manie sans délire

      Еву пробуждает призрак - фантомные феромоны и потерянный аромат, цепляющийся за греховно-красную ткань, за букет дорогого шампуня, нанесенный на солнечные волосы, землистый оттенок пота и крови в проборе. Сначала она чувствует запахи, а потом пульсирующая боль в плече дает о себе знать, разбивая все чувства вдребезги.       К ней возвращается зрение, а затем и слух - она слышит ровные гудки и низкий гул машин, а потом...       Воспоминания.       Моя, ты моя.       Я люблю тебя. Люблю.       Ева...       Зрение обостряется, а за ним следует и боль, ручьем струящаяся вниз по левой руке, тупая и пустая, как и ее мысли. Должно быть, ей дали хорошие обезболивающие.       Шаги, резкие и холодные, и её голова поворачивается. Приятно знать, что на это она еще способна.       - А, хорошо, ты очнулась.       Каролин скребет по полу стулом, напряженно на него садится, скрестив ноги и сложив руки, и ждет.       Ева сглатывает. В горле сухо, как в пустыне, но она не хочет пить. Она не хочет выходить из этого состояния. Не сейчас. И все же, любопытство сдавливает нервы, и она не может остановиться.       - Где я?       - Флоренция. В Риме было ужасно. Тут безопаснее.       Рим.       В голове закручиваются вспышки воспоминаний, одно хуже другого.       - Хьюго...       - Живой, - небрежно говорит Каролин. - В ярости. В основном на тебя.       Чувство вины пронизывает до мозга костей, и она вздыхает.       - Ага.       - Где она?       Ева встречает её взгляд.       - Понятия не имею.       - Я предположила, что она была с тобой, когда звонила.       - Звонила?       - С таксофона, недалеко от виллы Адриана. Она сказала нам, что в тебя стреляли, сообщила нам твое местоположение и повесила трубку.       Ева удивленно таращится.       - Что случилось? - надавливает Каролин.       - Она в меня выстрелила.       - Что ж, неожиданно. Почему?       - Потому что я хотела уйти.       - Почему? После всего, что ты сделала, чтобы добраться до нее?       - Я... Рэймонд...       - Ах да. Мой следующий вопрос.       - Он напал на нее. Он собирался ее убить. Я...       - Ты?.. Топором? - глаза Каролин слегка расширяются от любопытства. Ева может лишь тупо кивнуть. - Весьма впечатляет.       - У нее... был пистолет. Она мне не сказала, пока... не стало слишком поздно.       - Похоже на неё. Она хотела дать тебе возможность проявить себя.       Ева изо всех сил старается разглядеть женщину сквозь дымку морфия. Как она смеет сводить это к какой-то... игре?       - Ты шутишь? Она манипулировала мной.       - Как и мы, раз уж на то пошло. И, кроме того, сначала мы манипулировали ею.       - Я не... я не была частью этого заговора.       - А она об этом знает?       - Ты серьезно... встаешь на ее сторону?       - Я решительно не принимаю чью-либо сторону, а лишь указываю на то, как глупо злиться на неё за то, что она повела себя именно так, как и следовало ожидать. Ты спасла её, она истолковала это как заявление о верности, чем это и было, а затем ты её бросила, потому что всё вышло не так красиво, как тебе хотелось. Возможно, ты злишься только потому, что признала её правоту - ты сильнее похожа на неё, чем думаешь.       Ева не может думать, она лишь смотрит на эту женщину со всем негодованием, которое только может в себе найти, в поисках чего-то, что она, должно быть, упустила - но Каролин, как и всегда, сохраняет спокойствие, даже когда поднимается со своего места.       - По крайней мере, выстрел был чистым. Она была очень осторожна. У неё не было намерения убить.       - Божечки, мне стало гораздо лучше.       Каролин смотрит на неё, оценивая.       - Дома тебя ждет много работы, если ты всё ещё хочешь работать.       - Я тебе не доверяю.       - После всего произошедшего я тоже не могу сказать, что доверяю тебе, но, поскольку она больше вне игры, я полагаю, ты будешь гораздо меньше... отвлекаться.       Ева даже представить себе это не может. И как все будет сейчас? Насколько всё будет обычным, насколько невозможным представить себе хоть единое мгновение без размышлений о Вилланель. Чудо, если она будет отвлекаться меньше прежнего.       - А что насчет... в смысле, это вообще безопасно?       - Ты под защитой. Нико тоже, - Каролин делает паузу, чтобы прочитать её мысли. - «Двенадцать» всё еще на свободе, но у них на мушке не мы.       Ева обдумывает подтекст в её словах. Вилланель в опасности - она уже может быть мертва. Несмотря ни на что, эта мысль жалит, как пуля, и застревает в её теле, такая же тяжёлая и болезненная.       - Ты действительно не представляешь, куда она могла отправиться?       Ева качает головой. Никто не заслуживает услышать её догадки, и уж тем более Каролин.       - И ты бы всё равно мне не сказала, не так ли?       - Не-а.       Каролин коротко улыбается.       - Поправляйся, Ева. По какой-то причине, Кенни по тебе скучает.

