Двадцать видов боли

      — ...короче, и тут он говорит: «оральный секс — как белое вино, пьянит, но не так, как красное». А я подумал, что у нас получились какие-то ёбаные кексики с компотом, потому что он — изюм.       Толпа взорвалась поощрительным и местами искренним смехом, кружа вокруг сегодняшнего эпицентра внимания и веселья как моль вокруг пальто, хотя Агей вообще-то его ненавидит. Эпицентр всегда весел и пьян, даже по утрам, когда он только просыпается после двух часов сна и полсотни литров спиртного. Эпицентр всегда рассказывает истории о своих блядках и распространяет голые подробности, целомудренны они или откровенно грязны, (чаще всего это просто непроходимые сказочные топи); курит посреди гостиной удобряя горшок окурками, хотя из-за него же оттуда вылезло три жизнелюбивые щупальца лимонов, с которых уже отвалились листки; поет Ванессу Парадиз на грани бездарности и декламирует Бодлера, закинув десятиметровые ноги на его журнальный столик. Эпицентр знает почему Фет — плохо, а Блок — очень хорошо.       Вообще-то эпицентр носит величавое имя победителя — Лавр, и вестма аристократичную фамилию Римский-Корсаков, но его звать не нужно, он сам всегда появляется в ненужных местах в неуместные моменты.       Шутки Лавра, скорее всего, досконально понимает только Лавр, но все слишком его уважают, потому смеются. Потому что пьяны и влюблены в него. Все, кто его окружают цедят слюни в трехлитровые банки на закатку до потери сознания от обезвоживания, потому что он преступно хорош. В какой-нибудь стране это обязательно должно быть незаконно и наказуемо пожизненным заключением в камере-одиночке, чтобы не сводить остальных заключённых с ума. Не признавать его превосходство прозрачно тупо.       Квартирник, с которого всё началось, случился два года назад и превратился в целую эпоху вечеринок с плюс-минус одинаковой компанией и антуражем, что организовал у себя дома Агей. И вот, уже второй год он не мог понять, откуда взялся этот пижон. Весь из себя, в своих выёбистых штанишках чинос, которые позавчера сшили китайские эмигранты под их Хуево-Кукуево, и в то же время в винтажных вылизанных туфлях, которые сделали в пятидесятых и бережно хранили в космическом вакууме, чтобы он обулся в них семьдесят лет спустя. В кислотно-жёлтых очках на кончике носа, что просто съезжают по узкой переносице и вообще ни с чем не сочетаются. Ни с его лицом, ни с его цветом. Даже когда они на столе лежат выглядят нелепо.       Из его рта с завидной бесперебойной частотой слетают одни противоречия, мурлыканье и нецензурная брань. Все уверены, что он не может молчать, потому что от этого у него начинают болеть зубы. Из его гортани продолжают поступать сигналы, вынуждающие его бессмысленно трепаться и вставлять пять копеек в каждую копилку и другие теоретически пригодные для этого отверстия.       Он гей. Такой гей, что более открытый чем он — только космос.       В компанию Агея нельзя попасть просто так, как нельзя из неё пропасть. Но Лавр об этом, наверное, никогда не слышал и слышать не хотел. Он мог материализоваться из ниоткуда и так же исчезнуть, словно у него есть все ключи от всех квартир всех ближайших районов. А ещё он идеально подходил под любой из маркеров и эталонов. Он знал все обо всем, но одновременно с этим совсем не соображал, что делать со своими знаниями. Музыкальный вкус Лавра метался от Кровостока до кого-то мёртвого, но бессмертного вроде Эдит Пиаф или Майкла Джексона.       Обычные вкусы у него были ещё более извращённые: он жарил на его кухне зелёные помидоры на оливковом масле, единственный знал, зачем нужна турка, пил соевый соус из горла; ел плавленые сырки, сыр с плесенью (которого на нём не должно было быть), просроченную кильку в томатном соусе, заливал шоколадные хлопья «Балтикой-9» или какой-то незамерзайкой. При этом он мог рассуждать о качествах ирландского бармбрэка, парфе, королевских креветок на гриле... Да хоть вяленой дикой ебанины на шпажке. Агей считал, что у него два языка: одним он ест человеческую еду, а вторым то, что названо так по ошибке. И его мало когда рвало после собственных экспериментов.       