Возвращение на родину

У нее глаза цвета орехового дерева и красивые темные веснушки на лице. Очень хорошее лицо. Я давно заметил, что люди с хорошими лицами в этом мире совсем не обязательно хорошие люди, но от этой юной девушки веет чем-то правильным и светлым. Но я знаю, что она хочет уничтожить этот, еще не оправившийся от апокалипсиса мир. Потому что ее обидели. Земо прав, называя их детьми. Они дети, от того особенно опасны. Сэм, красноречивый добрый Сэм, уже пытался договориться ней, но что-то пошло не так. У меня очень плохо с важными речами и правильным подбором аргументов. К тому же, у меня не хорошее лицо и я не нашел ни одного персонажа сериала, который помог бы мне правильно разыграть этот спектакль. Ни один типаж не годился для Карли Моргентау. Она смотрит на меня как будто с грустью и говорит: — Я не хотела убивать. Я хотела учить детей. Я ей верю. — Но с подонками, которые захватили власть теперь можно бороться только силой. Только суперсилой. Странно, что ты этого не понимаешь. Взгляни на них... Сытые, слепые, равнодушные, просиживают жопы в широких креслах, с важным видом приносят в жертву тысячи людей. Они понятия не имеют, какой стала жизнь. И что с этим делать. Я не знаю, что ей ответить. Здесь очень подошел бы интеллект Земо, его колючая логика и злой сарказм. А еще лучше — спокойная уверенность и мощь Стива Роджерса. Но я ни так, ни так не умею. Чувствую себя никчемным и глупым, а она смотрит на меня слегка свысока. — Тебе правда сто лет, Зимний солдат? — Правда, — говорю я тихо, — а ты знаешь что с этим делать, Карли? С беженцами, с границами, с властью? Ты знаешь? — Я знаю, — говорит она и перечисляет прекрасные громкие слова, от которых у меня звенит в ушах. Свобода, справедливость, правда, равенство, братство. Она собрала чудовищную армию. Армию молодых, отчаянных сверхлюдей, которые будут сражаться за прекрасные и громкие слова. — Если ты разрушишь то, что построили эти... политики и остальные, может рухнуть вообще все, этот еле живой мир. Все захотят свободы и равенства.. — И мы дадим это людям! Я хочу спросить как... Но понимаю, что мои аргументы — жалкая тень перед ее доводами. Пустые бессвязные звуки. Бред старика. — Я просто ненавижу войну, Карли, — говорю я. Звучит это жалко. Она улыбается снисходительно. — Прежде чем наступит хороший правильный мир, должна разразиться очистительная война. — Знакомые слова... В тридцать девятом я что-то такое уже слышал. Она не поняла меня. — Я все равно рада, что ты пришел. Ты не такой, как мы, но в тоже время ты наш. Ты можешь многое нам дать. — Я пришел, чтобы предложить тебе это, — я достаю здоровой рукой из кармана ампулу. — Это? — Через два дня каждый из вас станет обычным человеком. — Что? — Ты не справишься с армией суперсолдат, Карли. Никто не справится. Вы убьете всех плохих, потом начнете убивать всех, кто кажется вам не достаточно хорошим, а затем придет очередь тех, кто как-то не так на вас посмотрел. Большая сила — большая ответственность. А у тебя под началом неуправляемая сила. Никому не потянуть такую ответственность. — Ты принес это мне? — Да. И я думаю, если ты пойдешь на этот шаг, мы уладим проблемы с законом. — Ты сумасшедший, Зимний солдат? — Наверное. Не знаю. — Уходи. Я не хочу убивать тебя, но могу передумать. Убирайся к тем, кто тебя купил. Передай, что я иду за их головами! Я киваю, отступаю на шаг, подняв обе руки. — Нет хорошего решения. Это так погано, что нет какого-нибудь одного хорошего решения... Но в жизни так часто, Карли... Часто все выходы отвратительны. Надо выбирать меньшее из зол. Мой снайпер удивительно точен: шприц, каким усыпляют диких зверей молниеносно впивается в шею Карли Моргентау. Она стреляет мне в грудь, но я уворачиваюсь. Я все еще суперсолдат. А она уже нет. Охота продолжается трое суток. Земо похож на одержимого. С красными от недосыпа глазами, заросший щетиной, напряженный, собранный и жуткий. — Теперь ты не напоминаешь диктатора маленькой южно-европейской страны, — говорю я, чтобы немного разрядить обстановку. Мне не по себе. Наша задача идет к своему воплощению, а значит его часть сделки скоро будет исполнена. Останется моя. — Я задремал с открытыми глазами, — хрипло отзывается он и улыбается вдруг. Как-то удивительно искренне и беззащитно, — убивать гораздо проще. От тебя одни проблемы, Джеймс. Что ты сказал? — Я сказал, что ты больше не похож на диктатора. — Вот и славно. Лет десять назад у меня