Возвращение на родину

— Так ты все-таки остался... собой? У Сэма на лице серьезное, сосредоточенное выражение, но глаза смеются. Мы пьем пиво на пристани, смотрим, как покачивается в слабом прибое его почти новая лодка. — Остался собой? Я не знаю, как реагировать на его еле сдерживаемый смех. Он почему-то считает, что может обидеть меня, поэтому старательно держит лицо. Но история, которую я ему рассказал действительно нелепая. — Ну... — я пожимаю печами, — после нескольких часов на толчке и суток головной боли... Не уверен. Он хохочет. — Черт! Прости! Какой засранец этот Земо! — Скажем так... — мне очень нравится, что Сэм так искренне веселится. Его не изменило, не придавило многотонной плитой новое звание. Он-то точно остался собой, — объективно, засранец — я. — Пощади! Я вижу слезы у него на глазах и киваю. — Вот же... — он вытирает глаза тыльной стороной ладони, но плечи продолжают трястись, — это просто дикая история, Баки. Не рассказывай никому... — Мне некому. — То есть... ты, с такой вот трагичной мордой, поставился какой-то дрянью.... Сэм смотрит на меня и продолжает посмеиваться в кулачок. — Вот же гад... Я пожимаю плечами. Я почти сутки разрывался между желанием найти и прикончить Гельмута Земо, и желанием найти и... Я не знаю, что. А еще мне не хватало человека рядом. Мучительно и тяжело. Как синдром отмены. Как ломка. Как безответная любовь... Это были ужасные сутки. Потом я заставил себя жить дальше. Как обычно. — Что ты думаешь делать теперь? — В смысле? — Ну, раз ты остался единственным в мире на сегодняшний день суперсолдатом, наверное, мы могли бы... — Знаешь, я ведь отпустил преступника находящегося в международном розыске. Ко мне есть вопросы не только у Ваканды. — Ник отмажет тебя, не волнуйся. И похуже бывали истории. Ты же никого не убил? — Никого, — говорю я, и испытываю странное, очень мощное и чистое чувство. Облегчение? Он пихает меня локтем в бок: — Все будет нормально! Давай выпьем, заср... Э, дружище! Учитывая, что вы вместе с Земо вытворили, тебе, по крайней мере, спишут сорок грехов. Его, конечно, запрут навсегда, в случае если поймают. Но он же не дурак? — Нет. — Ну и черт с ним. Я верю, что ты знал, что делаешь. Ты такой человек, Баки... Я не помню, чтоб ты сделал хоть что-то по-настоящему необдуманное. Или безумное. Я пью пиво мелкими глотками. Его вкус напоминает мне старые времена. Увольнение на трое суток в Сан-Франциско и наш со Стивом поход в клуб. Там были еще две девушки... — Я всегда влюбляюсь безответно, — вдруг говорю я, — это достаточно безумно. И совершенно необдуманно. Сэм кивает и протягивает мне пакетик с сушеными креветками. — Я тоже влюбляюсь безответно, — говорит мне Капитан Америка, который сидит на пирсе в драных джинсах и покачивает ногой в такт доносящейся с лодки дикой, многословной и совсем не музыкальной современной песенке, — Ирэн Стоддард. Старшая школа. Ты бы только видел ее... На меня, естественно, ноль внимания. А сейчас читает новости на местном радио. Такая же красивая, только двое детей уже... Мы болтаем о его школьной любви, а я киваю, говорю «ага», а сам думаю о Гельмуте Земо и его дикой прощальной выходке. Я режу лук для гумбо, на мне висят дети. Им интересно сразу ватагой напрыгнуть на мою руку и посмотреть, не прогнется ли она под их весом, я слушаю разговоры стариков о креветочных коктейлях и паштете из устриц. Они говорят о пятидесятых, как о райских временах. А я вспоминаю тридцатые. Мы были так счастливы. Я жил в казарме, только изредка выбираясь домой, чтобы погонять мяч со Стивом, накостылять его обидчикам и сыграть в карты с худой, болезненной, но очень доброй и какой-то нутряно светлой миссис Роджерс. Я мог просто поцеловать ее в щеку и сказать: — Привет, мам. А потом, ночью, под страшилки о безголовых призраках, поцеловать в краешек губ смущенного Стивена. Очень осторожно, невесомо и робко... У всех стариков свой потерянный рай. Но мои воспоминания обречены на вечную тишину. Нет уже никого, кто мог бы веско сказать: — Так точно, мистер Барнс, так точно. И лето тридцать пятого было таким холодным, чуть вся кукуруза не полегла... Сара смотрит на меня украдкой и очень мягко. Не знаю почему, но я всегда нравился женщинам. Я улыбаюсь ей. Открыто, радостно. Я выучил несколько хороших улыбок, которые не пугают людей. Это очень хороший дом, славные люди, прекрасный городок, но я все равно собираю вещи. — Ты мог бы пожить у нас, — Сэм искренне расстроен, — сейчас, когда возни с лодкой стало поменьше, можно просто порыбачить... Я только качаю головой. — Когда осядешь где-нибудь, маякни. Ты мне нужен. — Конечно. Он