Лавр знает языки жестов, тела, все иностранные ругательства и носит китайские татуировки; он читает на иврите, эсперанто, латыни, однозначно каком-нибудь суахили, а ещё по губам и глазам. Человека умнее и в то же время тупее никто никогда из них не видел.       Вообще-то Агей на дух не переносил выскочку Лавра. Ненавидел до стояка. И все вокруг, кроме них двоих это давно знали.       Агей любовался его голыми лодыжками с точками укусов комаров, которые тот чесал до ранок; его потёртыми фалангами пальцев с кровью под ногтями, когда он манерно наматывал на них пряди волос; его ушами с блестящими стеклянными камушками гвоздиков. Такими гвоздиками можно забивать крошечные гробики для сердец, которые он стал бы носить в карманах, как сувениры. Любит же он магнитики из разных стран, о которых никто не слышал, ворованные брелки с чужих ключей и человеческие сердца ему пришлись бы по вкусу.       Агей сжимает на своей груди уёбскую десятирублевую футболку из сэконд-хенда, на которой было изображено фото какого-то неизвестного парня, и только это движение привлекает взгляд пьянючей в соплину звёзды вечера. Вечеров. Горшок с лимонами, что он держал между своих бёдер — удобно сбивать пепел — чуть не соскользнул на пол с продавленного дивана, когда Лавр встал, напрочь позабыв о нём. От крушения на ровном месте керамику спасли только чужие длинные руки. Непонятно: мужские или женские, увешанные сотнями хипстерских фенечек из ниток, бисера и резинок. Лавру такое нравится, он сам носил на одной руке два кожаных ремешка с часами. Когда-то он красочно выпендривался, что долго жил в другой стране и привык к другому времени, так что чувствует себя так, словно вернулся из будущего.       — Нажрался, кишмиш? — насмешливо дёрнул бровью Агей, чуть отходя с дверного проема, но не выходя из него. Узкое пространство гарантировало желанное соприкосновение телами. Даже неважно, что так невозможно не почувствовать, что у него в штанах возникло шевеление. Точнее, важно, что именно так его можно ощутить.       — Правильно говорить «накушался», — поправил Лавр, беззастенчиво зависнув с ним в узком проходе и что-то мурлыкая под свой породистый нос.       Скорее всего, так ему было проще стоять. Кого угодно стошнит от болтания маятником, но у Лавра вместо желудка десяток черных дыр. И одна вместо сердца. Искусственно состаренная, выкрашенная в пепельно-седой голова покачивалась со стороны в сторону, как на хорошо смазанном шарнире. На такой шее как у него только драматично вешаться, пальцами стреляться, а глазами делать трепанацию черепа. Ходячее убийство.       Вообще-то, непонятно сколько Лавру лет. Он выглядит так, что ему может быть хоть двадцать, хоть припудренные сорок пять, или двести шестьдесят, потому что он кажется бессмертным.       Говорят, Бог не ошибается, но он однозначно был пьян, когда создавал его. Сварил в одной кастрюльке все свои самые бестолковые знания, добавил щепотку розовых, как новорожденные крысята коленей, локтей и кончиков ушей, фатализма, дерзости и сердечных спазмов; попробовал и выплеснул в раковину. Так случился Лавр. И это было хорошо.       — Что у меня на лице написано? — внезапно ровно и почти трезво спросил Лавр, будто он не был синим как изолента.       — Что ты любишь французские поцелуи и немецкое порно, — уверенно ответил Агей первое, что пришло на ум. Кто-то хотел пройти в гостиную, но они не сдвинулись, держа друг друга, как атланты. Держа покачивающиеся стены и предательскую реальность, что хотела схлопнуться прямо перед их лицами.       Можно сказать, они сейчас впервые разговаривали, если не учитывать коротких бесед начатых Агеем со слова «привет», и тут же законченных Лавром словами «привет, мой свет». Агей делал вид, что его раздражает этот тип, но на самом деле банально смущался. Откуда же он так хорошо его знает?       — О, английский чай и мексиканский самогон из кактусов, — продолжил Лавр, обхватив его за талию, будто это самое естественное действие, что они совершали десятки раз. Может быть, в прошлой жизни. Тонущей субмариной их вытянуло в коридор под звучащую внезапно печально «Весело» и закружило в нездоровом танце. Вряд ли можно нарочно выдумать песню, время, место и партнера более неуместных для вальса.       — Китайскую вермишель.       — Правильно говорить «лапшу».       — Правильно говорить «мексиканскую текилу».       Лавр рассмеялся, откинув голову назад. Его кадык заездил по шее как пустая вагонетка, а блестящая в свете ёлочных огоньков — приклеенных к потолку в имитации звёздного неба — вспотевшая кожа заблестела. Вообще-то, был разгар весны, они висели для антуража уже лет пять, половина перегорела, совсем как люди. Как висящее на нем пьяное бледное тело, что вжималось то бедром, то тазовой костью-заточкой в его пах, заставляя твердеть. Агей смотрел на шрам с лесенкой следов от швов под подбородком, который раньше не было повода увидеть, на прилипшую серебристую гадюку волос, ползущую под горло к ямке над торчащей косточкой, наверное, чтобы уцепиться в подключичную артерию.       — Стой, стой, — вывалились слова песни из сломанного рта Лавра на его рот, однако само выражение лица требовало продолжать. Было видно, что он технически не устоит на ногах, если его отпустят. Ладони, что мирно лежали двумя дохлыми крокодилами на пояснице Агея поползли вниз, но передумали и взметнулись вверх, то ли разочаровывая, то ли радуя.       Агей поддался вперёд, ухватился за судорожный выдох зубами и вытащил из чужих лёгких, как озабоченный дементор. Лавр покорно прижался к стене, втиснулся в неё для устойчивости, слился с пятнистыми обоями; его щёки тоже заалели островками красного, будто он хамелеон. Комплименты по этому поводу застряли у Агея под языком, меж зубов, разбухли в горле комком слюны, превращаясь во что-то малоудобоваримое. Вписка вокруг них превратилась в поле брани, а они — в Палестину и Израиль, что целуются насмерть. В маленькую буйную Боснию и Герцеговину на месте цивильной Швейцарии. Смешно. Опасно. Линии огня двигались по их границам. Он захватывал территории Лавра, Лавр уже давно оккупировал его вместе с территориально нейтральными водами и всеми прочими кишками.       Чужой рот подхватывал его губы, мял их, облизывал, прихватывал зубами и порнографично сосал так, что можно было случайно очнуться уже влажным в луже своей спермы, на полу у его ног, на жертвенном алтаре или подключённым к аппарату искусственного жизнеобеспечения. Обнаружить себя случайно вышедшим из комы и осознать, что этот мир был дешёвой подделкой, потому что таких как Лавр не существует.       Во рту Лавра было болезненно мало влаги, он казался сухим, язык царапался наждачной бумагой, сдирал слизистую до язв; у него оказался отколот кусочек клыка, отчего тот стал куда острее естественного. Чувство было такое, словно залез в пасть пираньи.       Они почти одного роста, так что не приходилось наклоняться, как Агей привык с женщинами. Достаточно было только помнить о том, что он стоит на полу, а не проваливается в зыбучие пески. Кажется, они целовались час, может быть, два. Циферблат на запястье Лавра беззастенчиво врал, говоря, что длинная стрелочка нарезала всего шесть кругов.       Только разжаренная добела спираль внизу живота давила, обжигала, накаливалась из-за Лавра до белого и больного.       В собственном доме уединиться было негде. Отовсюду звучал томный кисловатый — словно испорченное молоко — голос, что просил перестать бояться и просто небрежно танцевать. Кто Агей такой, чтобы ему сопротивляться?       Не отрываясь, он потянул худое долговязое тело к двери, залепленной наклейками с мандаринов и жёлтыми стикерами с товаров супермаркета типа «два по цене одного». Слюна превратилась в супер-клей, и они стали одним по цене двух. Чьи-то ноги наступали на чьи-то туфли, кто-то мычал и кто-то глотал этот звук, он плескался в желудке и вибрировал в пах. Кто-то становился кашалотом, а кто-то Джеймсом Бартли.       В ванной уже шесть лет был сломан замок, кого-то тошнило в унитаз, а лампочка предсмертно мигала. Ярко-зелёный ежик волос над белым фаянсом казался лужайкой на поле для гольфа, не хватало только лунки. Лавр, наверное, подумал о том же, потому засмеялся в его щеку, обдавая жарким дыханием до волдырей. Это можно было отложить на потом.       Они с трудом разместились в душевой кабинке, слишком длинные, слишком деревянные. Неуютно, как двум дерущимся тараканам под тумбочкой. Лавр сразу расстёгнул его ширинку и схватился за член, будто тот мог быть недостаточно твёрдым для него. Крови было столько, что скоро Агей мог взорваться. В мозгах не осталось совсем ничего кроме пульсации и Лавра.       