***

      Из больницы не открывается панорамный вид на Веккьо, из окна не видно обожженные огнем крыши, возвышающиеся над бледным камнем. За пределами города безопасно, тихо и пусто. Ева прижимается своим здоровым боком к двери своего гостиничного номера, пытаясь набрать силы за двенадцать часов, оставшихся до её возвращения домой. В данный момент дом не кажется домом, а скорее другим измерением, другой жизнью в другой вселенной. Другой Евой.       Она понимает, что не одна, не успев сделать и первый глоток застоявшегося воздуха в помещении.       Оттолкнувшись от подоконника, Вилланель делает шаг вперед, сохраняя между ними расстояние, которого достаточно, чтобы не накинуться друг на друга.       - У меня не много времени.       Ева сглатывает, роняя сумку на пол.       - Что ты здесь делаешь?       Непроницаемое лицо смягчается, глаза загораются редким осколком человечности.       - Я надеялась, что ты меня простила.       - За что? За то, что ты выстрелила в меня или за то, что принудила убить ради тебя?       Глаза Вилланель мрачнеют, но не со злобой.       - Я ни к чему тебя не принуждала. Я пригласила... и ты приняла приглашение.       - Ты обманула меня. Это была манипуляция.       - Это была возможность.       - Возможность чего?! Какой ценой? Ты хоть на мгновение задумывалась о том, что это со мной сделает?       Вилланель улыбается, будто уже победила.       - О чем ты говоришь? Ты та-а-ак разозлилась, что не смогла стать моим рыцарем в сияющих доспехах - ты попыталась спасти меня от Аарона, но напрасно, потому что меня не нужно было спасать. Я дала тебе ещё один шанс!       - Я не... я не этого хотела! - Ева сопротивляется желанию топнуть ногой, проделать дыру в осыпающейся стене. - Я не так этого хотела!       - Конечно нет. Ты хочешь, чтобы всё шло так, как тебе хочется, потому что ты ещё сильнее помешана на контроле, чем я. Может быть, ты злишься потому, что именно тебя нужно спасти - от Двенадцати, от МИ-6, от Нико, от самой себя. Ты хочешь большего, ты нуждаешься в большем. Я могу тебе это дать, и тебя это пугает.       Ева сокращает расстояние между ними, игнорируя ауру диких ароматов и искрящуюся энергию, исходящие от Вилланель - её жизненную силу в тысяче чувств.       - Ты не даёшь, Вилланель. Ты берёшь, ты владеешь, ты используешь людей.       - А что насчет тебя? Ты нашла меня, сказала, как сильно я тебе нравлюсь, пырнула меня ножом, просто чтобы доказать что-то самой себе, а затем приманила меня заказом на убийство и использовала меня, чтобы помочь своей карьере.       Ева теряет дар речи. Эти слова звучат так нелепо, так надуманно, что на мгновение она забывает, что они полностью, ужасающе правдивы.       Она качает головой, желая, чтобы все кусочки пазла встали на свои места.       - Это не... нет, я... я просто хотела...       - Все мы хотим, - Вилланель делает выпад, занимая больше места в номере. Её глаза сосредоточены на цели, но голос по контрасту нежный. - Мы хотим найти любимого человека, который будет любить нас в ответ. Человека, который понимает, каково это, когда ты единственный, кто не спит, когда все вокруг спят. Я хотела увидеть, что мы одинаковые, я хотела увидеть, что ты меня понимаешь - но не только ради себя. Ты сказала мне, что хочешь знать всё, хочешь знать, каково это - убивать. Теперь ты знаешь.       - Я почувствовала не то же, что и ты.       - Откуда тебе знать?       - Вилланель, - Ева тяжело дышит, выдавливая слова. - Мы с тобой не одинаковые.       Вилланель улыбается.       - Знаешь, что я думаю? Я думаю, ты стыдишься, что отчасти тебе это понравилось. Отчасти ты почувствовала удовлетворение.       - Единственное хорошее, что я почувствовала - это облегчение от того, что я спасла тебе жизнь.       - И почему ты меня спасла, Ева? Почему ты хотела, чтобы я была жива? Мы выполнили работу. Ты во мне больше не нуждалась. МИ-6 тоже перестали во мне нуждаться. Меня использовали. Но, может, ты знала, что...       - Не знала, - огрызается Ева. - Ничего я не знала. Каролин никогда... я понятия не имела. Когда я узнала, я пришла в ярость.       - Но почему? Почему тебе было не плевать, что она обвела меня вокруг пальца? Я же просто психопатка-убийца, помнишь?       - Она всех обвела вокруг пальца! Она обманула меня.       - Не надо врать, Ева, - предупреждает Вилланель. - Тебе это не идет.       - Это правда!       - Но это не объясняет того, почему ты меня спасла.       Твою же мать за яйца. Этот проклятый чертенок заставит её произнести эти слова или умрет, пытаясь.       - Я не стану отрицать... что я... испытываю к тебе определенные чувства. Очарование, фиксация... влечение, которое я не могу охарактеризовать, не могу... объяснить. Что-то такое, от чего мне хочется... залезть под твою кожу и посмотреть, как работают твои шестерёнки. Я хочу оказаться внутри твоей головы, твоего тела, я хочу прикоснуться к тебе, попробовать тебя на вкус, узнать и понять тебя, и даже заниматься с тобой нормальными вещами. Готовить завтрак. Смотреть фильмы, - она отводит взгляд, не в силах встретить проблеск надежды, который вспыхивает на лице Вилланель. - Но... теперь я понимаю, что это невозможно.       - Почему?       - Потому что я ошибалась. Нет в тебе никакой большой тайны... нет никакого кода, который нужно взломать, никакой головоломки, которую нужно решить, нет ничего, что бы объяснило, почему ты такая, какая есть. Я поставила тебя на пьедестал, романтизировала всё, что тебя касается, но правда в том, что ты просто... ты. И знаешь что? Ты всё равно мне нравишься. Очень нравишься. Каким бы ебанутым это ни было. Но я тебе не доверяю. Ты не способна на здоровые отношения.       За карими глазами возвышается стена; за ней быстро следует пустая, вызывающая улыбка.       - Что ты знаешь о здоровых отношениях? Или доверии, раз уж на то пошло? Ты поставила работу выше своего мужа. Ты лгала своему боссу, ты обманом заставила меня довериться тебе, ты уволила своего главного союзника и использовала своего коллегу для секса.       - Я не идеальна, понятно?! - огрызается Ева. - Но я знаю, что любовь - это не одержимость. Она не... хаотична, не опасна, не токсична. Она... бескорыстна. Это партнёрство, оно требует честности и уважения...       - Ты шутишь? Любовь - это чистый эгоизм. Люди вступают в отношения, потому что они дарят им положительные эмоции, потому что они извлекают из них пользу. А если эти эмоции и польза уходит, то люди расстаются.       - Хорошо, ладно, мы всё делаем из чистого эгоизма, если хочешь взглянуть на это с философской точки зрения, но наши действия всё равно могут быть бескорыстными. Мы всё равно можем делать выбор, который принесет пользу другим, даже если и сами извлекаем из этого пользу.       Вилланель непоколебимо пожимает плечами.       - Ты сказала мне, что хочешь знать всё. Знать, сможешь ли ты делать то, что делаю я - по этой же причине ты меня и пырнула. Вот я тебе и показала. И да, я тоже извлекла из этого пользу, - многозначительно говорит она насмешливым тоном, - но если следовать твоей логике, то это не имеет никакого значения.       Ева смотрит на неё. Мозг подводит её в самый неподходящий момент, и это несправедливо, она ведь возглавляла школьную команду по дебатам, она может лучше, может.       - Позволь напомнить, - заявляет она, выпрямляясь в полный рост, - что ты в меня выстрелила.       