так что гналась то? Говори быстрее, а то мне к отцу надо, — ответил я, не обращая внимание на ее тяжелые вздохи и желая поскорее уйти. Настя же недовольно поморщила нос от моего тона и, одёрнув край сарафана, шагнула ближе, почти в плотную.       Невеста, не отводя взгляда и кротко улыбаясь, взяла белыми рученьками мои, и совсем мягко залепетала, как кошкой замурлыкала:       — Вчера так и не успела с тобой поговорить, матушка тебя быстро в горнице упрятала и все в твой дом шастали, проходу не давали! — Анастасия тяжело вздохнула и уложила голову мне на грудь, продолжая жаловаться: — Знал бы ты, как я страдала! Как я слезы по тебе лила и убивалась. Батюшка мой любимый, как ты три дня не возвращался с шкурою медвежьей, свадьбу отменил. А за все время ко мне никто и не посватался! Старухи и Матвей сумасбродный все слухи мерзкие распускали, что я тебя сгубила! А я-то чистая душа, ни в чем не виноватая!       Уже навзрыд начала выть девица на груди, моча слезами и больно впиваясь тонкими пальчиками в плечи, натягивая льняную рубаху, что та чуть по швам не трещала.       — Так что ты, Яролик, иди лучше к моему батюшке сейчас! В ноги падай, челом бей, а моли, чтобы меня тебе отдал! А то останусь я через год одна в девках! — Настасья резко вскинула голову, смотря своими синими глазами в мои. Запустила руку в волосы, которые с утра я так и не удосужился гребешком почесать, провела по длинным прядям:       — Так лучше к батюшке не ходи. Подрезать бы тебе эти лохмы, а то зарос совсем, на лешачину похож, — молвила Настя, а я буквально на мгновение увидел, как она недовольно поморщилась и брезгливо отдернула руку.       В это мгновение с глаз как пелена спала, а в голове быстро, словно табун, пронеслось осознание — не люблю я её! Может, и любил когда по дурости молодой, раз она первая красавица на деревне, а сейчас не люблю! И сердце по другому воет, тоскует! По тому, кто ласковый и добрый, понимающий и знающий, как словом душу исцелить. По тому, кто на другой стороне остался! По Есению!       Ноги сами не удержали на месте и побежали с холма, да так быстро, что ветер в ушах засвистел, сердце колотилось о ребра, а по щекам слезы побежали. Анастасия осталась где-то на пригорке и что-то кричала мне в след, а я уже не слышал. Нёсся стремглав назад в деревню.       Мне нужно вернуться назад, на другой берег! Все силы приложить, все старание, чтобы снова увидеть Есю! Нету мне жизни среди смертных больше! Только с ним я счастливым буду!       Подбегая уже к колодцу, стоящему поодаль от деревни, меня встретила младшенькая из сестер и, бросив наземь коромысло, со смехом кинулась обнимать за ноги. Я чуть не сшиб дурёшку, если бы вовремя не затормозил.       — Куда ты так летишь? Дома что забыл? — звонким голоском спросила Алёнушка, хлопая большими серыми глазками.       — Алён, попрощайся за меня с матушкой, — присев на корточки сказал ей я на ушко и погладил по русой головушке. Сестра же только по-взрослому тяжело вздохнула и покачала головой, как делала раздосадованная новостью матушка.       — Опять уходишь? А надолго?       — Не знаю, Алёнушка, не знаю. Матушке скажи, чтобы не плакала. Я если уйду, то наверняка счастливым буду, — ласково проговорил я и, встав, посмотрел на лес собираясь идти к тому обрыву топиться, потому что другого способа я не знал. Но не успел я и трёх шагов сделать, как детская чумазая ручка отдернула рукав, приостанавливая.       — А путь к счастью не близкий, наверное, — задумчиво проговорила сестрица, смотря со мной на темный лес. А потом словно ничего и не было расцвела улыбкой. Взяв мою ладонь, она осторожно пересыпала туда несколько ягод смородины, какие-то зеленее, какие-то помятые, но явно собранные с большой любовью.       — Это тебе на дорогу. Вдруг проголодаешься, — совсем легко проговорила Алёнка, расставаясь с любимым лакомством, и собиралась убежать обратно во двор, позабыв принести воды в дом, когда я обнял её и поцеловал в обе щеки. Девчушка рассмеялась от моих поцелуев и обняла за шею. Совсем же из головы моей дырявой вылетело, что реку задобрить нужно!       