Двадцать видов боли

      Лавр плавно опустился в кресло, глядя на Агея из-под тяжёлых припухлых от нахлынувшей усталости век. Того окружило несколько девушек, облизывающих его глазами уже во всех местах. Они сверкали своими красивыми браслетами, кольцами, серёжками, глазами, блеском для губ и глиттером на волосах и ногтях. Смотреть было невыносимо тошно, так что пришлось отвернуть лицо и занять рот горлышком бутылки, в которое он уцепился, издавая поцокивания зубами. Ещё немного и началась бы сцена из фильма, где все эти красотки будут Чужими, а он — Хищником. Чем все закончилось в оригинале он совсем не знал, но собирался камушка на камушке и целого кирпича не оставить на поле их сражения за своего мужика.       Своего.       Лавр откинул голову и улыбнулся в ответ на брошенный на него взгляд холодных, но мигом потеплевших для него глаз. Ему и шевелиться не надо, чтобы разогреть этого эскимоса, сделать это есть шансы только у него и микроволновки. Вряд ли блондиночки, что сыпят на него блёсточки и пыльцу фей, машут приклеенными ресничками и «невзначай» прикасаются к нему локотками смогут составить ему здоровую конкуренцию.       Хотя пятый размер души, выглядывающий из декольте милашки в беретике ему не нравится. В отличие от Агея. Он старается туда не смотреть, отворачивая лицо, но хорошо заметно, как же ему льстит, что обладатель такого калибра сигнализирует ему о своей легкодоступности для него. Лавр сначала краснеет от злости, потом бледнеет от понимания, что не может это остановить. Он никогда никого не ревновал, но сейчас, теперь, задыхался, глядя на него. Это хуже, чем было с Костей, хуже, чем когда Агей лапал Митю, а он бессильно за этим наблюдал.       Он сам настоял, чтобы собрать людей и повеселиться, сам для этого всё сделал, Агей только дал добро. Но весело не было, только наоборот, ему хотелось всех выгнать, чтобы остаться с ним наедине снова, как они уже привыкли.       Если бы ему какой-то год назад сказали, что он будет ненавидеть вписки, людей, что улыбаются ему, он будет трезвый, ревнивый, влюблённый и отданный целиком лишь одному человеку, а не всем вокруг, — он бы рассмеялся. Но сейчас ему наоборот хотелось плакать от того, что всё это — чистая правда.       Он ощутил прилив жара в позвоночник и голову, что говорил о напряжении, но не успел нырнуть в болезненные ощущения. В панике Лавр зашарил по карманам руками, но запястья мягко и настойчиво перехватили и буквально выдернули его обратно. Он даже вздрогнул, но, подняв голову, расплылся в улыбке.       — Всё хорошо? — Агей выпустил его руки и взял в ладони лицо, похлопывая по щекам, будто он собирался потерять сознание.       — Да, — мурлыкнул Лавр, прикрыв глаза.       — Душно, — вздохнул Агуша, проведя по его влажному виску. Людей действительно было слишком много, они сразу высосали весь кислород и оставили для привыкшего к прохладе Лавра само только безвоздушное пространство, тем не менее полное людей. — Пойдем подышим?       Лавр закивал, как сломанная собачка на бардачке, что мужчина принял за недобрый знак. Ему же просто ужасно хотелось сбежать с ним куда-нибудь, чтобы везде, вокруг всё было холодное, и только он — тёплый. Для него, с ним, его Агей.       Слегка пришёл в себя он уже когда мужчина завязывал на его ботинке шнурки. Ему казалось, они идут на балкон, но оказались у входной двери, отчего он растерялся.       — Куда мы? — сипло уточнил Лавр, натянув своё пальто.       — Куда-нибудь отсюда, — пожал плечами Агей. — Вернёмся, когда тебе станет лучше.       — Хочу побыть с тобой наедине, — в горле от этих слов царапнуло. Он редко говорил что-то искренне значимое, а не обусловленное контекстом. Поэтому Агей, глядящий на него снизу вверх, удивлённо изогнул бровь. — Извини, зря я всё это...       — Идём, — перебил Агуша, смазано поцеловав его в уголок губ и за руку вытянув его из квартиры. — Гошан за всем приглядит.       Лавр напрягся, но не вспомнил, кто такой Гошан и почему он вдруг за всем прилядывать станет. Иногда он ощущал себя таким немощным, что хоть удавись. Что бы с ним было, не будь Агея?       