Двадцать видов боли

      Агей ненавидел свое имя, за которое на протяжении всей жизни над ним издевались в русскоязычной среде. Где-то до возраста, когда он вымахал под два метра ростом и уже мог нассать с космоса на чужие издёвки. Теперь ему было почти тридцать, но лёгкий стыд за свое имя остался. Нелепое, детское, невкусное прозвище «Агуша» приклеилось к нему пятном до условного конца жизни.       На свет он решил появиться явно в понедельник и где-то среди Иерусалима, хотя что-то не припоминал, чтобы ему хотелось. С этого момента началась полоса препятствий и ёбаный конкур на выживание. Все ожидали от него каких-то чисто иудейских приколов, которые, видимо, он должен был получить ещё через пуповину со стволовыми клетками. Но после обрезания никаких идейных штук на то самое место не пришивают, а жаль. Агей совсем не кошерный еврей, от его национальности у него только имя. И, возможно, нос.       На почве детских страхов, пахнущих пряниками и цукатами, он вырастил свою непорочно зачатую первую травму. Всю жизнь он пытался доказать всем и себе самому, что в словаре под термином «гетеросексуал» красуется его фотография. В полный рост. Обнажённая. Ладно, он представлял свои фото только в переиздании Камасутры или вроде того. Конечно, пока не обнаружилась небольшая аномалия, что убила, а потом буквально рот в рот реанимировала его ориентацию.       Вообще-то Агей придерживался мнения, что на вкус и цвет все фломастеры разные. Просто не хотел, чтобы у кого-то был повод думать, что его фломастер голубой. Он человек, что сам себе выписал справку, что он дурак, и лицензию на долбоёбство, но глупым он не был. Ну или только, думал, что не был.       Само собой, он мог сразу ударить Лавра в лицо, чтобы все коронки повыпадали за подобные выкрутасы. Ударить членом, потому что он был таким каменным, что мог сломать ему челюсть. Но его просто сорвало с катушек от всего этого блядства.       При этом всём он кончил так быстро, что по ощущениям опозорил честь семьи.       — Что за дерьмо? — прошипел Агей спустя несколько часов всё ещё горящими от фантомных поцелуев губами.       Из приоткрытого окна задувал ночной воздух. Он щекотал поднятые под потолок разноцветные гелиевые шарики, загнанные в угол его спальни и перекатывал какие-то чёрные комки по полу, похожие на шерсть.       — Кто-то из ребят побрил плюшевого медведя.       — У меня не было плюшевого медведя, — рассеяно отмахнулся Агей, трогая мех пальцами.       — Тогда надо искать совершенно лысого во всех местах кавказца с электрической бритвой, — со смешком произнесли уже ближе. Агей повернул лицо, натыкаясь на блестящие глаза.       — Что ты тут делаешь?       — Что я должен сказать? — почти серьезно спросил Лавр, опуская сами кончики пальцев на его плечо рядом с шеей на пробу. Он явно протрезвел за то время, пока Агей прозревал. — Ты что-то искал у меня во рту языком. Неужели нашёл?       Даже в темноте был виден круглый темный синяк на его горле, как знак принадлежности — ошейник, который нельзя снять. Агей чувствовал себя ответственным за то, кого он приручил, поэтому накинул на его плечи объятия, притягивая к себе. Не было времени думать, а ещё не хватало извилин. Лавр, кажется, только этого и ждал.       Их тела столкнулись как ледоколы: оба твёрдые, мощные, напористые, пытающиеся друг друга столкнуть и потопить. И всё же, на счастье для гордости и остатков самолюбия Агея, он оказался чуть сильнее.       Долговязое тело свалилось на развороченную постель первым, и тёмные глаза обижено взметнулись вверх. Руки у Лавра были смертельно холодными и живот непроизвольно поджимался, когда его непропорциональная узкая ладонь, какую можно засунуть в горлышко бутылки, легла на голую кожу. Горячий же язык расслаблял мышцы, но моментально напрягал член, что находится на минимальном расстоянии от горячих приоткрытых губ. Картина не из этого мира.       