обнимает меня порывисто и крепко. — Не пропадай, Баки. Я еду на Север. Деньги заканчиваются на границе Колорадо и Небраски. Я привык, что у меня всегда есть пара сотен баксов, а тут... На билет дальше не хватает, и я сижу на автобусной станции Биг Спрингс, размышляя где взять двести сорок долларов на продолжение пути. Трое здоровенных парней пьют крепкое из бутылки спрятанной в пакет из Макдональдса и говорят по-русски. Я их чем-то цепляю и мне предлагают выпить. Я закусываю виски колбасой. Они в восторге от того, что я говорю на их языке. — Поехали с нами? Сейчас Макс подгонит тачку и поедем. Мы работаем в Кирни, строим завод. Через час у меня есть друзья, работа и немного денег на первое время. Хоть какая то польза от Гидры и ее плана захвата восточной Европы и России. Я говорю по-русски старомодно, что крайне веселит моих новых приятелей, но зато грамматически правильно и понятно. Они учат меня ругаться и рассказывают анекдоты про своих новых вождей. Мы отлично проводим время, никому не интересно, что у меня в душе и кто я такой. Им просто нравится как я произношу слова и строю фразы. — Как чертов генсек! Мне назначают плату пятьсот долларов в неделю и дают сварочный аппарат. С понедельника я приступаю. За десять долларов, одолженных мне парнем, которого все называют Гарри, хотя на самом деле он то ли Егор, то ли Игорь, я снимаю древний трейлер и впервые за четыре дня сплю в горизонтальном положении. Работа на стройке довольно муторная и начальник Ник Родман, которого мои друзья называют странным словом «Мудак» (значение которого мне объяснить не могут, но по настроению все и так понятно) — отвратительный придурок, с замашками мелкого садиста. Но я доволен тем, что у меня есть постель и я смогу заработать на автобус до Де-Мойна. Я пока не знаю, зачем мне туда, но меня никто и не спрашивает. И это хорошо... Если я скажу этим простым, усталым людям, что просто еду вперед, они не поймут, а то и сочтут опасным. Чем тяжелее твоя жизнь, чем более Мудак твой начальник, тем опасней выглядят люди со странностями. Люди которые без цели едут вперед. Со сваркой проблем не возникает. А еще я кладу кирпич и помогаю таскать на третий этаж ведра с раствором, потому что старый подъемник сломался. Вечером мы все идем в забегаловку «Дикий лис», там усталые немолодые женщины сонно танцуют на сцене, а усталые немолодые мужчины сонно пьют и никто никого не интересует. Никакой любви вокруг. Я так измотан, что мне не снятся даже кошмары. Мои новые друзья много пьют и я в какой-то момент понимаю, что иначе они просто не выживут. Мир не слишком дружелюбное место. А местами безнадежное. Ник Фьюри звонит мне через две недели. — И долго ты собираешься играть в эти игры? — Я закончил свою терапию. Я не опасен. — Молокозавод? Серьезно? Я не знаю, что ему ответить. Он сыплет терминами, говорит о должности хранителя в ЩИТе, о том, что для меня есть достаточно работы в десятке подразделений. — Не валяй дурака, мистер Барнс. — Я не хочу работать на вас, — говорю я. Не стоит играть в политес с таким мощным противником, как Фьюри. — Почему? — Не хочу подчинятся ЩИТу. Никому не хочу подчиняться. Я устал, мистер Фьюри. Беды от меня не будет, но я не хочу быть агентом вашей конторы. — Не хочешь подчиняться — не надо, — я слышу, как этот хитрый лис ухмыляется снисходительно, — ты сам себе будешь конторой, Джеймс. Назначаю тебя начальником подразделения в котором будешь ты один. Сам себе падишах. Отчитываться не надо, никаких бумажек и бухгалтерии. — Но? — Никаких но. — А что вы потребуете от меня? — Если начнется заварушка, ты должен будешь притащить свою суперзадницу в ЩИТ и помочь нам спасать землю от всякой дряни. — А в остальное время? — Можешь строить свой завод. Каска тебе к лицу. — Снимите слежку? — Договорились. — Я согласен. — Тогда средство связи найдешь в своем трейлере. Кстати у тебя в диване клопы, будь осторожнее они разносят всякую дрянь... — Никакой слежки мистер Фьюри? — Клянусь. Мы договорились, я нашел крошечный передатчик под подушкой. Вместе с ним лежала небольшая стопка сто долларовых купюр. Я не проверяю, есть ли клопы в моем диване. Увольняться я тоже не собираюсь. Зашел только к моим приятелям. Они спят. Сильно пахнет перегаром и колбасой. Я кладу несколько купюр на столик и на куске туалетной бумаги пишу «спасибо» по-русски. Это были хорошие люди. Мне бы мучительно хотелось, сделать их жизнь лучше. Но реальность утопает в безысходности. Мне больше ста лет, а я все еще не могу смириться с тем, что спасти всех не получиться. Я арендую старый додж и еду дальше. Де-Мойн. Суетливый, пахнущий