Бумажный домик с нарисованным котом

***Чеззе Техник, которому он должен был ассистировать, оказался смешным неком кислотно-сиреневой расцветки, а его уши, брови и губы украшал пирсинг. Чеззе мигом представил себе, где у него еще может быть проколото, и тут же возбудился. — Ле-тан, — пижон пожал ему ладонь нарочито твердо, а Чеззе неизвестно зачем изобразил аристократически "вялую лапу". Они пошли знакомиться с техническим парком, и вот там-то Чеззе проникся. Честно говоря, он к мелиорации относился с легким презрением, как и ко всему, не связанному с армией и машинами. Но здесь были такие машины! С большой буквы М. — А эта... тварь, — он восхищенно уставился на жуткую лапастую конструкцию экспериментального болотохода, — быстро бегает? — Еще как! — вдохновенно откликнулся техник. — Носится, как водяная блоха. Чеззе заржал: точно, гигантская блоха. И потерялся. Нашелся он, весь в масле, с инструментами в лапах, только когда у Ле-тана зазвенел комм. — Обед... — рассеянно заметил сиреневый кот. — Да, надо сходить... — сосредоточенно отозвался Чеззе, критически оглядывая механическое сочленение. — Ты иди, я закончу и присоединюсь... — Нет, идем жрать! — Чеззе нахально дернул кота за ногу, выкатывая его тележку из-под брюха машины. — Отстань, мамочка! — задрыгался тот, но потом смирился и встал, отряхиваясь: — Да, и правда, поесть стоит. — Я прихвачу родича, — фыркнул Чеззе, ему на нос попала капля масла. — Да-да, там увидимся... Выходя из ангара, Чеззе заметил, что Ле-тан снова завис над болотоходом. Ладно, фиг с ним. Хотелось увидеть Щи-цу, может, удастся зажать мелкого в подсобке какой. Он шел в сторону департамента акклиматизации, в котором служил его котик, засунув руки в карманы рабочего комбинезона и размышляя. Судмедэкспертизу делали в департаменте внутренних расследований, у них в институте были свои лаборатории. Но наверняка Щи-цу знал коллег по цеху, надо будет расспросить его об устройстве и порядках местных медицинских отделов. Начиналась знакомая территория, тут он мог встретиться с бывшими сослуживцами. По телу распространилось приятное волнение — от предчувствия возможной драки. Только нельзя первому начинать, а то еще уволят... надо спровоцировать. Увы, сослуживцев он опять не увидел, зато узрел Щи-цу, выходящего из — Чеззе сверился по комму с планом — лаборантской. Он остановился, наблюдая за младшим. Тот проверил, заперта ли дверь, зашугано посторонился от группы котов в белых халатах... Один из них нарочно задел его плечом, и Щи-цу съежился, еще сильнее вжимаясь в стенку. Чеззе вышел навстречу, рассекая толпу, и, в свою очередь, задел нахального белохалатника плечом, сбивая с ног. А потом, нагло улыбаясь, наступил ему (будто случайно) на кисть — чуть надавить и сломаются под каблуком пальцы. "Какое хамство", неуверенно сказал кто-то рядом. Чеззе схватил поверженного одной рукой за грудки и резко вздернул на ноги, демонстрируя во второй руке здоровенный разводной ключ. — Пожалуйста, сэр, — вежливо сказал он, — не надо обижать моего младшего. Я от этого впадаю в редкое уныние. А ведь уныние — это грех, не так ли, сэр? Коты рядом раздались в стороны, поминая Маркшир и убийц, взгляд белохалатника нервно забегал, на лбу выступила испарина. Чеззе покрутил ключ солнышком и встряхнул сомлевшего негодяя: — Не так ли, сэр? — Так, так! Отпустите, я... больше не буду. — Смотрите, сэр... не хотелось бы брать еще один грех на душу, — он отпустил жертву, подошел к молча таращившемуся на них Щи-цу и, продолжая изображать из себя простого работягу, заботливо поинтересовался: — Тебя никто больше не обижает, малыш? Ты только скажи... Коридор за его спиной мгновенно опустел. Ну, да, мягкотелая