Вряд ли бы его прежняя жизнь изменилась. Он не ощущал физической боли. Стоило только немножко снюхать, слизать или сколоть — от становился жидким терминатором. Но внутреннюю сосущую пустоту, что увеличивалась и засасывала всё в себя годами это больше не помогало закупорить пробкой. Всё исчезало в ней бесследно. Сейчас его кости время от времени ломались, но он мог уткнуться носом в чужую родную шею. Его запах, меткие прикосновения, сакральные поцелуи и глаза выворачивали наизнанку чёрную дыру под ребрами слева и успокаивали. Тело ему было не жалко, он не хотел снова вернуться к прежней бессмыслице.       — Ну прекрати, сопли в носу замёрзнут, — цокнул языком Агей, утирая уголки его глаз, когда они уже вышли на улицу, и он хлюпнул носом. — Что я буду делать, если он у тебя отвалится? — он заговорил к нему как к ребёнку, как делает всегда, когда он нервничает о его состоянии.       — Своим поделишься, — зыкнул Лавр, вынув из кармана пачку тонких сигарет.       — Ты мог задеть какой-нибудь другой мой комплекс?       — Какой? По поводу твоего огромного члена? Я бы задел, но его нет.       — Кого нет? Члена?       — Комплекса, чудовище, — громко рассмеялся Лавр, из-за чего всё его тело затряслось, а сигарета чуть не выпала из пальцев. Агей фыркнул.       Когда у него всё-таки вышло закурить, они спустились по ступенькам и молча зашагали по усыпанной свежим выпавшим снегом дорожке. Всё блестело искрами под светом фонарей, словно не было никакой грязи под этим крохотным сантиметром обложки. В начале весны уже устаешь от холодов, но Лавру нравилось, какое всё красивое и пустое.       Ботинки слегка скользили по спрятанному под пушистым слоем льду, так что Лавр хватался за чужую куртку, когда возникало чувство, что он падает, но в итоге завалил на землю Агея, что застонал от этого, а сам устоял.       — Это снег хрустнул или твой позвоночник? — обеспокоенно спросил Лавр, переступив через смешно стенающее тело, что не спешило вставать.       — Шутник, блять, — заныл мужчина, привстав на локте и скрившись. — Больно вообще-то.       — Прости, — хмыкнул Лавр, бросив сигарету и сев на его бёдра сверху. Руками он обхватил его шею, поглаживая пальцами под челюстью. — Сильно ударился? Приложи холодненькое.       Нос у Агея покраснел, как и уши, щеки и ладони, от холода или возмущения, с которым он смотрел на него. Продолжающий сыпать сахарной пудрой снег таял в ёжике его волос, и Лавр погладил его по голове, склоняясь и целуя холодные губы. Кажется, сейчас было минус десять, и они могли слипнуться из-за замёрзшей слюны. В детстве Лавр был достаточно умным, чтобы лизнуть трубу на морозе, но он совсем не против вот так прилипнуть к языку Агея сейчас. Только он был слишком горячим, чтобы такое случилось.       Лавр не знал, почему выбрал Агея, почему выбрал этот путь, а не продолжал идти по протоптанной дороге. Из-за того вечера, когда они спонтанно сцепились в коридоре... Он был уверен, что это на один раз, на два, но его тянуло к нему.       Костя обозначал его как своего, даже если он будет с другими, Агей сам давал ему обозначать их обоих и выбирать. А то, что Лавр выбирал его, происходило как нечто само собой разумеющееся. Он не ограничивал его, только защищал, заботился и просто был рядом. Делал то, что для него больше не делал никто.       Он даже не представлял, как это сложно, быть Агеем и терпеть Лавра. А ещё при этом находить причины любить его.       Упав на бок, Лавр тоже завалился на спину в снег рядом с ним, тяжело дыша и выпуская огромные облака пара вверх. Снег опускался на его лицо и, собираясь в маленькие капли, стекал по щекам и лбу к ушам, волосам и шее, щекоча.       — Это как в том фильме... — вспомнил Лавр, медленно повернув лицо к мужчине. Тот взял его за руку, сжимая заледеневшие пальцы.       — «Вечное сияние чистого разума»*? — предположил Агей, улыбнувшись.       — Нихуя, — пьяно рассмеялся Лавр. — «Уитнейл и я»*.       — Тоже неплохо, — протянул он, прищурившись. — Куда ты хочешь уехать?       — В Патагонию, — не задумываясь, ответил Лавр. Он почти всегда отвечал так. Ведь первая мысль — лучшая мысль*?       — Это где?       — Одновременно в Южной Америке и непонятно где*. Кажется, там на один квадратный километр приходится всего два человека.       — Илон Маск знает, что это место существует? Кажется, надо сначала колонизировать Патагонию, а потом уже попробовать вылезти на Марс.       Лавр поперхнулся слюной, пытаясь не засмеяться. Кажется, что-то в голове действительно замёрзло и теперь дребезжало, как гвозди в жестяной банке из-под кофе. Он закашлялся, из-за чего пришлось встать. Всю их одежду облепил снег, а волосы стали мокрыми и только после того, как он ощутил, что трясется, понял, как дико замёрз.       — Пойдем домой?       — Давай лучше в машину, — предложил Лавр, задрав голову и найдя окно на их кухню. В темноте глубокой ночи оно горело жёлтым квадратом с мелькающими тенями.       На него навевало грусть, что сейчас там кто-то есть. В их квартире, у них дома. Кажется, он повзрослел и пришло время завязать с шумными компаниями. Агей, похоже, понял его, потому просто кивнул и зашагал к машине.       Лавр рассчитывал просто посидеть и погреться, но мужчина завел мотор и выехал с парковки. Совершенно невозмутимо он сосредоточился на вождении, будто забыл о нём. Такой его вид наводил на Лавра молчаливую тоску вперемешку с удушливой нежностью. Словно он действительно собрался прямо сейчас налегке отвезти его в какой-нибудь Санта-Крус, просто потому что он вдруг об этом сказал. Агей всегда делает для него всё возможное, но что нужно ему самому?       Потом был горячий кофе, как и их объятия на задних сидениях. Пол пакета заварных пирожных для него одного, голос Азье из проигрывателя, горячий воздух из печки. Все, о чем можно было мечтать.       — Агей, — позвал Лавр, потупив взгляд. Он сжимал бумажный стаканчик так крепко, как это было возможно, чтобы он не смялся под натиском. — Я люблю тебя.       — Я знаю, — отозвался мужчина, растирая его предплечье, чтобы согреть, и коротко поцеловал в подсушенные волосы. — Снегом пахнешь.       — Откуда?       — Что?       — Откуда ты знаешь, что я тебя люблю? — пояснил Лавр, подняв лицо и выпрямив спину. Теперь они смотрели друг другу в глаза на одном уровне, полный мрак в салоне рассеивал только слабый свет откуда-то издалека, словно из другого измерения. — Это я знаю, что ты меня любишь. Ты так много делаешь, что я не... не понимаю.       Он словно начал задыхаться, его тошнило от собственных слов, так что пришлось замолчать и глотнуть их назад, как рвоту, чтобы не испачкать сидения. Агей какое-то время смотрел на него молча, пытаясь понять, что именно он хотел до него донести. Потом их губы соприкоснулись, и на них остался след горького эспрессо, что он пил.       — Зачем это тебе нужно? — уточнил Агуша. — Есть вещи, которые не понимаешь, но они просто есть. Как адронный коллайдер, — он допил свой кофе и опустил стаканчик куда-то на пол салона, в сосущую темноту, а освободившуюся ладонь опустил на его лицо. — Не у всего должен быть тайный смысл, я же говорил, в жизни всё проще.       Лавр кивнул. Именно его фишка — усложнять всем жизнь, очень, к слову, бесполезная.       Исполнитель сменился другим, с тяжёлым звучанием. Под такую песню можно заняться быстрым сексом. Их зубы столкнулись в яростном поцелуе, который непонятно кто начал, но судя по тому, как сильно они ударились — подумали они об этом одновременно. Вибрирующий звон утонул в его стоне, а стаканчик выпал из пальцев, расплескав остатки по полу, но Агей не стал ругаться, по крайней мере, не сразу. На пол отправился бумажный пакет, его шарф и мозги. Из-за их роста было невозможно устроиться удобно, рискнуть полностью раздеться они даже не попытались.       — Руки холодные, — пожаловался Агуша, облизывая пальцы. Лавр только неопределённо промычал, изогнувшись и стянув с задницы штаны. Подняв свитер, прикусил его низ. Агей любит смотреть на его тело, татуировки, следы на коже. Просто любит, поэтому нечестно его этого лишать. — Извини, — шепнул он, склоняясь в его объятия и сразу же втолкнул внутрь два пальца.       