была прекрасная возможность устроить военный переворот, как славно мы с полковниками и майорами собирались в бункере, пили коньяк, говорили обо всем... Романтика! Но я понял, что процесс подготовки революции мне нравится больше, чем результат. Я, знаешь ли, скорее миротворец. — И чем кончилось? Он перестает улыбаться и смотрит на меня устало: — Как обычно, Джеймс. Всех расстреляли. — А ты? — А я получил орден героя Заковии первой степени и прибавку к будущей пенсии. Орден и пенсия потерялись в пепле моей страны. Так что... А я ничего. — Ну ты и сволочь, Земо. — Может быть, может быть, Барнс. Но тебе, согласись, судить не стоит. У нас говорят: чей бы козел не блеял, а твой должен заткнуться. Он смеется. Вот гад. Не знаю почему, я не испытываю ни ярости, ни злобы, ни даже раздражения. Только изнутри гложет нехорошее, тяжелое чувство. — Почему ты хочешь умереть? — спрашиваю я, малодушно пряча глаза. — Мне тяжело, — отвечает он тихо, — призраки мучают меня. Я пуст внутри, я пуст снаружи... Я устал. — Я тебя понимаю, — он словно сконцентрировал в одной фразе весь тот сумбур, который разрывает мой мозг с тех пор, как я вышел из анабиоза. Четко, точно и правильно, — я тебя понимаю... Но... — Знаешь, я разок поговорил с этим вакандским суперкотом по душам и мне хватило. Если еще и ты, Барнс, начнешь плести мне про то, как может быть хороша жизнь... — Я не стану. Я просто чувствую похожие вещи. Но я думаю пожить еще. — И, представь себе, — он опять улыбается, теперь, как обычно, с едкой иронией, — я до того плох теперь, что был бы не против одного супер солдата на этой земле. Я бы оставил тебя, Джеймс Барнс. Но ты получишь свою ампулу и сам решишь. Все сам... Давай немного поспим, кто там у нас еще остался? Диди и Дович? — Диди обезврежена вчера. — Дович, значит. Он опасный больной ублюдок... — Спи,- говорю я, — если что, я рядом. — Звучит отлично, Джеймс. Мне тоже хочется назвать его по имени, но я молчу. Все это не понятно, неуклюже и неуместно. В нашем номере большой телевизор и я смотрю, как потерявшие страх ублюдки в дорогих костюмах обсуждают под какой ковер замести несколько миллионов людей. Я думаю про Карли и ее войну. Все это безысходно и горько. Особенно беспомощность, которая обрушивается с пониманием, как в мире все грязно и несправедливо устроено. И как не быстро люди получают возможность проявить хотя бы базовую человечность. Не выгонять других людей из домов. Делиться. Быть честными. Проявлять милосердие. Я бы и сам врезал мужику на трибуне, который ноет по-немецки о том, как важно сейчас отстоять право одних людей жить лучше чем другие. Врезал бы так, чтоб кровь фонтаном из носа... На дорогую, крахмальную рубашку... Мразь. Но я понимаю, что на его месте любой другой так же пережевывал бы пустоту, оттягивая время неприятных решений. Решений, которые сделают мир кривым, но сохранят его. Хотя, может, такую перекошенную мерзость и хранить не за чем. — От новостей портится цвет лица, Барнс, — на Земо белый гостиничный халат с золотой монограммой на левой груди, мокрые волосы аккуратно зачесаны на пробор. Я молчу. Во рту горечь. В голове тоже горечь. Дора Милаж, как бы не пытались изящно слиться с тенями от деревьев и ажурных оград Братиславы, дышат мне в затылок. Они ждут моего сигнала, чтобы появится, забрать убийцу короля в место, откуда выхода нет. Я не вижу их, но я знаю: они здесь. — Твоя ампула, — он подходит неслышно и, наклонившись, почти обнимает меня за плечи. Почти, потому что это просто ничего не значащее, не законченное движение, его личная манера вдруг резко сокращать дистанцию между нами до несущественной. Только я воспринимаю происходящее как острое, наряженное, интимное действо. И все время чего-то жду... Ампула, которую он кладет мне на колени, похожа на миллионы таких же. Жидкость внутри не искрит алым, не дымится черным. Прозрачная и скучная, как вода. Моя, ничем не примечательная, дорога к обычной смерти обычного человека. Тоска медленно закручивает в спираль мое нутро. Земо смотрит на меня внимательно и серьезно. — Ты сам решишь. — Плохо, что мы не смогли взять Довича живьем, — говорю я сипло, прокашливаюсь и тянусь к стакану с водой, — но хорошо, что он не успел взорвать свой грузовик. — Ты перфекционист, Джеймс. Я удивлен, что мы вообще умудрились большинство оставить живыми на съедение властям и ученым. Я думал, что, как минимум семьдесят процентов, умрут до преобразования. Все не так однозначно