manie sans délire

      (Две недели до Рима)       Бетонная лестница на мансарду Вилланель сбивает дыхание Евы и заставляет умолять о сладком избавлении, которое принесет смерть. Вот такой сегодня день.       - Зачем ты это сделала? - требует она вместо приветствия.       Вилланель сидит за старым пианино в своём халате и неумело нажимает на покоробленные пожелтевшие клавиши. Она медленно поворачивается с широко раскрытыми невинными глазами и аккуратно складывает руки на коленях.       - Сделала что?       - Убила. Мари.       - Она мне мешалась! Сработало же.       - Мы могли бы что-нибудь придумать!       - Правда? В последний момент? Как?       - Я... я не... - Ева раздражённо снимает пальто со своих плеч и швыряет его на кровать, выигрывая время. - Тебя могли увидеть. Ты могла скомпрометировать всю миссию.       Вилланель улыбается, из-за чего выступают ямочки на её щеках.       - Ева. Я профессионал.       - Ага, и любишь рисковать. И нельзя просто убивать людей, которые тебе мешаются!       - Почему нет?       - Потому что нельзя!       Вилланель вздыхает, закатывая глаза, как гребаный подросток, которому зачитывают лекцию о комендантском часе. Она поднимает наполовину пустой (наполовину полный?) бокал с пианино и протягивает его Еве.       - Выпей.       - Нет!       Вилланель поднимает бровь, протягивает руку ещё на дюйм вперед, и, к собственному удивлению Евы, она уныло принимает предложение и осушает вино за три глотка (совершенно не думая о губах, которые прежде касались этого бокала). Большая ошибка - вино изыскано. Как и её компания на вечер. Но об этом она не думает. Вино следовало смаковать медленно и с благоговением (прямо как...)       - Смерть не причиняет боли, - Вилланель врывается в её мысли, встречая Еву в центре комнаты, чтобы спорить с ней на равных. - Ну, разве что совсем чуть-чуть, когда их убиваешь. Но потом они в порядке.       - В порядке?!       - Их больше нет! Они больше ничего не чувствуют. Они больше не несут бремя жизни, или... как там, пращи и стрелы яростного рока.       - Шекспир? Серьезно?       - Это он? Пф, кто бы сомневался. Мужчины такие претенциозные.       - Вилланель, не тебе это решать. Нельзя просто... играть в бога, когда тебе захочется. Решать, кто будет жить, а кто умрет.       - Конечно, можно. И тебе можно.       - Но это неправильно!       - А что «правильно»? Кто сказал, что правильно, а что - нет? Все мы живем только потому, что кто-то принял за нас это решение, и мы не считаем, что это неправильно.       - Но это... это... только так мы можем родиться. Нельзя... создать себя своими руками.       - Значит, кто-то принимает за нас это решение. Почему нормально дать жизнь, но забрать - ненормально? Жизнь не так уж прекрасна. Я оказываю им услугу, серьезно.       - Не тебе это решать. Некоторым нравится жить. Ты не знаешь, оказываешь ли ты им услугу.       - Но какая им разница? Они же мертвы.       Она выглядит такой спокойной, такой уверенной, будто уже тысячу раз обсуждала эту тему и каждый раз выигрывала в споре. Черт, наверное, так и было.       Ева падает на кровать, свесив ноги с края, но это слишком знакомо, а это ужасно, и поэтому она садится и смотрит в глаза Вилланель.       - Ты сумасшедшая.       Вилланель пожимает плечами.       - Только потому, что чьё-то мнение отличается от твоего, не значит, что они сумасшедшие. Может, это ты сумасшедшая.       Ева снова на неё глазеет, будто где-то на её теле вырезана подсказка. (Не то чтобы она когда-нибудь хотела раздеть её и выяснить это).       - Почему тебе нравится убивать людей? - после долгого молчания спрашивает Ева.       - Я не знаю, - её глаза расширяются от притворного момента откровения. - Мо-о-ожет, мне просто нравится всё контролировать. Или, может, я жа-а-ажду крови, как вампир! Или, может, меня изнасиловали в детстве, или у меня умерла собака, или меня травили в школе, или меня не любил мой папочка.       Она подчеркивает созданную иллюзию, драматично надув губы, и Ева закатывает глаза, искусно игнорируя ужасающую возможность того, что всё из перечисленного может быть правдой.       - Ты никогда об этом не думаешь? - спрашивает она, пытаясь скрыть осуждение в голосе. - Ты никогда не спрашиваешь себя, почему? Ты никогда не проводила некий... самоанализ?       - Это пустая трата времени. Если я пойму, почему мне нравится то, что нравится, это ничего не изменит. Это лишь создаст беспорядок, - для выразительности она постукивает по своей голове.       - Но... разобраться в себе - это первый шаг к переменам.       - Я не хочу меняться.       - Так ты... ты хочешь сказать, что счастлива быть собой?       Вилланель смеётся, плюхаясь на противоположную сторону кровати и держась на дружественном расстоянии.       - А что такое «счастье», Ева? Никто не счастлив постоянно. А ты? Взгляни на всех людей в мире, которых ты считаешь нормальными, и скажи мне, что они счастливее, или что они сильнее себя любят. Я счастлива, когда ем мороженое. Я счастлива, когда убиваю того, кто мне не нравится. Я счастлива, когда я с тобой.       - Как я рада быть частью этого списка.       - И правильно. Список небольшой.       Ева смотрит на неё, и тело начинает зудеть.       Если бы она не знала правды, она могла бы распознать в Вилланель множество якобы присутствующих эмоций. Уязвимость. Тоска. Мольба. Каждой из этих эмоций достаточно, чтобы заставить её сердце биться чаще, достаточно, чтобы отвлечь её от того факта, что Вилланель медленно придвинулась ближе, достаточно близко для того, чтобы можно было почувствовать её запах, достаточно близко для того, чтобы повысить температуру в комнате, достаточно близко для того, чтобы провести пальцем по линии подбородка Евы, пока каждая клеточка её кожи не начнет изобиловать желанием.       Но Ева знает правду.       - ...мне нужно идти.       Вилланель шепчет:       - Останься.       Нет, нет, нет, нет, не сейчас, не так, она не готова, не здесь, не во время этой работы, этой гребаной, портящей настроение работы, которая высасывает из них жизнь, не с Нико... не здесь, не сейчас, не до тех пор, пока Ева не перестанет быть жалкой трусихой из-за своих чувств.       Это агония. Она знает, что никто другой этого не увидит, не получит возможность того, что ей предлагают. Может, это ложь, но ведь это не ложь, не так ли? Это только для нее.       - Не могу.       - Почему?       - Потому что ты пси...       Она даже не понимает, откуда взялось это слово. Она не думала о нём, она не думает о нём... ну, она это знает, но она не цепляется за это слово, она не определяет им этого человека, блять, да ей всё равно.       Вилланель смотрит на неё, не обижаясь, но всё же из вежливости отстраняясь от Евы.       - Знаешь, откуда происходит слово «психопат»? - спрашивает она, получая в ответ лишь пустой взгляд Евы. - В греческом психика значит то же, что и разум. «Pathos» значит «страдать». Немецкий психолог придумал термин «psychopastiche», который переводится как «страдающая душа».       - Как поэтично, - невозмутимо говорит Ева.       - Я тоже так считаю.       - Но... это относится ко всем. Разум каждого человека... страдает.       Вилланель улыбается.       - Значит, все мы психопаты.       Ева закатывает глаза, но Вилланель снова приближается к ней.       - Ты боишься меня, Ева?       - Нет.       