интеллигенция, их на драку развести нереально даже с огромным численным преимуществом — скорее обоссутся. Мелкий уткнулся лицом ему в грудь, щекоча подбородок кисточками на ушах. — Зачем ты так, Чеззе... Он же ничего плохого... — Щи-цу прервался, тяжело задышав: Чеззе укусил его за ухо и стиснул маленькую круглую задницу. — Пойдем на обед... — Чеззе толкнул его к лаборантской. — Отсосешь мне по-быстрому? — А обед? — пискнул Щи-цу. — Пожалуйста... А то яйца лопнут... весь день о тебе мечтал... Они ввалились в заставленную всяким хламом комнату, Чеззе прислонился спиной к двери, а Щи-цу опустился перед ним на колени. Сосал мелкий очень усердно, стараясь применить все то, что делал для него старший. Чеззе довольно улыбнулся: его усилия не проходят даром, скоро из неловкого котика получится прекрасный любовник. ...В столовке стоял веселый мяв, отдельные столики прятались среди зеленой поросли, как в южном ресторанчике. — Эй, Чез! — помахал ему рукой здоровенный полосатый кот из техобслуги. — Иди к нам. Чеззе сунул в лапку Щи-цу банкноту и подтолкнул в сторону раздачи: — Принеси мне побольше мяса. И себе тоже, будем тебя откармливать, мелочь. Щи-цу убежал, распушив хвост, а Чеззе прошел в закуток с коллегами. — Дружок твой? — с любопытством спросил полосатый. — Мой младший. — Круто, из яйцеголовых, — второй полосатый коллега, размером поменьше, оторвался от бараньего шашлыка, чтобы подмигнуть. — Они, говорят, нежненькие такие. — Да, Щи-цу очень славный, — обронил Чеззе и рассказал похабный анекдот о политиках. Сидеть вот так просто и болтать, это было словно изысканное удовольствие. Даже с обычными работягами. Точнее — тем более с ними... В тюрьме нельзя было разговаривать за едой. И вообще нигде нельзя, только на занятиях — отвечать преподавателям. Даже в командные игры было запрещено играть, кроме волейбола, — чтоб не прикасаться и не общаться. Пришел Щи-цу, балансируя полным подносом, расставил мисочки и стаканчики. И пристроился под боком, а Чеззе сплел их хвосты. Беседа внезапно зашла про спецназ: всем тут было известно, оказывается, его прошлое. — А ты нек убивал? — возбужденно спрашивал один из полосатых и сверкал глазами. — Ну, по службе, а не... тогда. — Да каждый день на завтрак, — снисходительно хмыкал Чеззе. — Да я ж серьезно! — Да и я серьезно! Все смеялись. — А ты правда — убивал? — тихо спросил Щи-цу, когда Чеззе провожал его обратно в лаборантскую (в надежде там еще разок присунуть да и поласкать котика в ответ). — Тринадцать. — Что... тринадцать? — с ужасом прошептал Щи-цу. — Тринадцать нек и восемьдесят две змеи. А пленных, — он остановился, пристально вглядываясь в лицо маленького кота, — никогда не убивал. С ними особисты разбираются, у них свои методы, мы этим не пачкались... Меня подставили, Щи-цу. — И та запись... тоже поддельная была? — Запись, — раздраженно прошипел Чеззе, — настоящая. И террористов этих якобы — по-настоящему замучили. Там же регулярная армия, зеленые мальчишки. Дорвались до вседозволенности и дешевого кокоса. Он нервно дернул хвостом и зашагал вперед, таща за собой мелкого. Там были не только озверевшие мальчишки из регулярной. Засветился ведь кусками формы спецназовец. Один из своих... Его разозлили воспоминания о неизвестном подонке, опорочившем честь мундира и сломавшем ему такую успешную и правильную жизнь. Поэтому и секс в лаборантской вышел у них жесткий, на грани грубости. Щи-цу только охал и пищал, когда Чеззе крутил и гонял его по всякому. Но, кончив, Чеззе смягчился и малыша до разрядки довел нежно и ласково, шепча: "прости" и "сладкий" и еще кучу глупостей. ***Щи-цу Перед уходом Чеззе дважды спросил у него, все ли в порядке. И Щи-цу слабым