с шайкой этой Моргентау... Не расстраивайся из-за Довича, он был настоящим психопатом, я бы все равно его пристрелил... Таким существам лучше не задерживаться в этом мире, поверь моему опыту. Я молчу. Он все же касается ладонью моего плеча, сжимает пальцы и быстро уходит в спальню. Возвращается уже одетый. Лиловый шелк, его дурацкое пальто с меховым воротником. — Поехали. — Надо оплатить номер, — я специально растягиваю время. Он качает головой. — Все оплачено, поехали. Мы едем в сторону Девина. Туристов почти нет, погода резко портится и Дунай выглядит свинцово-серой льдистой змеей. — Останови, — командует Земо, — дальше пешком. — Ты все продумал, я смотрю. — Иначе будет глупо, как в тот раз, когда ты устроил клоунаду рядом с мемориалом. Я останавливаю машину. — За тобой уже пришли, Гельмут, — говорю я, — но если ты сядешь в туристический автобус, который сейчас паркуется возле замка с северной стороны, ты послушаешь интересную лекцию на венгерском и без проблем пересечешь границу с Австрией. Дальше сам. Я открываю дверь и выхожу. В лицо бьет колючий ветер с реки. — Ты решил предать меня? — Земо встает рядом, — ты настолько бесчестный тип, что решил манкировать своей частью сделки? Я смотрю на него. Мне тошно и не по себе, потому что на его лице застывает выражение отвращения и какой-то гадливости. Я думаю, он считает меня чем-то чуть хуже раздавленного таракана. — Твоя обойма тоже пустая, — говорю я, — в автобус нельзя с оружием. — Какой же ты мерзавец, Барнс, — он произносит слова чуть тягуче, чуть нараспев, и я не понимаю что за эмоцию они несут, — отморозок. Ты воспользовался мной и кинул? Тебе не кажется, что это предательство? — В багажнике сумка с документами и билетами, а в Австрии тебя подхватит этот твой жуткий дворецкий. В общем, дальше сам. У тебя есть меньше десяти часов — успеешь, Дора Милаж тебя не возьмут. Не успеешь — сам виноват. Они очень хотят запихнуть тебя в глухую одиночку, Земо. Это даже больше, чем мечта. А если ты случайно сломаешь шею по пути в Рафт, девушки закатят вечеринку с шампанским. Все. Он проверяет свой магазин. Пистолет летит в реку. Грубовато, рывком забирает мое оружие. Тоже пусто. И мой пистолет отправляется в темные воды Дуная. — Сукин сын, — непонятным тоном бормочет Земо, — все продумал. Не ожидал от тебя такой прыти, Джеймс. — Автобус уедет через двадцать минут. Музей закрыт, холодно, а на развалины долго никто смотреть не захочет. Он стоит, замерев. — Ты сам начал это, — я слышу в его голосе знакомую едкую иронию,- ты сам виноват, Джеймс Барнс. Я, суперсолдат, человек с уникальными реакциями, не сразу понимаю что происходит. Это одно из его молниеносных, таких странных и непредсказуемых движений, на которые я никогда не знаю как реагировать. И теперь я, как безвольный кусок плоти, просто чувствую, как его сильные пальцы сжимают мою живую руку, его насмешливое, точеное бледное лицо оказывается совсем рядом с моим, так что я вижу уже только черные блестящие глаза. Живые, с непонятным, нечитаемым выражением. Он крепко держит меня и целует в губы. Поцелуй, мощный, глубокий, такой, что отвертеться невозможно. Оправдать или списать на ошибку — тоже. Потом резко отступает и улыбается странно. Я чувствую как, отдаваясь в висках, глухо грохочет мое сердце. Он не говорит больше ни слова. И даже не смотрит на меня. Через минуту он скрывается за древней кладкой замка Девин. Я сажусь в старый фиат и через четверть часа я в центре Братиславы. Спешить больше некуда и я чувствую, что у меня совершенно нет сил. Я бросаю арендованную машину на стоянке у заправки Шелл, пешком иду в старый город. Как конченный наркоман прячусь в подворотне, чтобы сделать себе укол. Потом сижу на скамейке у церкви святой Магдалины в Русовце. Айо стоит надо мной, жуткая и напряженная. На ней обычное европейское платье, никакого оружия не видно, но она может убить меня за долю секунды. — Мы дали тебе кров, мы лечили тебя, мы сделали тебе новую руку, Белый волк. Ты жил среди нас и был нашим братом. И ты предал нас. Я молчу и разглядываю свои руки. — Предатель, — говорит она тихо, — ты отпустил убийцу? — Да. — Хотя бы не стал лгать мне. Зачем? Ответа нет и не будет. Она уже не злится, она холодна и беспощадна, как айсберг, который прикончил тот знаменитый корабль... — Ты больше не брат мне, Белый волк. Я назову тебя Мсалити. Я остаюсь один. Теперь я просто человек. Просто человек, внутри и снаружи которого пустота.