Она не знает, правда ли это. Она не знает, хочет ли она, чтобы это было правдой.       - Тогда чего ты боишься?       Ева тяжело вздыхает. В любом случае, что ей терять?       Да почти нечего, подсказывает ей мозг, и, видимо, этого достаточно.       - Мне кажется... если я сделаю... это... то это будет значить, что я... принимаю... ту, кем ты являешься. Все ужасные вещи, которые ты натворила.       - Это глупо, - говорит Вилланель. - Я не принимаю твой выбор в одежде, но все равно хочу тебя трахнуть.       Ева смеётся. Смеётся и смеётся, звонко и громко, пока не может больше сидеть и падает на кровать. Вилланель смеётся вместе с ней, свернувшись рядом с ней калачиком, и она так близко, слишком близко, слишком похоже и в то же время непохоже на последний раз, когда они лежали в одной кровати. Насколько лучше они теперь друг друга знают - или, возможно, насколько хуже?       Ева дарит себе этот момент: их колени слегка касаются; элегантные пальцы слегка теребят выбившуюся нить на подоле глупого, глупого свитера Евы, который скрывает её кожу от взора Вилланель. Ева складывает руки на груди под строгим указанием своего мозга, чтобы ни одна из них не обвилась вокруг бедра Вилланель, не притянула её ближе, пока их тела не встретятся. На них слишком много одежды, которую можно запросто сбросить. Она случайно ловит взгляд Вилланель, но уже слишком поздно. Зрачки практически полностью заполонили мягкий карий ореол, без малейшей деликатности сосредоточившись на губах Евы.       - Мне нужно идти.       Она не понимает, что произнесла эти слова, пока не замечает реакцию. Небольшой, слегка заметный хмурый взгляд. Никаких попыток переманить её обратно, уговорить, остановить. Стоит ли ей разочаровываться?       Она уже вскакивает на ноги и поспешно выходит из комнаты; ей остается лишь спуститься по лестнице и вылететь за входную дверь, как она понимает, что забыла свое пальто. Ева напрягается, мобилизуя некую фантазию железной воли, и тянется к дверной ручке, которая открывается прежде, чем она успевает за нее потянуть. Вилланель стоит на пороге, склонив голову и улыбаясь с перекинутым через руку пальто Евы. Обнажённые ноги вытягиваются из-под жестоко короткого подола ее халата, хотя Ева не осмеливается на них взглянуть.       Вилланель протягивает ей пальто, и Ева выпаливает:       - Я тебе нравлюсь?       В ответ она получает улыбку, укушенную покорностью, и черт бы её побрал, если это не самое сексуальное, что когда-либо видела Ева.       - Я должна отметить «да» или «нет»? - спрашивает Вилланель.       Ева может только сердито на неё посмотреть.       - Ты мне нравишься, Ева. Ты мне очень нравишься.       - Почему?       - Почему это имеет значение?       Об этом она не подумала.       - Я не знаю.       Вилланель вздыхает, и улыбка исчезает с её лица.       - Ты мне нравишься, потому что ты трудная, - говорит она. - Ты сбилась с толку и немного потерялась, но ты так предана своему делу. Ты смелая, несмотря на свой страх. Это делает тебя отважной. Ты так стараешься за что-то держаться, но так отчаянно хочешь отпустить. У тебя редкая страсть. Ты хочешь гордиться тем, кто ты есть, тем, чего ты хочешь и чувствуешь, но не гордишься. Пока что. Ты хочешь опасности, но с возможностью сбежать, у тебя мания к подстраховке. Ты не знаешь, чего хочешь, и это прекрасно. Ты прекрасна. Как богиня. Ты умная, смешная, ты постоянно меня смешишь, а ещё у тебя поразительные волосы. Ну как, твое эго удовлетворено?       Ева изо всех сил старается не растечься в мысленной лужице, призывая, как она надеется, безразличный взгляд.       - Нам не нужна причина, чтобы любить, - говорит Вилланель. - И это хорошая новость для твоей совести.