голосом заверил, что он быстро придет в себя, но, едва дверь за старшим захлопнулась, как он сполз по стеночке и прикрыл глаза. Он чувствовал себя... затраханным. Что, собственно, истинно отражало сложившуюся ситуацию, за два неполных дня Чеззе заездил его так, как Гра-хи не удалось за два года. Они выделывали такие акробатические номера, что все мышцы у Щи-цу ныли, и не сказать, что сладко. Наконец, голова перестала кружиться, и он встал, аптечка нашлась здесь же рядом. Сначала он проверил давление и температуру, но все было в норме, значит это простое переутомление. Инъекция из витаминного коктейля и общеукрепляющего средства пришлась как никогда кстати, он почти сразу почувствовал себя бодрее. Потом аккуратно залечил самые болезненные синяки, засосы и царапины. С попкой пришлось особо повозиться, анус припух и стал очень чувствителен, Щи-цу не удержался и просунул в себя палец, поласкал внутри, невзирая на боль. Тело отреагировало возбуждением, пришлось доводить себя до разрядки. Воистину, он становится похотливым, как лучшие из альф. Наконец, лечение было закончено, внутри и снаружи он был как новенький, а благодаря уколу чувствовал себя готовым горы свернуть. До конца дня Щи-цу усиленно работал, проведя несколько исследований полученных образцов, а также написав главу в свою книгу о действии змеиных ядов. Одно но, даже работая, он не мог перестать думать о Чеззе. Подстрекаемая томительными воспоминаниями рука сама тянулась приласкать между ног. А хвост, как будто заживший собственной жизнью, оплел ножку стула. Выйдя из лаборантской и закрыв электрозамок, Щи-цу столкнулся с начальником лаборатории. На душе всколыхнулась обида за украденные из диплома идеи. — А, это вы, — кот презрительно осмотрел его, потом вдруг что-то вспомнил и подобрел в лице, — давно хотел вас спросить, вы больше не разрабатываете ту тему, по которой защищали диплом? Как внезапно выяснилось, некоторые ваши выводы были, хоть и излишне революционными, но достаточно близкими к истине. Уши сами прижались к голове. Хотелось соврать, но он же не умеет... — Работаю... — Какой вы молодец, я хотел бы первым, понимаете, первым ознакомиться с результатами вашего труда, поправить, если что. Вам же не помешает дружеская помощь более взрослого, опытного коллеги. Он подошел поближе и положил руку Щи-цу на плечо, многозначительно улыбаясь. А того вдруг пробило на смех: этот наглый плагиатчик решил его, такого бедного, юродивого, облагодетельствовать, дескать трахнет мальчишку, тот разомлеет и сам все отдаст. — Простите, доктор Кан-кра, но я должен посоветоваться со старшим. — Старшим? — серые глаза изумленно расширились. — Да, старшим, — раздалось из-за спины, — и руки не распускайте, а то как бы не оторвало! Чеззе опять появился вовремя и спас Щи-цу. — Старший, — Щи-цу подошел к Чеззе и обвил хвостом его ногу, — домой? Тот бросил злой взгляд в сторону доктора и, взяв Щи-цу за руку, повел на выход. Щи-цу очень опасался еще одной порки в каре, но Чеззе лишь строго посмотрел на него и предупредил: — Если этот или еще кто к тебе полезет, сразу зови меня. — Хорошо, — Щи-цу застриг ушами и улыбнулся. — Спал с ним? — Нет, — он смутился и покраснел, — я ни с кем, только... Гра-хи и ты... — А с ним зачем, что-то я особой любви между вами не заметил. — Чеззе внимательно смотрел Щи-цу в глаза. Кар сам по себе лавировал среди потока таких же спешащих домой... Щи-цу задрожал, уши прижались к голове, он же не мог сказать Чеззе правду, что Гра-хи его принуждал, шантажировал. — Ну, мне надо было... гормоны, весна... всякое... а я никому не нужен... — Сам так решил, или он тебя в этом убедил? — продолжил допытываться Чеззе. — Ну, я, то есть