Двадцать видов боли

Эпилог

      — Интересно, где они его откопали? — шёпотом спросил Лавр, склонившись к его уху и глядя в зал с улыбкой, мол, пиздецки рад слышать эти звуки из преисподней, перебиваемые в блендере.       — Сам в толк не возьму, но я бы закопал туда, откуда взял, — ответил Агей, едва шевеля губами, скованными в снисходительной улыбке.       Всё дело было в подарке коллективного разума с работы. Они отказывались принимать их как десятерых отдельных личностей, те были одним целым организмом, потому что если начать анализировать, то не досчитаешься минимум пары мозгов. И сейчас это лишний раз подтвердилось — почему-то эти ребята решили, что им с Лавром нравится всё крайне экстравагантное, и эксгумировали крайне занятного скрипача. К счастью, в подарок им был не сам полубезбашенный рыжий мужчина похожий на шляпника с запахом нафталина, почему-то в гавайской рубахе и берцах, а его игра, которая не понравилась никому, даже привычному Лавру, что не понял, что он вымахивает смычком. Это действительно было тем, что можно считать в крайней степени экстравагантным.       — Надеюсь, после этого не будет какого-нибудь фаер-шоу, я больше не выдержу, — с деланной улыбкой сказал Агей, аплодируя, впрочем, с энтузиазмом, но лишь из-за надежды, что это был конец шоу.       Лавр рассмеялся, вскинув голову назад, и взял его за руку. Прохладные несмотря ни на какую летнюю жару, изящные, мужские пальцы сжали его ладонь, а черноволосая голова опустилась на плечо, и Агуше стало куда легче.       На Лавре хорошо сидели узкие брюки цвета мяты, из-за жары рубашка стала слегка влажной, или это от нервов, а под ней смутно угадывались рисунки на его теле, которые ещё робко выглядывали из-за расстегнутого воротника. Он заметно похорошел, оказывается, за эти пять лет. Единственное, в чем Агей ему не уступал: несколько сантиметров роста и ширина плеч. У Лавра они заметно у́же, отчего вся конституция тела менялась. Он гибкий, как кошка, тонкий, выглядит из-за этого моложе. Прямо вечный брюсовский юноша бледный, со взором горящим.       Агей будто видел его впервые. Такого головокружительного и ослепительного из себя красавца, содранного с какого-нибудь журнала. Но это был его Лавр, тот, вьющиеся волосы которого пахнут чаем, губы — жевательной резинкой, перебивающей никотин, за ушами — сандаловым маслом, которое он предпочитал вместо одеколона уже как пару лет. Так не пахнет больше никто, так не смотрит ни один человек на Земле и не держит так за пальцы.       Когда он успел вообще стать таким? Тёплым, лощёным, наполненным жизнью настолько, что некуда девать. Когда тот Лавр, вечно холодный, с грустными глазами и тягой быть защищённым уступил место этому Лавру, что держался в разы лучше него и к которому теперь все тянулись; горячему парню, мужчине, способному затмить собой любого.       В глазах Агуши он затмевает весь мир.       За все эти годы они успели вырастить собаку по кличке в честь писателя Энгеля и десятки цветов в кашпо из терракоты, лепкой которых Лавр увлекся; несколько раз поменяли квартиру и один раз спонтанно переехали в другую страну. Открыли своё дело, прогорели и открыли другое. Миллион раз поссорились, несколько десятков раз подрались, один раз чуть не расстались. А сегодня вступили в брак.       Агей вообще не запомнил церемонию, это было наваждением. Он стоял мягкий, как губка, и больше впитывал в себя ощущения Лавра. Его глаза, лоснились таким неподдельным счастьем, что у него подкашивались колени. Улыбки и смахивание слёз с уголков глаз, его хриплое «да» и дрожь в руках, из-за которой он чуть не уронил кольцо. Сам он, наверняка, выглядел отстраненно и холодно.       