Последний раз попрощавшись с сестрицей и помахав ей на прощание, стоя у самой кромки леса, я уверенно пошел в самую чащу. Дороги-то я не знал и поначалу думал, что могу заплутать, а тут слова Захара вспомнились: «Ты вот как в лес войдешь, то не стой, не мнись, а прямо иди. Лесу нравится, когда по нему без страхов и сомнений идут. А будешь метаться туды-сюды, как зверюга буйная, он тебя закружит и будут две ноги у тебя левые».       Вспомнил и прислушался. Голову встряхнул и пошел напрямки, а деревья, словно живые, сами расступились, пропустили. И ветер в спину подул, подгоняя, и листья под ногами утихли, шуршать перестали. Тропка извилистая сама нашлась! И сразу же к утесу вывела.       Остановился я на краю, вниз глянул, да так и обмер: река шумная бежит, о камни бьется, пенится, словно закипает. И страшно с места двинуться, вздохнуть лишний раз, но еще страшнее больше любовь не встретить. Подумал о Есении, зажмурился что есть мочи, оттолкнулся от края посильнее и полетел камнем вниз!       Удар о воду чуть весь дух не выбил! Река сразу же закрутила в потоке и понесла, больно прикладывая о камни. Все как в тот раз! Не всплыть, не вздохнуть, глаз не открыть! А в груди уже гореть начинает, а в голове все блекнет. Руку разжал, ягоды смородины выпуская, чтобы реку подкормить, и вот уже сознание терял, как кто-то меня за шкварник схватил и с огромной силой на поверхность вытянул. В один момент воздуха стало так много, что я задохнулся и начал откашливаться от воды. Мокрые волосы упали на лицо и прилипли к щеками, не давая взглянуть на моего спасителя.       — Ты что, добрый молодец, умом повредился? — спросил незнакомый булькающий, квакающий голос, пока я тщетно пытался отплеваться от воды.       — Спасибо… — хрипучим голосом смог выдавить я и наконец-то откинул тяжелые мокрые волосы назад, взглянув на своего спасителя. Посмотрел, и сразу же поплохело: толстый, зеленый, весь в бородавках и куцей бородкой. Рот растянут, как у лягушки, нос с картошку, глаза с горошек, так еще и выпученные. Понятно одно — нечисть.       — Рано ты меня благодаришь. Ты лучше давай расскажи, чего топиться удумал, а я тебя потом съем, — пробулькало чудище, усаживая меня на скользкий камень и подпирая голову без шеи рукой с тремя пальцами.       — Как съешь? — оторопело спросил я и хотел подскочить с места, как чудище оскалило острый и мелкий ряд зубов. И не дало встать, надавив на плечи уродливыми, тонкими руками.       — Нет, ну а ты как думал? К водяному в лапы попал и целёхонек ушёл? К тому же, ты юноша. А будь девица, я бы тебя в русалку обратил, — мечтательно вздохнул водяной и грустным взглядом обвел тихую камышовую заводь, куда меня унесла река. Только рогоз шуршит, стрекозы летают и лягушки квакают.       — Э-э-эх. Не топятся нынче девки, вот один и живу, — с печалью в голосе продолжила нечисть, а потом опомнилось и посмотрело на меня: — Ну, так ты говорить будешь, аль сразу есть?       Почесав затылок и посмотрев на мимо пролетевшую стрекозу, достал из-за пазухи дудочку и показал водяному.       — Нельзя меня есть, — ответил я, и водяной явно наморщил лоб, громко шмыгнув носом, уставился на свирельку, вопрошая:       — Это почему это?       А я и начал рассказывать почему. Рассказывал о том, как меня медведь чуть не задрал, как я в реку бултыхнулся, ногу сломал и как меня Есений выхаживал весну и лето. О том, как вернул он меня насильно домой, а я на невесту глянул и решил, что нет на свете мне милее моего хозяина. Жить без него не смогу! И что вернуться я должен к нему любым путями.       Водяной слушал внимательно, не перебивая, а как выслушал, крякнул тяжко, меж глаз почесал когтями кривыми и говорит:       — А я-то думаю, что от тебя так странно пахнет. Будто и не человеком вовсе. А ты вон что, мост переходил. Мда… И как есть-то тебя теперь? — задумчиво протянул мой новый знакомый, явно не проникшись моей историей и жадно поглядывая на меня, будто решая с ног или головы начинать. А мне и не страшно. С Есей пожил, так и не таких чудищ видывал. Схватил его за обе ласты-рученьки и придвинулся ближе, словно секрет рассказать хочу. Водяной даже квакнул с перепугу и отбиться попытался, да не тут-то было. Если сам не смог попасть в межмирие, то пусть он меня теперь ведет!       — А ты и не ешь! Помоги на другую сторону перейти! А я должен буду! — водяной от такого напора даже голову втянул в плечи и только глазами лупает, да лапки свои выдернуть пытается.       — Чего? Пхм… Ква… Да пусти ты! — отмахивалась нечисть, а потом замерла, прислушалась и поближе наклонилась, заговорчески спрашивая: — Должен? А чем ты мне должен будешь? Я так понял, ты внука Яги любишь, а он хоть и маг, а дитя родить не может. Чем отдавать будешь?       — А я тебя с такой русалкой познакомлю, закачаешься! — сразу же нашел, что сказать и увидел, как маленькие глазки водяного загорелись интересом. Водяной уже был готов протянуть мне руку, но сразу же отдернул и нахмурился. Цену набивает.       — А вот если я ей не понравлюсь? — протянуло чудище, поглаживая куцую бородку и выкидывая из нее затерявшуюся улитку.       — Она петь любит, я тебе свирель дам. Ты играй, а она на тебя и посмотрит. Хорошо играть будешь — может и понравишься — сказал я, протягивая водяному дудочку и мысленно извиняясь перед Светланой за такое счастье. Водяной с недоверием посмотрел на протянутую свирельку, похлопал глазами, почесал нахмуренный лоб, а потом махнул рукой:       –Эх, ладно. По рукам! Чего для любви не сделаешь? Проведу тебя на другую сторону. Но ты смотри, не обмани, — пригрозил мне новый знакомый кривым пальцем, и мы ударили по рукам, заключая наш неписанный договор.       Долго ждать исполнения не пришлось, стоило мне отпустить тонкую костлявую ладонь, как водяной встал и, размяв затекшие лягушачьи ноги, схватил за шкирку как котенка и швырнул в реку. Да так далеко, что пока я летел, подумать успел: «Лишь бы живым еще остаться и мимо межмирья в Навь не угодить».       Бултых! И вот я снова в воде оказался, а она опять приняла в свои объятия и потянула на дно. Липкий страх сковал руки и ноги не давая двигаться, так еще и водяной подплыл так близко, что в мутной воде я его противную рожу во всей красе разглядел. В груди снова начинало печь и уже успел пожалеть. Но хотел было всплыть, как нечисть, сцапала меня за ногу и потянула на дно, в черную глубь. Я видел, как последние пузырьки воздуха уносятся вверх, а потом все словно перевернулось с ног на голову! И мы уже не тонул, а всплывали.       — А вот и приплыли! — весело озвучил водяной, вытаскивая меня на поверхность. Первый вздох показался таким пьянящим, что закружилась голова.       От радости, что я смог таки перебраться на другую сторону, хотел было вскрикнуть, но наглотался воды и чуть не потонул, если бы мой новый знакомый, заботливо не подтолкнул к берегу и подождал, пока я выползу на сухую жухлую траву.       Над головой гулко закаркали вороны, поднимаясь в небо черной стаей. Откашлявшись и вытерев лицо рукавом, я завалился на спину и уставился в высокое, застеленное облаками небо. Закрыв глаза, прислушался к тихому скрипу и, повернув голову, увидел все тот же мрачный и страшный Калинов мост, обвеянный туманами и с тонкими калинками на входе. Только сейчас он казался чем-то волшебным! Я был рад его снова увидеть, потому что сердце заходилось в быстром беге от осознания — перебрался! Я и правда смог это сделать!       Путаясь в ногах и спотыкаясь о каждую травинку, поднялся с земли и вдохнул полной грудью воздух. Посмотрев на водяного, все еще сидящего по пояс в воде с искренней благодарностью я пылко заявил:       — Спасибо! Спасибо тебе человеческое! — на эти слова водяной тихо крякнул и втянул голову в плечи.       — Ну… Пожалуйста… — ответила нежить и, похлопав своими маленькими глазками, неуверенно протянул руку: — Ты ту дуделку мне дай.       –Сейчас знакомить с русалкой? — спросил я протягивая свою поделку в маленькую и уродливую руку с тремя когтистыми пальцами.       — Ты что! Я потренироваться должен, перед тем как к даме идти, — замахал руками водяной и даже как-то уменьшился в размере. Я на это только кивнул и махнув рукой на прощение уже думал бежать вдоль берега, как затормозил и обернулся на своего знакомого:       — Как звать то тебя? — водяной квакнул и пожал плечами, все рассматривая и крутя в руках свирельку: — Да мне-то почем знать?       — Значит, Никитой будешь! — со смехом заявил я и, хитро улыбаясь, унесся прочь. Припоминая, как Бай рассказывал, что если дать нечисти имя человеческое, то можно и породниться. Да, хитро устроено! Чтобы тебя в будущем не съели, нужно головой иногда думать.       В любом случае, возможность быть съеденным после нашей сделки казалась мне сейчас неважной. Единственное, что будоражило сердце, это образ моего любимого хозяина, которого я увижу! Ноги несли быстро, ветер подгонял в спину и казалось, что еще немного и я смогу взлететь! Скорее к Есе! Скорее к той маленькой избушке между рекой и дремучим лесом!       А потом из-за холма показалась крыша, а за крышей и вся избушка с маленьким-бескрайним двориком. Перед глазами все поплыло и размазалось, по щекам покатились слезы. Я таки споткнулся о камень и последние несколько аршинов до избы пролетел кубарем прямо к крыльцу. Быстро отряхнулся от пылюки и, утерев нос рваным рукавом, как вихрь залетел в горницу.       Двери распахнулись с грохотом и лязгом, что даже Бай, все это время спавший на сундуке, свалился и двумя желтыми, круглыми глазами уставился на меня:       — Яролик? — ошалелым шепотом переспросил кот, не веря глазам своим и прижимаясь в полу поближе, видимо ноги не держат. Из-за печки показалась недовольная шумом голова Захара. Домовой охнул и где стоял, там и сел. Да, неожиданная встреча!       — Где Есений? — пропуская мимо себя удивленные взгляды, спросил я. Сейчас главное с хозяином поговорить! А со всеми остальными потом разберусь!       — На речку ушел… — ответил Захар державшийся за сердце и на карачках выползая из печки: — А как ты вернулся-то? — спросил домовой мне вдогонку, только вот я уже не ответил, вылетая из горницы и спеша к реке. Казалось, что не могу я больше ждать встречи с Есей. Что если же сейчас не увижу, сердце остановится!       Но у самого схода к мостку, я затормозил. Дыхание перехватило от волнения и легкого страха. Как я выгляжу?       Бегло оглядев себя, я не весело усмехнулся. Волосы растрепанные, рубаха извозюканная в грязи, подранная на локтях и все еще мокрая, после купания в реке. В таком виде появляться перед Есением и признаваться в чувствах не хотелось, но и искать сейчас расписной кафтан не было времени.       Скинув рубашку в кушери и насколько было возможно пригладив сваленные волосы, я пошел на девичий смех. Стараясь не шуршать камышом, чтобы не напугать, вышел на мосток и замер, не смея лишний раз вдохнуть. Мой хозяин, оказывается, не со стиркой пришел на речку…       Рыжие пламенные кудри, тяжелые от воды, приобрели темно-красный оттенок и водопадом стекали по тонким, бледным плечам. На светлой коже переливались капли воды от лучиков солнца, слепя глаза. Есений стоял по пояс в воде, спиной ко мне, поэтому я не видел его лица, но казалось, он в печали. Плечи опущены, движения словно жарой разморенные. Нет-нет, да пропустит тяжелый вздох. Рядом с ним всё крутились и хлопотали три знакомые мне русалки. Они что-то пели, ласково перебирали мокрые пряди, чесали их костяными гребешками, плели венки и старались взбодрить моего хозяина.       Тихомира водрузила на голову моего любимого большой венок из пестрых полевых цветов и отошла полюбоваться, а у меня сердце заныло, заболело. Я увидел, как Еся полуобернулся, и по веснушчатой щечке прокатилась одинокая слеза. Она упала в тихую заводь, пуская круги по воде. Мой любимый Есений безмолвно плакал.       Сам того не ведая, прыгнул с мостка в воду поднимая кучу брызг. Русалки от испугу только и успели, что взмахнуть хвостами, расплываясь в разные стороны, а я уже стоял в воде и обнимал Есения, мое теплое солнышко! Прижимал к груди, больше не желая никогда отпускать, даже если снова в шею гнать будет.       