Двести лет спустя

      Они находились в белой комнате, абсолютно пустой. Только он и она, протягивающая свою раскрытую ладонь к нему…       Эрен поднял руку и приложил её к руке Микасы. Ожидаемо, вместо тепла шероховатой ладони он ощутил под пальцами холодное стекло, отделявшее его от подруги детства. Впрочем, это было даже к лучшему.       Как бы он ни хотел прикоснуться к ней, делать этого не следовало.       Уж лучше пусть его душа будет болеть от её осуждающего взгляда, чем она пострадает из-за него.       Тем временем ладонь Микасы как-то незаметно для него сжалась в кулак, а следом Эрен успел заметить лишь резкий замах.       Раздался звон бьющегося стекла.       Эрен стремительно отскочил в сторону, озираясь по сторонам в поисках пути для отступления, но комната была слишком маленькой, чтобы ускользнуть от Микасы.       А Микаса тем временем неторопливо приближалась к нему, забившемуся в угол.       Он попытался крикнуть ей, что делать этого нельзя, что это опасно в первую очередь для неё, но к собственному ужасу обнаружил, что не может ничего сказать — воздух бесшумно выходил из его рта. Ни одного внятного слова, ни даже единого хрипа — словно в его теле кто-то взял, и отключил звук.       Тогда Эрен сделал последнее, что мог: вытянул руки ладонями вперёд, тщетно пытаясь отгородиться от любимой девушки. Разумеется, преградой для неё это не стало.       Микаса обняла его, прижалась, спрятав лицо между его плечом и шеей, Эрен почувствовал, как по его плечу течёт кровь из её рассечённой ладони. А мгновением позже Микаса начала рассыпаться. Возникший словно ниоткуда поток ветра отрывал от ее тела крошечные частички, сперва по одной-две, затем по десятку, по сотне, по миллиарду… унося прах в неопределённом направлении. Так продолжалось до тех пор, пока в руках Эрена не осталось ничего кроме пустоты…       Судорожно вдыхая воздух, Эрен проснулся. На пороге стоял брат, обеспокоенно освещавший комнату принесённой керосинкой.       — Что произошло? — спросил Зик, — Ты кричал.       — Да так, — пробормотал Эрен, проводя ладонью по волосам, — Неважно…       Между его пальцами застряли несколько прядей волос, без особого труда оторвавшиеся от головы.

***

      Под ногами скрипели брёвна. Вокруг сомнительной надёжности плота плескалась непроглядно тёмная, свинцового оттенка вода. Кругом, куда ни глянь, стелился густой как молоко туман.       — Ты уверен, что он выдержит? — спросила Микаса.       Эрен на её вопрос ничего не ответил, продолжив возиться с какими-то обрывками каната, раскиданными по поверхности плота. — Мы вообще в ту сторону плывём? — спросила Микаса, скорее для самоуспокоения: от Эрена ответа ждать было бессмысленно…       Внезапно ушей Микасы достиг едва различимый писк радиосвязи. Но прежде, чем ей удалось разобрать передаваемый сигнал, прямо навстречу их утлому судёнышку из тумана вынырнула пристань. А там… там стоял Кирштейн собственной персоной. Он упёрся ногой в край поравнявшегося было с причалом плота и оттолкнул его обратно, отправляя Микасу и Эрена в дальнейшее плавание.       У Микасы попросту не было слов. Она хотела было наорать на Кирштейна, как делала всю свою жизнь, но тут вдруг увидела рядом с его фигурой многозначительный знак: «Швартовка запрещена!» Кирштейн тем временем насмешливо помахал ей и зычно гаркнул:       — Бывайте, ихтиандры хýевы!       И в этот момент за её спиной раздался полный облегчённия вздох Эрена:       — Чудом ушли, да? Чудом…       Микаса резко подняла голову с подушки и приняла сидячее положение.       — Что, кошмар приснился? — спросила Саша, и вытаращила глаза, явно передразнивая Микасу.       — Кошмар? — вздохнула Микаса, протирая глаза, — это громко сказано. Так, лажа всякая.

***

      Марко неторопливо обходил периметр палаточного городка. Дойдя до палаток СОБРа, он, предварительно оглядевшись по сторонам, юркнул внутрь одной из них — у него как раз закончилось курево, но Кирштейн наверняка не будет возражать, если старый друг позаимствует у него папироску-другую.       Приблизившись к койке Кирштейна, он расслышал доносящееся от него неразборчивое бормотание. Марко прислушался. Через несколько мгновений у него глаза на лоб полезли, после чего он цепанул пучок папирос из лежащей рядом с койкой пачки и спешно ретировался…       Наутро Кирштейн вышел из палатки, со смачным хрустом потянулся и подпалил папиросу, вкусно затягиваясь табачным дымом.       — Чего это тебе сегодня ночью снилось? — спросил его Марко.       — А мне чё, чё-то снилось? — недоумевающе вскинул бровь Кирштейн.       — Да уж наверняка, — хмыкнул Марко, — слышал бы ты себя, как во сне матюгался. Я даже несколько слов новых узнал.       — Вот оно как, — глубокомысленно пожевал картонную гильзу Кирштейн, — ну и в рот его ебать. Если забыл, значит точно хуйня какая-то, и нехер её помнить…