***

      Кофе полностью остывает к тому времени, как Нико наконец подаёт голос. Они до сих пор не взглянули друг другу в глаза. Ева понимает, что это может быть последняя чашка кофе, которую они когда-либо разделят друг с другом, что это может быть последний раз, когда они сидят на соседних сторонах стола за завтраком, но всё равно не уверена, что сможет посмотреть ему в глаза.       - Как Рим?       - Не надо.       - Ладно, тогда о чём поговорим? - весело спрашивает Нико. - О том, как твоя девушка выстрелила в тебя, или о том, как она убила мою коллегу и оставила меня умирать в камере хранения?       - Она не... - голос Евы срывается под тяжестью вины. - Она специально оставила тебя в живых. Она знала, что с тобой всё будет нормально.       - Ах! Так это «нормально»? Со мной, по-твоему, всё нормально? Как же ей повезло, что ты побежала её защищать! Какое облегчение, а я-то думал, что был травмирован напрасно.       - Нико, пожалуйста.       - Что «пожалуйста»? Что тебе от меня нужно, Ева? Что я могу сделать, чтобы тебе стало лучше?       Тогда Ева смотрит на него, потому что черт бы его побрал, если он собирается сидеть здесь и вести себя так, будто он единственный, кто страдал.       - Я её не защищаю, - говорит она, стиснув челюсть так сильно, что головная боль переходит в мигрень. - Она в меня выстрелила.       - И что, это убило всю романтику? Или она так пометила тебя в качестве своей собственности?       Она знает, что он несет эту чепуху только ради того, чтобы сымитировать жестокость, но она даже не думает об этом. Эти плевки словами звучат почти правдоподобно.       - Ладно, - спокойно говорит Ева с новыми силами. - Если хочешь, чтобы я сидела и вымаливала твоего прощения, перечисляла всё, что я сделала не так, и всё, что я должна была сделать иначе, чтобы защитить тебя, меня, Джемму, Билла и всех остальных, то я это сделаю. Но от этого не станет лучше. Это ничего не изменит, и это не исправит... нас.       - Ты права, - говорит Нико, и его саркастическая ярость утихает. Он просто выглядит так, будто у него разбито сердце.       Ева бы почувствовала то же самое, вот только она не уверена, что у неё под ребрами ещё осталось сердце, которое можно разбить.       - И что будем делать? - спрашивает она.       Нико вздыхает. Похоже, он подготовил свои следующие слова.       - Мне предложили защиту.       - Защиту? Кто «они»?       - Твоя... начальница. Каролин.       - Ты общался с Каролин?       - Она пришла ко мне после... того, что случилось. Она сказала, что может обезопасить меня, устроить меня где-нибудь, дать новое имя, новую жизнь, работу. Если захочу.       - Что, типа защиты свидетелей?       - Наверное.       - Только тебе? А что насчет меня?       - Я спросил её об этом, - он глупо улыбается своему кофе, бесцельно ковыряя край своей салфетки. - Она сказала, что я могу попросить тебя присоединиться ко мне, но заверила меня в том, что ты... не будешь заинтересована.       Ева фыркает.       - Ну, ведь это не ей решать, правда?       Он поднимает глаза с проблеском надежды в глазах, и, должно быть, у Евы ещё бьется сердце, потому что ей больно.       - Так ты... ты пойдешь со мной? Оставишь работу и... всё остальное? Начнешь новую, нормальную жизнь? Нормальную, скучную жизнь?       Ева зажмуривается, пытаясь прогнать жжение в глазах.       Её пугает, что ей даже не нужно задумываться об ответе.

***

      Шесть недель, четыре дня и девять часов с тех пор, как Вилланель выстрелила в неё - а это значит шесть недель, четыре дня, восемь часов и пятьдесят девять минут с тех пор, как Вилланель прикоснулась к ней в последний раз. Ева совсем об этом не думает. Она не думает об этом первым же делом, когда просыпается, в последнюю очередь перед неудачными попытками заснуть, и она определённо не думает об этом каждую проходящую минуту.       Из всех бесконечных возможностей бесконечных исходов кажется невозможным, что они здесь очутились. Вернее, что здесь очутилась Ева. Вилланель же сейчас может быть хоть в другом измерении.       И она ведь её даже не поцеловала. Ни одного. Вшивого. Поцелуя. А ведь было столько шансов...       Она ненавидит себя за то, что пытается представить, каково бы это было, что бы она почувствовала - вызывая в воображении фантазию в стиле Пикассо, основанную на известных ей фактах: какими удивительно гладкими и теплыми были руки Вилланель, какая у неё невероятно мягкая линия губ, как она пахла и дышала, насколько сильными и успокаивающими казались ее руки...       - Кенни.       - Ева. О боже мой.       Ева ещё не закончила свою подготовку к профессиональному общению, и поэтому столкновение с щенком, которого она уволила как самая настоящая задница, - совсем не то, как она надеялась начать свой первый день.       - Э-э. Привет.       - Ты вернулась.       - Я... вернулась.       Кенни с мгновение рассматривает её, а затем обнимает до тех пор, пока она не пищит.       - Ой. Блять. Извини, - он отшатывается, виновато глядя на её раненное плечо. - Забыл.       - Нет, ничего страшного. Меня впервые обняли за шесть недель, так что боль того стоила.       - Оу.       - Привет.       - Привет.       Она решает, что лучше нырнуть с головой. Она устала осторожничать и упускать возможности. Если бы она не осторожничала, ей бы не пришлось довольствоваться воображаемыми поцелуями, которых никогда не было. Возможно, она бы даже увернулась от пули. Буквально.       - Мне жаль, что я тебя уволила.       - Мне жаль, что в тебя стреляли.       Спустя мгновение она разражается смехом. Кенни улыбается. На несколько секунд она чувствует в животе нечто большее, чем один свинец.       - Пожалуйста, возвращайся ко мне на работу.       - Оу... извини. Мама назначила Джесс главной, и она украла меня к себе.       - Оу. Ладно. Да, это... - лучше, чем быть безработным, безрассудная ты идиотка. - Это справедливо. Ладно. Спасибо.       Они направляются в офис бок и бок. Еве кажется, что она держится молодцом, она ведь даже дышит и всё такое, но она, должно быть, обманывает себя, потому что не проходит и десяти секунд, как Кенни спрашивает:       - Что случилось?       Она вздыхает, когда они оба останавливаются. Смотрит в небытие, позволяя своему зрению размыться на фоне серых стен.       - Думаю, я собиралась сбежать вместе с ней.       У Кенни расширяются глаза.       - ...а потом передумала. Потому что она мне солгала.       - Так ты разозлилась, потому что... тебе солгала психопатка?       Ева улыбается.       - Да. И я... я дала заднюю. Я ей отказала, и она... выстрелила в меня.       Кенни моргает.       - Клянусь, я никогда не пойму женщин.       Ева от души смеется. Она в порядке. Она сможет быть в порядке. Однажды все снова будет в порядке.