Агей вскинул голову и абсолютно неожиданно со всей дури ударился затылком о плитку. Застонал сначала от боли, потом от бархатного звучания смеха Лавра под его челюстью и от шершавой влажной ладони на его стояке. Где-то там внизу он горел, но вместо языков пламени его щекотал человеческий прямо под ухом.       Руки всего две и этого катастрофично мало.       Агей мял неожиданно мягкую ягодицу, не смотря на то, что она мужская; второй ладонью сжал длинные волосы меж пальцев, толкаясь в руку, что самозабвенно его ласкала.       Лавр судорожно освободил свой стояк из узких штанов, не останавливаясь, и шёлк их кожи соприкоснулся неожиданно приятно и горячо. До побеления под веками, до синхронных стонов и рези внизу живота.       — Хочу взять в рот, — зашипел Агей, быстрее, чем успел захлопнуть рот за секунду до позора. Ощущается, как рука Лавра шарит по щетине на его затылке. Агей думает, что ему жаль, что он недавно побрился наголо. Короткие ногти царапали кожу, пытаясь ухватить его, но сжимались чуть ниже загривка. Он схватил его за шкирку и ухмыльнулся.       — Хочу смотреть в твоё лицо, когда ты кончаешь, — более веско припечатывает Лавр, сжимая их друг с другом крепче.       Агей не мог найти никаких противоядий его словам и в ответ затрясся в экстазе. От чувственности и эротичности ситуации. Он снова подхватил чужие губы, поцеловал так глубоко, как мог — кончиком языка до рёбер достал, полизал их, стукнулся зубами о чужие и замычал. Так грязно и вязко сосутся пубертатный подростки, возомнившие себя взрослыми.       Агей вжался в стенку от того, как сильно бёдра тёрлись о его. От толчков кожу в паху царапало молнией брюк, и он бесцеремонно стянул их с чужой задницы, с аппетитом тиская и пощипывая уже обнажённую.       Держать его в руках слишком приятно, хотя Лавр совершенно твёрдый. Никакой привычной мягкой женской груди, попискиваний, сладких духов или прочей Шанели. От него пахнет вкусными сигаретами, шоколадной крошкой, солёными потом, смазкой и мужиком.       Кто-то из них в итоге потёк как ржавая труба, пальцы по их членах скользили на предельной скорости без труда. Щекотали головки, уздечки, заставляли яйца болеть от напряжения, а бёдра расставлять шире и толкаться навстречу. В ладонь, в поисках тесноты мокрого горячего тела.       Лавр ускорился, мышцы под гладкой кожей охуенно твердели и перекатывались, и от этого уже можно было обкончаться. Лавр разорвал их рты сдавленным воплем, нажал на его шею, наклоняя ниже и судорожно зашептал:       — Целуй, целуй, целуй…       Агей послушно целовал, целовал, целовал. Засасываел мягкую кожу, вылизывал пот, кусал до синяка, когда Лавр сотрясался в судороге и хрипло стонал в потолок чужим голосом и заставлял кончить его следом.       Горячо, липко, мокро. Быстро. Остро. Охуенно.       По сравнению с таким оргазмом вся жизнь бледнеет, будто с неё слили кровь. Агею Хиросима бенгальским огоньком из подземного перехода показалась.       — У тебя уже было с мужчиной? — прикасаясь губами к тонкой бешено пульсирующей коже на горле, Лавр опёрся о него, вытирая руку о дурацкую футболку. Свою мажорную рубашечку он пожалел. Это почти не злит.       — Хочешь сказать, с таким именем сам бог велел? — хриплым полушёпотом уточнил Агей, недобро улыбаясь. Пусть только скажет, и целое лицо не унесёт.       — Хочу сказать, что с такой отдачей тебя трахать не перетрахать. — Лавр пошатнулся и оторвался от него, как использованный лейкопластырь. Замученный, будто они отмарафонили. С широкими эйфоричными зрачками. Тёмные порочные глаза цвета разбухшего в кипятке чайного листа насмешливо сузились, хищно так, что волоски на руках встали дыбом. Многообещающе.       — Попробуешь?       Лавр загадочно заиграл глазами, улыбнулся, пряча по-прежнему полувозбуждённый член под ширинку. Один конец рубашки остался торчать сверху, второй он заправил, кажется, в бельё. С его рта выпало какое-то сдавленно обречённое «чао», которое разбилось о запертую дверцу из мутного стекла и осыпаллсь крошкой на пол.       Если бы не слабость в коленях и дробь в груди, можно было бы подумать, что ничего и не произошло.