он... ну... — Ладно, и так видно, что ты не слишком по нему скучаешь, но если я только увижу! Чеззе не стал продолжать, а в голове у Щи-цу завертелись тысячи возможных вариантов событий. — Проехали, — Чеззе перевел взгляд на дорогу, — расскажи мне, как у вас в институте все устроено. Кто делает анализы, например? Щи-цу вздрогнул, именно сейчас ему предстояло выкопать себе могилу. Собственноручно. Ну и пусть! Он положил хвостик Чеззе на бедро, и тот с видимым удовольствием стал с ним играть. — По разному, обычно лаборанты или практиканты, а если что-то важное, то доктора или даже профессора. Если анализы простые, так с ними любой справится, загрузить образцы в анализатор, выставить программу и сиди, чай пей, пока машина сама все сделает. — А если машина даст сбой? Можно её как-то повредить? — Чеззе сжал хвост чуть сильнее, а потом поднес его к лицу и потерся о шерстку. — Повредить можно, но если машина неисправна, сработает внутренний стопор, и работать она не станет, то же самое в случае заражения вирусом... — То есть, только нековый фактор? — Чеззе задумчиво провел кончиком хвоста по губам, они уже подъезжали к дому. — Да, — Щи-цу с самоубийственной откровенностью рассказывал ему все как на духу, — если получены неправильные анализы, то виноват тот, кто их делал, ошибка может быть как специальной, так и, в большинстве случаев, по невнимательности и беспечности. — Спасибо, малыш, — Чеззе, наконец, выпустил его хвост, и они вышли из кара и пошли в дом, где их уже поджидали близнецы. После ужина Щи-цу проверял у братьев домашние задания, а Чеззе, страдая от безделья, организовал котиков на большую уборку. Они складывали ненужный хлам в большие мешки и выносили на улицу. Там велась сортировка, старые, но годные вещи потом нужно было передать в фонд помощи неимущим, а сломанное или испорченное выбрасывалось в утилизатор. После этого комнаты стали казаться полупустыми. Щи-цу сиротливо ходил по дому, ему было неуютно. Зато братья были в восторге, Чеззе успел пообещать им новую мебель в их комнаты. Все вещи родителей были заботливо перенесены на чердак, и там укрыты специальной пеной от разрушений. Вечером, когда младшие легли спать, а Чеззе агрессивно трахал Щи-цу на полу, потому что кровать безбожно скрипела, он, наконец, высказал то, что столько лет копилось внутри: — Я люблю тебя, Чеззе! Люблю! — Да, мой сахарный, давай вот так попкой, хороший мой... ***Чеззе Всю свою жизнь он стригся по уставу, 2 см ровно, спортивный полубокс. Даже маленькие красные вихры на ушах обстригались. Хвост, от природы выдавшийся у него пушистым и тоже вихрастым, следовало стричь по всей длине на те же 2 см. А бордовый пушок над членом — ровным квадратиком, 0.5 см высотой. Слава богу, нигде больше никакой растительности у нек не водилось. И, слава богу, его родичам не пришла в голову гениальная идея купировать уши, он читал, что в древности это была обычная практика в боевых кланах. В тюрьме разрешено было отпускать маленькую челку, и Чеззе, раз уж он был больше не Ренсар, позволил себе это. И шерсть на хвосте отрастил себе на целых четыре сантиметра, его было так приятно обнимать по ночам. Тюремный парикмахер не выстригал ему уши, и там отросли во все стороны прядки, завиваясь кольцами. Рано утром Чеззе зашел в ванную, до полусмерти напугав гадящего там Щи-цу, и принялся чистить зубы, разглядывая свое лохматое отражение. Ему нравилось быть лохматым, но... Не так дешево обскубанным. — Как ты думаешь, — с сомнением сказал он, поворачиваясь к Щи-цу, — наверно, пора навестить стилиста? — Чеззе, ты... — пропищал малыш, отчаянно краснея и прикрываясь хвостом, — не мог бы... я занят... Чеззе недоуменно вылупился на него, а потом