***

      Хьюго менее снисходителен, но становится всё теплее с каждой чашечкой холодного кофе, которое появляется на столе Евы.

***

      Всё понемногу возвращается на круги своя.       Работа уже не такая увлекательная, но по-прежнему интересная. Женщины-убийцы успели выйти из моды, и поэтому они то отслеживают контракты на ограбления, то преследуют босса русской мафии.       «Мужчины-преступники такие скучные», - думает она и слышит эти слова с плавным русским акцентом.       Но всё понемногу налаживается. Ева то сидит в офисе, то отправляется на задания, то путешествует и проводит расследования вдали от своего дома, пока это возможно, прежде чем Джесс напоминает ей пойти домой и принять душ, потому что серьёзно, мы здесь, вообще-то, едим. Но родной дом превратился в пустую оболочку. Он затхлый и лишенный присутствия Нико, его запахов, его одежды, его готовки. Ева скучает по нему меньше, чем полагала, но все равно скучает, она скучает и страдает, и тоскует, и тоскует, и тоскует. Через некоторое время она даже не понимает, по чему тоскует.       Он забрал с собой немного вещей - часть акта исчезновения и всё такое, - но почему-то в доме всё равно похолодало. С ней поселилась пустота, и у неё нет возможности отмотать время вспять. Ева быстро заставляет себя отказаться от всякой надежды на то, что однажды вечером кто-то может случайно появится в её гостиной, растянувшись и уверенно раскинув руки, словно крылья, по спинке дивана в показном платье или плохо сидящих на ней тряпках, пропитанных грязью и кровью, под стать ее лицу.       Она заставляет себя заниматься обыденными вещами. Принимать душ, готовить еду (ладно, заказывать еду), стирать одежду, иногда даже складывать её в шкаф. На одних выходных она даже проводит генеральную уборку и чувствует, что у неё осталось достаточно времени, чтобы проверить почту.       Открытка, затерявшаяся между каталогами и газетами, заставляет её сердце забиться быстрее, но когда она переворачивает её и видит изображение гигантского мультяшного зуба, она до забвения проклинает своего стоматолога.       Счета.       Что-то вроде запоздалой открытки ко дню рождения Нико.       Заявки на благотворительность. Больше заявок на благотворительность, и одна даже от Фонда дикой природы Аляски - должно быть, они в отчаянии, раз отправляют почту так далеко от дома.       Ева прищуривается, глядя на обратный адрес: написанный от руки заглавными буквами. Благотворительные организации не пишут от руки, правда? По крайней мере, крупные точно не пишут. Во всяком случае, не этим почерком, который слишком похож на...       К черту её сердце, которое решает пропустить удар. Она уверена, что чувствует, как оно останавливается, застывая во времени и ожидая её действий.       Осторожно зажав между указательным и большим пальцем конверт, словно бомбу, Ева заставляет свои ноги отвести её тело обратно в дом и умудряется сесть, совершенно не помня, где она находится и как сюда попала. Она зарабатывает бумажный порез, дрожащими руками пытаясь разорвать конверт, но серьёзно, разве это не идеально подходит к ситуации?       Бумага вибрирует в её руках, пока она разворачивает её и задерживает дыхание.       Дорогая Ева,