Лавр свёл брови, сильнее вгрызшись в ткань, почти до треска нитей. Она впитала в себя слюну, отчего во рту стало сухо. Лавр весь запульсировал, постанывая и подмахивая бёдрами, что было крайне неудобно. Холод чужой кожи обжигал внутри, но парень едва ли это замечал.       Штаны стреножили его, одной рукой он держался за крепкую шею, второй — упирался в потолок, чтобы зафиксироваться на одном месте и не соскользнуть по сидениям.       На первых словах припева в тело сразу толкнулся раскалённый член и он, откинув голову назад, ударился головой о стекло и замычал, представляя, как колыхается машина из-за яростного темпа, и кто-то пытается заглянуть внутрь через запотевшие стекла. В глазах то ли потемнело, то ли так ярко посветлело, что он просто ослеп от экстаза. Назад его вернули укусы за шею и быстрые толчки после секундного перерыва на привыкание. Вообще-то, его тело уже было настроено на него, он почти не ощущал боли. Это было то самое, охуенное чувство синхронизации, когда они чувствовали друг друга, как им сейчас хочется и как именно будет хорошо. Агей говорил, что такое бывает только у устоявшихся пар, которые знают о телах друг друга всё.       — Хорошо? — загнано спросил Агей, не прекращая двигаться.       — М-х... — Лавр вцепился в его шею ногтями, на случай, если из-за такого напора дверь не выдержит его ударов лопатками. Но, кажется, даже если они вывалятся на снег, то не остановятся. Как когда они падали с кровати на пол и пришлось купить новую, побольше. — Да!       Агей, держащий его под коленями, навалился ещё больше, как это было возможно в салоне машины, чтобы не разбить стекло или кому-нибудь из них голову, и утробно зарычал. Стало нестерпимо жарко, мешающая одежда прилипла к вспотевшему телу, что зачесалось от этого. Лавр мотал головой, царапая его до вспухших борозд на коже и сжимался, чтобы сделать ему приятнее, но кончил всё равно первым. Оргазм вышиб весь воздух, и он всхлипнул, непроизвольно выгнувшись так, что мышцы свело болезненной судорогой, которая сразу прошла, забрав с собой все силы. Внутри стало горячо от растекающейся спермы, а частое дыхание мужчины сверху щекотало лоб. Волосы приклеились к коже и заставляли его зудеть, но он больше не мог и руки поднять.       — Не таким люди занимаются после разговоров о любви, — глубокомысленно подытожил Агей.       — А после разговоров об адронных коллайдерах? — едва отдышавшись, поинтересовался Лавр.       Он все ещё чувствовал, что Агей находится внутри, и как бы не болела поясница или саднили лопатки, сбитые о дверцу, ему не хотелось отодвигаться, как и всегда. Ему нравилось без презерватива, нравилось, когда он просыпался утром, а Агей был все ещё внутри, и он мог его возбудить и разбудить или в другом порядке... Он обожал эту их запредельную близость и доверительность, что почти болела.       Агей засмеялся, медленно выходя из его размякшего тела, из-за чего Лавр непроизвольно издал разочарованный полустон. Внутри стало пусто, а он почти обижено взглянул на мужчину, что достал пачку салфеток и принял тщетные попытки привести его в божеский вид. Однако, это было сравнимо со стремлением оттереть самолёт одним бумажным полотенцем.       — Чудовище, — прошептал Лавр.       — М? — отозвался Агей, не отвлекаясь от попыток натянуть на него штаны без принципиального участия владельца голой задницы в этом процессе.       — Может, — прочистив горло, он продолжил: — ещё разок?       — Мы точно что-нибудь разъебём, — Агуша оставил его штаны в покое, опасаясь, очевидно, сломать его самого, а не машину.       — Тогда я сам, — Лавр усмехнулся и опустил ладонь.       Пальцы дрожали и едва слушались, но без препятствий вошли внутрь под чужим взглядом. Агей шумно вздохнул, следя за неторопливым движением его кисти и сразу трёх пальцев, скользящих внутри, и снял с него штаны, которые так усердно натягивал минуту назад. Лавр опустился, из-за чего пришлось обхватить мужчину ногами, потому что их больше деть было некуда.       — Кто ещё чудовище, — зло зашипел он, коснувшись стояком ладони. Парень мягко обхватил его, лаская, и направил в себя, улыбаясь из темноты.       — Твой, — надреснуто выдохнул Лавр.       — Мой, — глотнул его шёпот Агей и накрыл чужие губы.