Лавр сделал ему ещё одно предложение, объяснив это туманной формулировкой «наконец, я догнал тебя». И взял все хлопоты с организацией на себя. Он ходил из угла в угол, рассуждая, какой цвет будет лучше: айвори, фуксия или бёдра испуганной нимфы. Агей надеялся, что его бормотание не призовёт что-нибудь потустороннее. Римский-Корсаков сам носился со всеми этими ленточками, шариками и бутоньерками — что бы это ни было, Агуша был твердо уверен, что это французское ругательство, а Лавр его не переубеждал; снял крошечный ресторанчик, который он выбрал для церемонии, недалеко от побережья, сказал, что это чтобы сразу выходя на улицу пахло солью.       Когда-нибудь всё должно заканчиваться, и Агей чувствовал, что закончился Лавр. Тот жалкий Лавр, что так нуждался в нём всего несколько лет назад, чтобы не свалиться на четвереньки. Сейчас он стоял на своих ногах и мог удержать его, если он сам решит упасть. Из клубка оголённых нервов, искрящих проводов и ядовитых шипов он стал самим собой. Расцвел и заблагоухал.       — Давай сбежим, — предложил Лавр шёпотом ему на ухо, когда скрипача пытались вытолкать и отобрать смычок, но тот горел непобедимым желанием отыграться, словно все они лично что-то ему сделали.       — Когда ты стал таким?       Лавр непонимающе и растерянно забегал взглядом от одного его глаза к другому, пальцы начали потирать кольцо, убеждаясь в его присутствии на своём законном месте. Он смутно улыбнулся, щуря свои глаза оттенка тепла.       Все начиналось где-то там. В провонявшей сигаретами и горелыми кофейными зёрнами квартире, под мерцающими диодами ёлочных огоньков, в пьяной дымке и слепом сиюминутном вожделении. Тогда Лавр казался лишь центром, а сейчас был всем миром.       Тогда он везде волочил за собой, как привязанные к машине пустые консервные банки, шлейф веселья, шума, инфантильности и праздности. Ходил как растеряный гамельнский флейтист и водил за собой крыс, не зная, где находится Ве́зер. Сейчас — был спокоен и уравновешен, но при этом заразительно весел. Тогда Агей не знал, что с Лавром, а сейчас он сходил с ума от непонимания, что с ним самим. Он повзрослел.       — Каким, муж мой? — мурлыкнул или просто ласково рыкнул Лавр, с интересом наблюдая за метаморфозами на его лице.       У Агея дыхание скрадывало от того, как это обращение звучало, а вся кровь растеряно хлынула сначала в голову, а потом в пах. Ноги пришлось слегка раздвинуть, и Лавр безошибочно оценил эту реакцию. Его лицо стало ещё более довольным и, выпутав свою руку из его, он потянулся за поцелуем, но завис у его лица и горячо, до плавленной кожи выдохнул:       — У тебя на лице всё написано, — Лавр опустил руку на его бедро, скользнул выше, втиснул ногти в ткань брюк и утробно зарычал, научившись этому у самого Агея. — Пойдем, или я разложу и отлюблю тебя прямо здесь.       Агей спорить не стал, не с чем было, потому потащился за Лавром, что уже через двадцать минут припарковался у пляжа и, сняв обувь, вышел из салона босяком. Его голые ступни оставляли на голубоватом тёплом после жаркого дневного солнца песке аккуратные следы.       — Так каким я стал, Агей? — переспросил Лавр, не поворачиваясь к нему лицом и шагая от него прочь.       В темноте его спина обтянутая тканью рубашки казалась до завидного надёжной. Агей догнал и обнял его, прижимая к своей груди, и задышал его запахом. Скорее даже заключил в объятия, как опасного буйного пленника заключают в камеру пыток.       Мрачное тёмное море что-то нашёптывало им мелкими волнами, выплёвывая на берег мелкие ракушки, которые понравились бы Францу, он любит хрустеть ими. Как его горячо обожаемый хозяин своими суставами. Агей закатил не один скандал по причине ревности к собаке, с которых возлюбленный только смеялся, а Франц смотрел на него, как на дебила своими умными раскосыми гляделками. Но стоило только Лавру повысить голос, как псина захлёбывалась истеричным лаем, создавая впечатление двух против одного и подкрепляя ревность Агуши.       — Ты сам знаешь, таким надёжным, независимым и сильным, — с ностальгией шепнул мужчина, прикасаясь губами к его уху.       — Ах, вот ты о чём, — облегчённо выдохнул Лавр, накрыв его ладонь своей, а второй схватил его за шею, грубовато и даже слегка больно.       — Да, — едва не простонал Агей.       Ночной пляж был пуст, и Агуша находил это прекрасным знаком. Он хотел Лавра прямо сейчас, прямо так. Он думал, что свихнется во время их танца, чувствуя, как рубашка на плече мокреет из-за счастливых слёз Лавра. Как он дрожит, но стоит твёрдо, настолько, чтобы поймать самого Агушу, если он решит упасть. И только тогда он заметил, что его Лавр теперь такой... Потрясающий мужчина.       — Вообще-то, я думал, ты передумаешь, — признался Лавр, ослабив хват и прогнулся в спине, прижимаясь к нему ягодицами. — Прямо перед алтарем скажешь что-то вроде «всё-таки я предпочитаю женщин». Я читал, что такое бывает.       — И кто это написал, британские учёные? — со смехом уточнил Агей.       — Ты бы видел себя, я думал, ты упадешь там без чувств и я разом женюсь и овдовею в один день. Кажется, все считают, что я принудительно тебя окольцевал.       — Не волнуйся, всем понятно, что брак по залёту, — почти серьезно ответил Агуша, доставая из его брюк рубашку и расстегивая пуговку за пуговкой. Живот Лавра задрожал от смеха, а он вырвался из его рук и повернулся лицом к лицу. — Я не предпочитаю ни женщин, ни мужчин, — начал Агей твёрдо, глядя в его глаза и выражение лица возлюбленного посерьёзнело.       — Что-нибудь ещё банальнее мог сказать?       — Легко, любовь моя, — слащаво протянул Агей, стягивая с крепких плеч любимого рубашку. На его коже почти не осталось места от татуировок, но он знал несколько укромных местечек, отведённых для него и не тронутых иглами. — Всё, что мне нужно, у меня уже есть, — он расстегнул его ремень, сунул руки под резинку трусов и жадно сжал его задницу.       В темноте лицо Лавра показалось хищным, а не просто довольным и он, с треском сдёрнув с него самого рубашку, царапнул по бокам, зажигая на коже полосы. Агей шумно выдохнул и поцеловал его.       Он не понимал как, но со временем его тяга к Лавру не только не проходила, но становилась крепче. Даже когда тот провоцировал его. Именно его внезапные идеи и решения, что так порой бесили Агея, продолжали разжигать в нём страсть на грани неадекватности. Даже когда Лавр в наказание объявлял свою задницу территорией без секса на целый месяц, а за любое посягательство на неё бил по щам. Натурально бил, не жалея. Агуше пришлось выкручиваться, поэтому он протестировал все возможные тягости партнёра снизу, чтобы сказать «ну и на что ты жаловался?» Но Лавр, за его собственным нытьем, этого так и не услышал. После этого он стал ещё бережнее относиться к избраннику и его телу. Они всё решали через постель, потому что там Агей не мог хранить всё в себе, как привык, это было в разы достовернее разговоров, ведь Лавр прекрасно знал язык тела.       Они продирались в этих отношениях на ощупь, пробовали что-то новое и избавлялись от старого, что-то меняли и совершенствовали, их чувства — единственное, что не потерпело изменений. Они воспитали друг друга. Римский-Корсаков безнасильственно сделал из него приличного человека, которым мечтали его видеть его родители и уже пора быть в его возрасте, а сам стал его собственным примером.       — Пошли, — Лавр вырвался из его рук, переступая упавшие к лодыжкам брюки и, уже по пути к воде, стянул и переступил бельё, сверкая ягодицами. Агей вздохнул, снимая остатки своей одежды, и огляделся по сторонам, не видел ли кто этого эксгибициониста, настроенного на успех.       Тёмная гладь скрыла тело Лавра по тазовые кости, оставив вид на нечёткие косые мышцы, и нетерпеливые движения рук, подзывающие его в свои объятия. Агей поспешил к нему и подхватил под зад так, чтобы крепкие гладкие ноги сомкнулись за его спиной. В воде его было держать легко, а упругая кожа казалась ещё приятнее после дневной жары, охлаждённая едва теплой водой.       — Ну, чудовище, — шепнул Лавр, опустив руку за своей спиной и, взяв его за член, сжал тот до цветных кругов перед глазами. Агей угрожающе зарычал, втиснув пальцы в его бедра. — Какая у нас концертная программа на первую брачную ночь?       — Выбесишь, и будет первая бранная ночь, — хрипло от возбуждения пригрозил мужчина.       Лавр провоцирующе рассмеялся, но сразу пронзительно вскрикнул, — Агей резко дёрнул его вниз, как только почувствовал, что головка коснулась приоткрытого отверстия. Если искренне, то он хотел брать его мягко, но Лавр не был бы собой, если бы не решил всё по-другому. Вместо тягучести он вошёл резко, одним движением, отчего Лавр жалобно заскулил, откинув голову назад и выставив горло. Агей замер, давая ему фору, лизнул солёную кожу, покрыл её поцелуями, поглаживая ягодицы. Мокрый и горячий Лавр на его члене казался по-новому родным и одновременно незнакомым.       Вернувшись к песку, Агей почти бросил его на него лопатками, а сам задвигался, меняя угол проникновения и смотря на чужое лицо. Оно менялось от злобного, когда он намеренно дразнил, до блаженного, когда не входя полностью беспрерывно потирал головкой комок нервов.       — Сейчас... — всхлипнул Лавр, опустив ладонь к члену, но Агей перехватил её, из-за чего тёмные блюдца глаз наполнились возмущением вперемешку с мольбой.       — Без рук, муж мой, — издевательски протянул он и удивлённо замер, даже не дыша, когда ощутил, как вокруг его плоти запульсировало, а на животе Лавра растеклась белая лужица. Тот прикусил губу, покраснев и закрыв глаза, и только промычал. — Приятно, правда? — прошептал Агей, снова продолжая двигаться, отчего только что расслабленное оргазмом тело подрагивало от каждого прикосновения к до боли чувствительной простате.       — Очень, — согласился возлюбленный, до треска сжимая его руку, а второй царапая лопатку. Агей прильнул ближе к его груди, в объятия, и теперь задвигался так, как хотел с самого начала: где-то между «райски хорошо» и «мучительно больно». — Скажи ещё раз.       — Муж мой, — с радостью повторил Агей в его ухо, катая эти слова по языку сладостью.       Лавр прикусил его плечо, а Агуша запустил пальцы в волосы, полные песка и запаха морской соли, прижимая его лицо к себе. Зубы больно вгрызлись в кожу, пальцы давились в мышцы, но он так мягко поддавался бёдрами, насаживаясь и противореча, что становилось непонятно, как и чего он хочет. Агей просто любил его, не думая больше ни о ритме, ни о силе или угле толчков.       — И что теперь? — отдышавшись после двух оргазмов, лёжа на спине рядом с Лавром, спросил Агей.       — Что? — спросил тот, повернув к нему лицо. На ещё красной щеке бледнел островок мокрого песка, мокрые волосы прилипли к бледному высокому лбу, а брови съехались к переносице. — Попробуй только сказать что-то про кладку на пляже, и я за себя не ручаюсь.       — Нет, ты конечно как хочешь, но я свои яйца тут оставлять не собираюсь, — он откровенно засмеялся, из-за чего получил не сильный, но тяжёлый удар в бок.       — Так что дальше? — Лавр, тяжело от усталости, перекинул через него ногу. Оседлал живот и навис сверху, опустив руки на грудь, уже покрытую точками синяков от его пальцев.       — Мы поженились, некуда двигаться дальше.       — Ты ебанат кальция, Агей? — тоном, о которым хирурги сообщают «мы сделали все, что могли, нам очень жаль», пожурил Лавр. — Это, по-твоему, конец? Я только человеком стал, теперь мы можем двигаться вперёд вместе, без того, чтобы ты меня тащил на себе.       — А до этого ты кем был? — Агуша согнул ногу, подтолкнув его в спину на себя, и Лавр он склонился ниже, к его лицу.       — Никем и ничем...       — ...но всем для меня, — закончил за него мужчина.       — Фу, так слащаво, у меня и так всё слиплось уже, — сморщился Лавр.       — Бесишь, — беззлобно хмыкнул Агей, зная, что так он скрывает своё смущение, и крепко его обнял, умиротворённо закрыв глаза. — Ты же хотел что-нибудь банальное, определись уже.       Вот, значит, где он его догнал. Хотя скорее поймал, заломил, как чёртов каратист, и теперь не отпускал, как бы Агей не орал.       — Давно определился, — прошептал Лавр, поцеловав его в челюсть. — Муж мой. fin.