В наружности Лавра нет ничего особенного, но совершенно обычные черты лица, собравшись вместе, делали его по особенному симпатичным. Его глаза на разном уровне, хотя этого почти незаметно; отросшие волосы закручивались в упругие завитушки, которые нестерпимо приятно сжимать в кулаке когда притягиваешь его голову к паху, а само лицо какое-то сухое. Видны чёткие линии гладко выбритых скул, зато не видно осветлённых бровей. На лбу, когда Агей убирает с его лица волосы, находится тёмный шрам, по которому он проводит пальцем. Лавр, что уже расстегнул джинсы и настойчиво мял губами его стояк через бельё, замер от этой ласки. Пришлось прекратить, чтобы он не подумал... лишнее. Что-то. Агей усмехнулся темноте, что страшно скалилась ему в лицо и кашляла кем-то из-за стены. Ему собирался отсосать мужик, которого он на дух не переносит, а он волновался о том, чтобы тот «ничего такого» не подумал.       Первый влажный «чмок» прозвучавший снизу показался таким интимным, что Агей чуть сразу же не кончил. Мягкое горячее пространство рта и горла обтянуло его стояк по сами яйца с такой ловкостью, будто Лавр профессиональный глотатель шпаг в цирке уродов. Ещё никогда Агею не делали такой глубокий горловой-царский-императорский минет с разгону и так умело. Глаза сами закатилось к потолку от внезапного удовольствия.       На этот раз Агей решил сдержаться с порнушным аудиосопровождением, потому упрямо крошил стоны, превращая их только в сдавленные вздохи. Лавр натирал на его члене мозоли, на всякий случай пережав его у основания, что Агей принял бы за оскорбление, если бы не переживал, что его лучший в жизни минет неожиданно на этом и закончится. Спотыкаться на старте и перед полосой финиша одинаково обидно.       Кажется, Лавру с трудом удавалось держать во рту одновременно член и собственный язык. Он пытается им шевелить, глотнув полностью; разочаровано мычал, когда не выходит, и втягивал щёки, и от этих манипуляций Агей сотрясался в экстазе. Если бы не кольцо пальцев, если бы не неожиданное прикосновение сзади, он бы молился на эту волшебную глотку.       Оттянуть седую голову от своего паха получилось не с первого раза, даже не со второго. Лавр присосался как голодное дикое животное, чем сильнее Агей его оттягивал — тем злее мычал. И всё же, со звуком словно пробка выскочила из бутылки, член выпал из красного растраханого рта. Минет превратил Лавра в монашку со шлюшьим лицом. Его невинные глаза непонимающе смотрели снизу так, будто в сантиметре от его щеки не качался мокрый от его слюней член, а его прервали от молитв и теперь он имеет право на праведное недовольство.       — Куда-то собрался? — рыкнул Агей, но пальцы поглаживающие его задницу не исчезли. Наоборот, надавили, отвечая за хозяина. — Даже не думай.       — Не думаю, — с готовностью соврал Лавр и сжал его ягодицу, как это делал он сам. — Ты из тех, кто держится за девственность? — паралельно своим словам он провел кулаком по по-прежнему железному стояку и мазнул пухлой нижней губой по головке, собирая с неё выступившую смазку. — Тогда держись крепче и пристегни ремни безопасности, когда войдём в зону турбулентности, будет трясти.       — Можешь хоть сейчас не злить меня? — раздражённо прорычал Агей, но все поднявшиеся изнутри возмущения потонули в темноте. Их легко перебил хриплый смех и мягкие губы на животе, изучающие выпирающие вены, пульсирующие от этих умелых ласк.       — Три часа назад ты просил взять в рот, — Лавр откинулся назад, на локти, и выгнулся, подставляя под обозрение голубоватую во мраке кожу в прорези рубашки. В ямке меж ключицами мутно блестела скатившаяся капля пота. Лицо Агея затопило горячим и неприятным оттого, что его козыри прилетели ему назад. — Бери.       — Вообще-то, я думал ты снизу, — опускаясь на колени пробубнил Агей. Забирать свои слова назад было не в его стиле.       