Змея

Басы долбят в груди так, что сердце сейчас встанет. За ними не слышно саму музыку, не слышно людей вокруг, не слышно собственных мыслей: и хорошо, Баки страшно, что он может сейчас найти у себя в голове. Его слепит пляшущим сине-фиолетовым светом. Люди вокруг — ничего не замечающая масса, все лица одинаково засвечены, и их так много, так близко, так тесно, и Земо под ладонями — тоже охуевше близко, и Баки вообще не уверен, кто из них охуел первым. Земо — змея, которая трется о ветку, чтобы сбросить отлинявшую шкуру. Змей принято держать за шею прям под челюстью. Чтоб шипела, чтоб давилась, раскрывала огромную ядовитую пасть, но не могла укусить. Баки держит, но нихуя это не помогает — Земо запрокидывает голову на его плечо и вжимается всем телом, и он весь — текучий, переливчатый, как пестрая лента, Баки чувствует его гладко выбритую щеку у своей шеи, кожа трется о кожу, и его продирает. Земо же прекрасно знает, что делает, знает, как провоцировать, а Баки знает, что он провоцирует, и поддается все равно, мог же отпустить, мог бы разжать пальцы и отпихнуть от себя, но держит-держит, сдавливает горло металлической рукой. Ему кажется, она вибрирует вместе с басами. Баки чувствует себя пьяным. Он не может пьянеть, а ощущение полузабытое, стершееся, — все равно здесь. На виски давит, в глазах плывет. Во рту привкус мерзкий — или нет, это не алкоголь, это похоже на одеколон. Так пахнет от одежды Земо, от его кожи, от волос. Баки чувствует его скользящие пальцы на своей руке. Земо касается через одежду, через перчатку, а Баки кажется — он дергает оголенные нервы, нервы, которых в этой руке никогда и не было, которых у Баки нет уже вот почти век. Баки чувствует его всем телом. Баки думает: пиздец. — Я тебе шею могу сломать, — гудит он, прижимаясь к его уху крепко. Не уверен, что Земо слышит. Баки сначала думается, что вряд ли. А потом чувствует вибрацию горла под ладонью. Смех. Земо умудряется отстраниться от него — Баки почти убирает руку. Но потом он поворачивается к Баки лицом, и ладонь сжимается вокруг его горла сама собой, как будто Земо и правда может его укусить. Неон пляшет-пляшет, скачет у Земо в огромных черных-черных глазах. Непонятно, то ли просто все сливается в одно сплошное, то ли у него неестественно огромные зрачки. Неестественно огромные зрачки у Земо, а под наркотой чувствует себя Баки. Еще он чувствует руку, закинутую на плечо, смотрит на этот блядский наклон головы, на улыбку на тонких губах — довольную пиздец, как будто Баки его не убить грозится, а обещает вернуть Соковию на карту мира. Он снова близко-близко, Баки обжигает жаром, он сдавливает пальцы сильнее, и Земо все равно умудряется притиснуться так, чтобы дышать ему на ухо. Хрипло. Баки передавливает кислород, недостаточно, чтобы заставить потерять сознание, достаточно, чтобы заставить хрипеть. — Знаю. Баки не слышит, скорее чувствует. От дыхания на ухо по живой руке ползут мурашки. Баки хочется ему врезать. Страшно. Прямо сейчас. Кинуть в витрины с картинами, чтоб стекло посыпалось. — Но ты выбираешь этого не делать. Баки уверен, что уха касается горячий язык. Внутри вскипает ярость. Ему тесно в одежде. Ему тесно в собственной коже. — Интересно, почему, Джеймс?