Вот только хозяин мое рвение не оценил и испуганно начал крутиться и вырываться из кольца рук. Венок слетел с его головы и распался, оставляя после себя только пестрые цветы на воде. Рыжие волосы прилипли к щекам, а зеленые глаза метнули испепеляющий взгляд, который сразу же сменился растерянным. Есений замер в моих руках, не веря своим глазам, и осторожно протянул ладошку к моему лицу, словно проверяя, не растаю ли. Прижав его теплую руку плечом к щеке, я глупо улыбался, смотря в его большие от удивления глаза. Но вместо радости на лице любимого, снова увидел, как по веснушчатым щекам покатились слезы:       — Что ты здесь опять делаешь?! Ты совсем дурак? Ты понимаешь, что больше можешь не вернуться? — кричал Есений, больно стуча кулаками по груди, что лишний раз вздохнуть нельзя, и рыдая взахлеб. Но я только улыбался и продолжал его обнимать.       — Понимаю… — тихо прошептал я, наклоняясь ближе и осторожно припадая губами к его. Поцелуй легкий, почти невесомый, а все равно такой сладкий и долгожданный. От него мой хозяин снова застывает, даже, кажется, перестает дышать, всё неверяще смотрит на меня.       — Я люблю тебя, — поправляя рыжую мокрую прядку прилипшую к щеке, сказал я и, подхватив своего любимого на руки, усадил на доску мостка: — Можно мне остаться?       Почти шепотом спрашиваю я, поглаживая колено любимого и улыбаясь от пестрых лепестков, прилипших яркими пятнами к светлой коже. Но стоит мне поднять глаза, как я обмираю от вида, как Есений прижав ладошку к губам, кивает. Плачет, а все равно соглашается! Такой невероятно красивый сейчас!       — Ой, а это Яролик? — раздался звонкий голос Русланы за спиной, заставляя вздрогнуть и обернуться. Три пары любопытных глаз уставились на нас с явным предвкушением и нескрываемым любопытством: Руслана, не стесняясь, смотрела во все глаза, пока Тихомира краснея от смущения, все собирала цветы, расплывающиеся по воде, и пряталась за спиной первой. Светлана, как самая старшая, старалась увести подружек, отдергивая за рукава рубашек, но сама все нет-нет, да косилась. Жаль, конечно, разочаровывать троицу, но делить сейчас Есения я ни с кем не хотел. Выбравшись на мосток, подхватил любимого на руки и подмигнул русалкам на прощание. Уходя под тихие вздохи и перешептывания, я все смотрел на Есю, нежно прижимающегося ко мне и обнимающего за шею. И сердце стучало так громко, что казалось, он может услышать!       Выйдя на полянку, где мы раньше вместе собирали лекарственные травы, я опустился вместе с ним на колени и еще раз заглянул во влажные зеленые глаза. Сейчас, сидя среди душистой зелени и ярких цветов, под открытым ясным небом и ласковыми лучами солнца, мы были вдвоем. Именно сейчас у меня тряслись от волнения руки, а мысли в голове путались. Есений тоже молчал, не решаясь что-либо сказать и все еще шмыгая носом.       — Еся… — тепло позвал я юношу и убрал с плеча прилипший лепесток ромашки, невольно вспоминая детское гадание «любит — не любит». Сердце дрогнуло от понимания. Я-то признался, а вот Есений… Он разрешил мне остаться, а любит ли он меня? Может, просто от безвыходности разрешил? Но даже помыслить о чем-то темном и безрадостном мой хозяин не дал. Обнял за шею, чуть ли не душа, и повалил в траву.       Чужие губы коснулись моих, так же нежно и трепетно, как в первый раз. От этого поцелуя в груди разлилось приятное тепло и спокойствие. Это стало лучше любых слов и разговоров!       За поцелуем последовал еще один и еще, каждый раз становясь все смелее и настойчивее. Горячее дыхание, тяжелые вздохи и недосказанные признания. Нежные, трепетные прикосновения друг к другу и всеобъемлющая и поглотившая меня… нас любовь. Вот что я чувствовал в тот момент, сминая сладкие губы любимого и не желая его отпускать, пока от нехватки воздуха не начнет кружиться голова.       