железом. Уокиган. Большая свинцово серая вода, крики чаек. Я работаю сварщиком в газовой компании две недели. Потому что мне нравится смотреть на воду и слушать птиц. И вот Биг Блю и двухэтажный, аккуратный Шелбивилль. Индиана. Я узнаю этот город. Всю остальную Америку не узнаю, а свое родное захолустье — легко. Прямо от автостации за мной следует кто-то. Я не вижу его, но... Я суперсолдат, в моей крови все еще плещется та старая дрянь, которой меня пытали в подвалах Гидры. Мое тело соображает быстрей чем сознание, а мозг фиксирует и оценивает происходящее, прежде, чем я сфокусирую взгляд на чем-то. Кто-то ждал меня в Шелбивилле. Фьюри как обычно поклялся и соврал. Я слышал о том, что он параноик и никогда не снимает слежку просто так. Я отключил передатчик и почистил свой телефон еще в Де-Мойне с помощью одного китайского умельца. Я ушел от людей ЩИТа, исчез на берегу озера Мичиган. Я умею растворяться в пресной воде Но теперь кто-то идет за мной и это мне не нравится. Люди. Люди, облеченные властью. Люди, занятые безопасностью мира... Невыносимые лжецы и пройдохи. Но я не хочу, чтобы кто-то управлял мной. Даже ради мира на земле. Старый дом на Оукс-лайн 17. Изящная резьба, цветные стекла в дверях. Я очень плохо помню свое детство. На заднем дворе должны быть качели и большая, черная боксерская груша отца. Старые колеса, мотоцикл с коляской.. Отец обещал, что в семнадцать он станет моим. Мама развешивает простыни, они пахнут водой и цветами. Она темноволосая, немного прихрамывает на правую ногу. Я резко разворачиваюсь и инстинктивно хватаю за горло того, кто стоит за моей спиной. — Передай своему начальнику, что он меня достал! — я действительно очень зол. Но свою металлическую руку я держу в кармане. Теперь и всегда, когда чувствую непреодолимое отвращение к людям. — Задушишь и пожалеешь, — шипит мой преследователь, — будешь плакать, говорю тебе... В тени не видно его лица, но голос и этот мягкий, воркующий акцент я узнаю мгновенно. Пальцы резко разжимаются. Он так и не выходит на свет, стоит, и потирает шею. — Ты должен рассказать об этом своему психотерапевту, — я слышу его обычную ядовитую иронию, — думаю, тебя рано выпускать из отделения для буйных. — Что ты здесь делаешь? — я совершенно не знаю что сказать, я оглушен и растерян. Только в глубине моего сознания, под тоннами мертвых надежд шевелиться что-то светлое, живое... Что-то радостное. — Познаю двухэтажную Америку, — он явно наблюдает за мной из тени, я почти физически ощущаю его цепкий взгляд, — которая застыла здесь, как муха в янтаре, еще со времен мезозоя. Это, как минимум, интересно. Привет, Джеймс. — Привет, Гельмут. — Прости за магнезию. Не удержался. Я пожимаю плечами. — Сбил тебе все героические планы? — Нет, — говорю я и делаю шаг к нему, в тень, — не было никаких планов. — Оказалось, от тебя не отделаться, Джеймс, — теперь мне видно его лицо. Он осунулся и не выглядит теперь таким лощеным и самодовольным гадом, как раньше. Даже пальто на нем совершенно обычное, черное, строгое, — я привык к твоему присутствию. — Я тоже скучал, — говорю я честно и еще раз, как-то чеканно и безжизненно проговариваю его имя. Возникает натянутая, неуклюжая пауза. — Я не хочу этого, Барнс, — говорит он сухо. Акцент становиться чуть более заметным, — ты, полагаю тоже. — Мы можем с этим что-то сделать? — спрашиваю я. Он молчит. — Я тебя люблю, — говорю я тихо. — Это слишком глупо даже для тебя, Джеймс... — Ладно... Я вдруг чувствую то странное состояние... Словно все это уже происходило и кончилось как-то слишком паршиво. Тот, другой, смотрел ласково и с таким щемящим, искренним сочувствием, что мне стало не по себе. — Прости... Прости. Тихие слова, как железом по стеклу. — Прости, меня. Почему те, кто не любят, всегда извиняются? — Ладно, Стив, — говорю я тому, другому, — это и вправду было слишком. Мы идем пить пиво и больше никогда об этом не говорим. Он просто тащит свою воображаемую вину и готов из-за нее пожертвовать собой. Умереть за то, что не смог ответить на мое неуместное признание. Земо резко и сильно сжимает мою живую руку и мне кажется, что хрустят кости. — Я бы подумал, что ты перебрал с наркотиками, если бы не знал тебя, Барнс. Приди, пожалуйста, в себя и пойдем отсюда. — Тебе здесь опасно... — Не более, чем где-то еще. Пойдем. Все эти милые ностальгические развалины — хорошо, но роял сюит в Хилтоне мне милей. — Пижон, — говорю я, когда вижу его черный кадиллак. — Извини, не разделяю твоих пролетарских привычек. И мы едем куда-то. За рулем этот его жуткий дворецкий. Это самый странный день в моей жизни, хотя казалось бы...