Привычка нести ответственность за свой пиздёж была функционально вложена в него на заводских настройках. Как и привычка думать задним числом. Не то, чтобы Агей действительно не хотел ему сосать, это было интересно, попробовать. Разглядеть чужой член и так тесно с ним познакомиться возможности у него не было. Если не брать во внимание порно формата HD на плазме, но это не считается. Агей любил всё новое. Даже если это хуй за щекой. На самом деле он выпалил те слова на кураже, потому теперь испытывал противоречивые чувства от того, как Лавр собрал ёбаное каре на его пару. Но это по-прежнему лучше, чем в задницу.       — Снизу, сверху, — Лавр раздвинул ноги, поставив ступни на его бёдра, — сбоку даже бывает. Зачем ограничивать своё удовольствие?       У Агея на этот вопрос ответов не было, поэтому он предпочёл занять рот членом, чтобы не выглядеть узколобым.       Лавр оказался похож на Томаса Азье так, что даже стонал таким же голосом, от чего что-то в желудке переворачивалось. Его член казался чуть меньше, но взять его в рот полностью все равно не выходило.       Агей со злостью, которую можно было даже принять за страсть, засасывал головку за щёку. Она была чуть толще ствола, скользкая и солоноватая, совершенно гладкая и даже приятная. Лавр что-то одобрительно мычал, вскидывая голову, подставляя тьме своё беззащитное горло. Его пальцы мягко поглаживали короткий ёжик Агея, проводя по коже ногтями. К счастью, схватить его за волосы и вогнать по желудок он не мог. Это успокаивало и заставляло злорадствовать одновременно.       Агей опустился кончиком языка вниз по плотному шву, пытаясь сфабриковать умения умелого минета. Лавр везде был гладким и его кожа оставалась мягкой, как у невинного ребёнка. Наверное, будь сейчас включен электрический свет, он бы ещё и розовел от каждого прикосновения, как младенец. Совсем не по-мужски, но абсолютно крышесносно.       Лавр отзывался на поцелуи, которые Агей разбрасывал по его телу, стягивая узкие штаны. Лавр великодушно позволял изучать свои бёдра и колени, сжимая пальцы на ногах и руках. Лавр впервые казался совершенно настоящим. Голубой свет какой-то ненатурально бумажной луны обтягивал его, делал перламутровым и лазурным. Он казался раскрытым и беззащитным, так что можно было его взять или свернуть ему шею. Словно и то, и другое он позволил бы без сопротивлегия.       Когда он остался в одной белой рубашке не своего размера и белых коротких носках, что делали его похожим на какого-нибудь мальчика из воскресной школы, которого он сейчас развращает, Агей облизал пересохшие губы. Это возбуждало только больше, что-то запретное нравится всем, и он — не исключение. Его мозг сжался до размера точки, и слепое хочу-хочу-хочу набатом застучало везде, где есть вены.       Запах Лавра сводил с ума: смесь фруктовых сиропов, портвейна и фаджа. Был риск заболеть сахарным диабетом, но успокаивал солоноватый вкус, что напоминал, что перед ним мужчина. Который почему-то гладкий, как египетская кошка, которого он почему-то ласкает как неуверенный в себе подросток, затягивая прелюдии вместо того, чтобы загнуть и засадить. Он оттягивал момент только потому, что не знал, как правильно. Лавр же совершенно точно знал, что делать, и его всезнайство и его понимающая ухмылочка бесили.       Поднявшись, Агей обхватил их скользкие члены ладонью, но смеющиеся глаза снизу служили однозначным отказом и даже слегка расстроили, но член все равно жаждал веселья. Он предпочел сделать вид словно не заметил и принялся искать темп. Вспоминать, как это делал Лавр. Последний, сгруппировавшись, опрокинул его на постель и, взяв за шею, вдавил лицо в одеяло, второй рукой спуская с задницы его джинсы. Всё, что Агей успел сделать — это один раз трепыхнуться, прежде, чем в его зад без труда и сопротивления скользнул палец. Как для сушёной воблы, Лавр оказался слишком силен.       — Расслабься, родной, — прошептал Лавр, навалившись на его спину. Палец надавил на что-то внутри так сильно и метко, что пришлось вскрикнуть, чтобы не сойти с ума. Кажется, он непроизвольно сжался так, что можно было бы и гвоздь перекусить. — Крутые парни на взрывы не смотрят, а?       