заухмылялся: — Ты что, стесняешься, мелкий? Меня? Ну, ты даешь. Щи-цу стыдливо поджал на толчке ноги и опустил голову, а Чеззе снова принялся шевелить ушами перед зеркалом. В конце концов, стилист — это не обязательно военная стрижка Ренсаров... можно попросить что-нибудь другое. Да и мелочь следовало бы поаккуратнее причесать, а то совсем обросшее нечто, даже глаз не видно. Довольный принятым решением, он ущипнул эту самую мелочь за почти голый, с крошечным клочком пуха, лобок и, хохоча над его мявами ("Отстань! Ты мне сосредоточиться не даешь!"), вышел. Так что обеденный секс и бездумный треп с коллегами за едой — обломились. Они пришли вместо этого в любимый салон Чеззе, где он велел, махнув рукой на Щи-цу, "сделать из него что-нибудь красивое". — Как обычно? — склонился перед ним его постоянный стилист и кровожадно пощелкал ножницами. — Нет, — Чеззе улыбнулся, — сделай и из меня что-нибудь красивое. Глаза стилиста вспыхнули маньячным желтым светом. — А подкрасить можно? — сладко пропел он. — Можно. Что хочешь, — решительно ответил Чеззе, пускаясь во все тяжкие. Щи-цу из лохматого заучки вылупился в прелестного хрупкого котика. Точно такого, каким его раньше видел только Чеззе, когда тот блаженно мяукал под его ласками. Они пошли поесть в соседнюю кафешку, и вновь сидели за столом рядом, сплетая хвосты. — Ты такой милый, — Чеззе гладил кремовую гривку в ожидании заказа и мечтал о минете в машине. Мелкий ткнулся мордочкой в его ладонь и прошептал: — Люблю тебя... — Конечно, — довольно заметил Чеззе. И, подумав, добавил: — И я тебя, малыш. Любовь — это важно. Как там говорил его бывший отец? "Преданность интересам прайда и клана, послушание альфе, любовь ко всем членам прайда — вот основы морали и успеха". "А кого должен слушаться альфа?" — коварно спрашивал его маленький Чеззе. И тот слегка неуверенно отвечал: "Бога и главу клана". Отец был бетой — блестящий и исполнительный майор авиации. Очень исполнительный. Чеззе в детстве мечтал стать альфой в своем прайде, чтоб отец слушался только его, любого слова, это было бы так классно! Но для этого надо было сместить дядю, здоровенного капитана в отставке, а ныне — директора одного из родовых военных заводов... Чеззе усмехнулся своим детским несбывшимся планам и вспомнил, что говорил дядя: "Альфа должен заботиться, решать и нести бесконечную ответственность за свои решения. Причем тут послушание, Чеззе". "Даже бога не надо слушаться?" — спрашивал маленький Чеззе, которого взяли на охоту со взрослыми в награду за победу в школьных соревнованиях. И они крались по зимним хрустким предгорьям вдвоем с дядей и разговаривали, совсем как взрослые. "С богом... — тихо отвечал альфа, поднимая ружье и целясь, — с богом ты всегда один". ...На парковке института они встретили О-шу. Чеззе как раз с удовольствием поймал свое отражение в зеркальном стекле. Его темно-красная шерсть была не ровного оттенка, а имела более светлые полоски. И вот эти-то полоски сейчас были выкрашены золотом, короткая прическа напоминала пламя, а на левом ухе ему вытравили маленького золотого дьявола. Крутизна неземная! — Чеззе, — сказал черный кот без улыбки. — Ты сильно изменился... за два года. — О-шу. Рад, что тебе не пришлось наблюдать эти изменения, — холодно ответил Чеззе, видеть друга, так легко поверившего в его вину, было до сих пор больно. — Мне хватило одного... изменения, — О-шу отвернулся, еле заметно мучительно морщась. — Но тебе идет. Совсем не узнать. — Тебя тоже. Давно не узнать. До свиданья, О-шу. — До свидания, Чеззе, — сказал О-шу им уже в спину, Чеззе широко шагал, таща за собой притихшего Щи-цу и гневно хлеща себя хвостом. Все его хорошее настроение пропало.