Вилланель фыркает.       - Я спасла тебе жизнь. «Двенадцать» всадили бы пулю тебе в череп через десять минут, если бы я позволила тебе уйти. А если бы ты улетела домой, они убили бы и Нико. Твоего усатого.       - Ты могла бы... сказать что-нибудь, ты...       - Я пыталась! Ты не слушала.       - Так что ты решила выстрелить в меня?       - Я злилась, ты разбила мне сердце.       Она говорит так, будто с того момента прошло уже много лет, словно они обсуждают давно потерянную во времени ссору между давно потерянными любовниками, но в её глазах плещется боль, и эта боль пронзает глубже, чем пуля.       - Вилланель, - говорит Ева, - люди не стреляют в любимых.       Было бы глупо оспаривать это заявление, а Вилланель не глупая. Вместо этого она смотрит на неё до тех пор, пока Ева не опускает свою защиту.       - Я больше никогда не причиню тебе боли, - наконец говорит она.       Ева хочет отвернуться, но это было бы несправедливо. Она обязана хотя бы смотреть ей в глаза.       - Я не могу быть в отношениях с тобой. Мне жаль.       Вилланель отгоняет слезы, поморщившись и коротко кивнув. Она поджимает губы и оглядывает номер, прежде чем посмотреть на Еву с новыми амбициями в глазах.       - Что, если я пообещаю больше никогда не убивать?       - Я не верю, что ты способна держать обещания.       - Я пообещала, что не убью тебя, и не убила.       - Пока что.       Отчаяние в её поведении очевидно, оно мощное и мучительное, и на мгновение всё, чего хочет Ева, - это броситься в её объятия и вернуть то, что она потеряла. Смутные чувственные воспоминания о прикосновениях Вилланель, недооцененные в хаосе происходящего в Риме - прилипчивые руки, крепко сжимающие её тело, пока они сбегали; нежные ласки по её щеке, вниз по руке, переплетение их пальцев; эти руки обнимали Еву, защищая и уберегая от опасности. От желания сводит всё тело.       - Что, если я изменюсь? - спрашивает Вилланель.       Ева слишком поздно отмечает покалывание в глазах. Слеза щекочет кожу, стекая влажной дорожкой к подбородку.       - Значит, ты перестанешь быть человеком, в которого я влюбилась.       Вилланель качает головой.       - Это так несправедливо.       Это так, и хуже всего то, что Ева это понимает.       Вилланель отводит взгляд, закрывается в себе и резко вдыхает. Слезы ручьем выходят наружу, но ей, кажется, плевать. Она суёт худые дрожащие руки в карманы и направляется к двери.       Ева оборачивается.       - Куда ты идёшь?       - Если скажу, мне придется тебя убить.       Ева давится воздухом, и Вилланель безрадостно улыбается, держась за дверной косяк.       - Шучу.       - Вилланель...       До её ямочек добирается теплая и искренняя улыбка.       - Пойдём со мной и узнаешь.       Их окутывает тишина, она разрастается и удушает, стирая улыбку грубой агрессией, пока на её месте не остается ничего, кроме омраченного, неузнаваемого пятна. Вилланель поворачивает голову и исчезает в коридоре.       Ева приходит в себя только тогда, когда звук шагов полностью теряется в темноте, оставляя её в полной тишине. Она поспешно переступает за порог, проходит через коридор, спускается по лестнице и выходит в вестибюль, крутясь на месте, чтобы хотя бы мельком увидеть блондинку. Она минует стеклянные двери, осматривая улицы, но всё напрасно. Она гонится за приведением, тонет в стискивающем, мучительном компрессе ностальгии во вспышках дежавю - только на этот раз её прибивает к земле груз истории там, где должна быть тайна, - любопытство уступает место боли, ожидание - воспоминаниям, а волнение разбивается о берега утраченного доверия.       На этот раз никто не гонится за ней в ответ.