Агей зарычал, прикусив одеяло, чтобы не доставлять ему лишнего удовольствия, но его член очевидно дернулся, а яйца поджались, когда Лавр засмеялся.       — У тебя шикарное тело, — нежно произнесли сверху, неспеша трахая его пальцем. Вторую руку он пустил гулять по телу обезвреженного и поверженного партнёра-соперника. С сапёрской аккуратностью обхватил член, под которым стремительно образовывалась лужица. Сразу заметно, Лавру нравится контролировать чужое удовольствие — он снова его сжимает, так что кажется сперма, что хочет, но не может выплеснуться, бьёт по мозгам. — Почему ты раньше не сказал, что не против со мной? — он зашептал в затылок, слизывая влагу с вспотевшей линии роста волос, а Агей выгнулся, одновременно насаживаясь на палец и толкаясь в руку.       — Почему сам не предлагал? — зло процедил сквозь сомкнутые зубы Агей, чувствуя, как на сфинктер давит уже второй палец. Расширяя, причиняя дискомфорт и вызывая желание съездить по роже сверху. Но Лавр дышал так обрывочно, а стояк, что прижимался к его бедру, вздрагивал от нехватки внимания, которое он мог, но не уделял себе сам, что Агуша держался. Эта «жертвенность» лишала всякого желания сбивать настрой.       — Откуда мне было знать, что ты меня хочешь? — игриво мурлыкнул Лавр, разводя пальцы прямо внутри, отчего Агей протяжно взвыл, шире раздвигая ноги, целиком сдаваясь. — Я думал, если подкатить к тебе яйца, ты меня одной левой в гроб уложишь, а не в постель. И хотя в ебало получать для меня дело привычное, тебя я опасался... ты охуенно большой, — рука прошлась по члену, показывая, в каких именно местах он «охуенно большой»; прижалась к животу, царапая выделяющиеся мышцы, легла на грудь. Агей напряг её, когда пальцы сомкнулись на соске, и Лавр простонал в его кожу на плече, прижавшись к нему бёдрами. — У меня всего лишь чёрный пояс по сосанию хуёв, наши силы не равны.       — Бесишь, — прошипел Агей и получил под ухо мягкий укус, который Лавр сразу зализал, мурлыча.       Он повернул лицо, потому что стало трудно дышать, и Лавр сразу накрыл его губы своими, оставляя прикосновения на щеке, носу, лбу, сомкнутых веках и шраме, пересекающем бровь, что он получил в недавней драке. Поцелуи прилипали вязкой смолой, так что даже Агей, что не любил всякие телячьи нежности в свою сторону, поплыл и размяк. Влип, как комар в янтарь.       Кончить хотелось так, что его можно было уже хоть по живому резать.       Бросив надежды на то, что Лавр поможет ему, он обхватил свой член сам, но его толкнули на бок, уложили на спину и широко раздвинули бёдра, снова сбивая с курса методично отточенными действиями. Карие, а в темноте — чёрные глаза жадно смотрели на него, как на экспонат в галерее. Это смущало, но он продолжал демонстративно дрочить, пока его ладонь не оттолкнули за секунду до.       От досады хотелось выть.       Темнота дрожала смехом за стеной, будто насмехаясь над ним, и от этого уши начали гореть. Кто-то ожил и снова громко болтал, хотя стремительно надвигалось утро. Агей попытался прислушаться, чтобы потушить желание прекратить мастер-класс однополого секса и выебать маэстро как есть. Но задница тут была растянута не у того, а раз он позволил этому случиться, то глупо было начинать сопротивляться, будто он не понимал, к чему всё шло с самого начала. Юбочка-то уже помялась.       Лавр медленно раскатал презерватив по своему стояку, поглаживая пальцами его головку и скользя по приоткрытой обильно текущей уретре. Они оба везде пульсировали, и когда в анус протиснулись головка, это было ожидаемо больно и неожиданно хорошо. Агей рявкнул, пытаясь соскочить, но узкие ладони удержали его и насадили до основания длинным плавным движением.       Изнутри растянуло, он ощутил себя насаженным на шпажку, но было нормально. А если быть честным, то и вовсе хорошо.       — Потерпи, родной, презерватив со смазкой, но её мало, — вспотевшие ладони прошлись по бёдрам, под коленями, закинули их на плечи. Агей раскрыл глаза, поймав себя на том, что зажмурился, и получил извиняющийся поцелуй в колено. Завитушки седых волос потемнели и прилипли к потной коже на лбу и висках, полуприкрытые пьяные и полусчастливые глаза что-то искали в его лице. — Так хорошо.       Агей возмущённо засопел, но его притворство выдало то, как сильно он сжал стояк внутри. Это тоже смущало. Лавр затрясся и начал двигаться, закусив губу и вцепившись в его ноги. От этого внизу живота сразу же что-то закололо, на грани боли; простата, по которой нещадно долбил член, стала в два раза чувствительнее.       Маэстро точно знал, как двигаться, где притормозить, а где нажать, чтобы он ёбнулся от желания и невозможности кончить. Холодные руки шарили по всему телу, словно искали что-то конкретное, тискали мягкую вздрагивающую грудь, пыхтя при этом так, что было ясно, это его фетиш. Агею льстило внимание к его телу, льстили комплименты, и что Лавр смотрит в его лицо обречённо-влюбленно.       — Не могу-у, — протяжно завыл Агей, не замечая, как ебливо подмахивает каждому толчку. Обхватив свой член, что стал невероятно горячим и болезненно реагирующим, он прикусил губу.       — Давай, — разрешил Лавр, навалившись сверху так, что колени почти соприкоснулись с подушкой, а они сцепились в поцелуе.       Агей позорно сдавлено пискнул, когда вместо оргазма поймал фугас. Его разворотило, он весь затрясся в судороге, отчего в его горло застонал Лавр, до синяков сжимая его бёдра и до крови кусая губы.       Когда тела расслабились, худая жилистая туша Лавра опустилась на него сверху, но Агей не был против. Он естественно обхватил чужой пояс ногами, надавив пятками на ягодицу, чтобы втиснуть в себя. Обмякший член внутри чуть двинулся, а он зашипел сквозь зубы, дернувшись.       — Расслабься, Агуша, — лениво мурлыкнул под челюстью Лавр. Ладонь прошлась по его боку под влажную футболку, щекоча и расслабляюще поглаживая. — Было обалденно.       — В следующий раз я оттрахаю тебя так, что задницу придется зашивать, — порыкивая сообщил Агей и, хотя злиться сил совершенно не было, запустил пальцы в волосы и мстительно дёрнул чужую голову.       — В следующий раз я сам буду прыгать на тебе, как кролик из рекламы батареек, — нежно улыбнулся парень, блестя большими карими глазами пятнистого оленя, будто сказал что-то само собой разумеющееся.       Агей сдержал улыбку, и Лавр осторожно вышел из него, завязал презерватив и швырнул куда-то на пол. Смертельно хотелось в душ, но поднимать задницу, по которой только что прошёлся перфоратор не было ни желания, ни сил. Лавр тоже никуда не собирался; опустился рядом, переплетая их ноги, будто они старые любовники и это привычное дело. Агей даже не успел сообразить, что должен как-то поубиваться по поводу того, что его отъебали и в хвост, и в гриву за раз таким подлым образом. Ещё и кто? Сам ебаца-в-его-рот Лавр, центр этой и ещё нескольких соседних галактик. Но это показалось совсем неуместным, когда источник его раздражения и, как оказалось, удовольствия, засопел в его плечо, по-хозяйски уложив ладонь на живот.       Агей повернулся к нему лицом — не для того, чтобы полюбоваться заморышем, просто задом он больше к этому ёбарю-террористу поворачиваться не собирался принципиально — и убрал со лба волосы. Шрам оказался большим, чуть выше бесцветной брови, уходил к волосам и терялся где-то среди локонов. Такой можно получить только если, пожалуй, рассечь кожу до самого черепа. Может, именно поэтому он такой дурной? При ударе умом повредился? Оправдание почти правдоподобное.       На пробу Агей поцеловал его с опаской преступника, а в ответ Лавр присосался к его шее, щекоча кожу кончиком языка, чем почти испугал и выбил из его головы размышления о происхождении небольшого уродства и охоту разузнать его в принципе. К тому же не хотелось, чтобы он подумал, что он его заботит больше необходимого минимума. Ведь это совсем его не касается. Его касается Лавр. Губами, пальцами, обнажённой кожей. Этого достаточно.