Есений пах душистыми травами, свежим хлебом и теплым солнцем, к которому хотелось дотронуться, нежно ведя ладонями по бархатной коже, щекоча грубыми подушечками пальцев выступающие ребра и острые лопатки. От этих прикосновений его ресницы трепетали, щеки покрывались стыдливым румянцем, зажигая веснушки словно искры, а из груди то и дело вылетал волнительный вздох. И это сводило с ума. Заставляло желать его еще сильнее, что казалось, по венам разливался живой огонь.       Не в силах больше терпеть, я осторожно перевернулся, подминая под себя изящное тело и все еще не успевая налюбоваться этой сказкой. Есений также как и я возбужден, от моего пристального взгляда он стыдливо опускает глаза и еле шепчет: «люблю». И в этот момент мне кажется, что я становлюсь самым счастливым на свете! Я прижимаю его к себе, целую щеки, губы, плечи. Хочу согреть своим теплом и отдать ему все на свете. Хочется подарить всего себя.       Есений кусая губы, сам тянется к шнурку на штанах. Сам с надеждой смотрит в глаза, а я не смею отказать. Штаны летят в сторону, теперь мы оба нагие. Нам нечего скрывать.       Пальцы хозяин принимает с оханьем и легким испугом на лице, но сразу же расслабляется, доверяясь. Кусает губы от непривычных ощущений, хмурится и, не удержавшись, мычит, сжимая сочную зелень в кулаках, вырывая с корнем. Так не хочется делать больно, хочется только дарить удовольствие, поэтому я тяжело дышу и подготавливаю любимого. Стараюсь успокоить ласками, целую вздымающуюся от глубокого дыхания грудь, тонкую шею и чувствую, как бьется венка. В голове удивительно пусто и легко.       Тонкие пальчики моего хозяина зарываются в мои волосы, к тяжелым вздохам и всхлипам добавляется и едва слышный стон. Он сам готов двигаться, сам готов отдаться. В зеленых глазах голод, нетерпение и молчаливое ожидание.       Вхожу медленно и плавно, только чтобы не навредить, а Еся выгибается, принимая и подается навстречу. Сладко стонет, закрывая глаза и кусая губы почти до крови. Я вижу, как по белой коже пробегают мурашки и юноша замирает подо мной, буквально на мгновение, лишь чтобы осознать случившееся и раствориться в своих чувствах. От него невозможно оторваться, невозможно не обнимать его тонкую талию, прижимать к груди. И даже когда короткие ноготки впиваются в плечи, я только тихо шиплю, но не смею ему это запретить.       Мы вместе и как никогда едины. Мы двигаемся в одном ритме, стараясь открыть друг другу душу. И вместе доходим до пика наслаждения. Тяжело дышим в объятиях, смущенно улыбаемся, но все равно жмемся друг к другу, не желая расставаться даже на миг.       Я смотрю в его ясные и живые глаза, вижу в них огонек. Припухшие от поцелуев губы растянуты в моей любимой озорной улыбке.

***

      Лениво лежа в обнимку на полянке, полной душистой зелени, лекарственных трав и цветов всех оттенков, мы молчим и любуемся как по алеющему небу бегут розовые пушистые облака. Редкие воробьи носятся друг за другом стайками, переругиваются, пока Еся рассеянно водит подушечками пальцев по моей груди. Все не в силах перестать радостно улыбаться, я перебираю кудрявые рыжие локоны и считаю веснушки на носу.       — Как ты тут оказался? Я думал, что больше не увидимся, — неожиданно спросил Еся, подбирая божью коровку с земли и с интересом смотря, как она, расправив крылышки, улетает в небо. Проводив жучка взглядом, я приобнимаю парня за плечи и целую в висок:       — Я, как только вернулся, понял, что нет мне жизни без тебя. Так что взял благословение отца и пошел топиться. А там водяной помог, — все также умиротворенно отвечаю я, заправляя рыжую прядку за ушко. Мой любимый же только нахмурился посерьезнее, с прищуром сверкнул взглядом, а потом тяжко вздохнул и улегся прямо мне на грудь. Глаза лукаво посмотрели мне в лицо, а голос с нескрываемой улыбкой молвил:       — Ну раз вернулся, то в мужья теперь зови. А то в сестры звал, в любви клялся, а все не сватался. Это как понимать? — я, услышав это, хохотнул, от чего юноша чуть не свалился, если бы я его не обнял и не начал целовать румяные щеки. Хозяин все морщился и старался увернуться от очередного поцелуя, а потом неожиданно сам поцеловал и смотря прямо в глаза на выдохе прошептал: — Я тоже люблю тебя, Яролик.