Устав Танабаты

      Дул дневной бриз. Это обстоятельство хоть как-то освежало томительное бдение в корпусе, подпирающем небо. Тихие океанические всплески у суши создавали обманчивое настроение: словно вот-вот рутина сменится долгожданным отпуском. Однако о своём, личном, охранники небезызвестной в Японии тюрьмы «Нанба» могли лишь мечтать во время заполнения отчётов начальству.       Так было и сейчас. Нервное постукивание ручкой по письменному столу высказывало нестоящее огласки раздражение надзирателя тринадцатого сектора, Хаджиме Сугороку. Ему тяжело. В который раз приходится выуживать отговорки и подбирать смягчающие обстоятельства, дабы продолжить выполнение своих обязанностей. Он крепко держался за должность, будто бы боясь оступиться у края этой серой высотки с решётками и сорваться вниз, разбиваясь о скалы. Лицо его морщилось, а руки, облекаемые тканью, непрерывно потели в эдакую теплынь. Хаджиме никогда не снимал перчатки на работе, ношение формы у него приравнивалось к соблюдению дисциплины. Вообще он был полон различных принципов: ответственность по отношению к делу и готовность к любым переменам вызывали заслуженное уважение к его персоне у большинства сотрудников «Нанбы». Однако именно его абсолютное соответствие выбранной службе и порождало страх, раскрывало бездну презрения к такому резкому и жестокому исполнителю воли начальства.       Сейтаро в силу длительного сотрудничества в дьявольском секторе воспринимал Сугороку несколько иначе. Нередко юноша задавался вопросом о том, как начальник несёт эту ношу сквозь года. Работа тюремщика действительно чертовски сложна, как физически, так и психологически. Разнимать каждодневные драки, сохранять равнодушие в ответ на явные провокации, сопровождать уголовников всегда и везде, будь то выполнение исправительных работ, поход в столовую или библиотеку… Даже занимаясь одним видом деятельности с Хаджиме, парень никогда не ассоциировал себя с цербером на привязи: напротив, его тонкая душевная организация была несовместима с местом лишения свободы. Без надзирателя он не смог бы ступить и шагу, и каждый раз осознавая это, Сейтаро переживал о том, что своим присутствием добавляет ему неприятностей.       Подобные размышления вгоняли Танабату в неуютную тоску и непременно вызывали в его душе отклик сочувствия. Желая перекрыть нескончаемый поток мыслей и прервать гнетущую тишину подле коллеги, охранник робко занял место на барвинковом кресле напротив рабочего стола и вполголоса спросил:       — Что-то не так?       — Опять живот крутит, — пожаловался надзиратель, грубоватыми щипками проминая переносицу. Дело привычное. Несмотря на внешнюю суровость и хладную рассудительность, Сугороку при вызове в кабинет начальницы с докладом перманентно страдал от спазмов. С целью избавления от нервозности Хаджиме курил. Курил непростительно много, пачку за пачкой, день за днём. Обычно являясь свидетелем обоих явлений, Сейтаро безмолвно упрекал себя в бездействии, но не мог ничего предпринять, ведь кто он такой, чтоб советовать чину выше?       — Это наверняка от нервов. Сделаете перерыв? — мягко предложил подчинённый, отрывая обеспокоенный взгляд от стола. На этот раз какая-то неведомая смелость дёрнула его за язык.       — Некогда, — буркнул в ответ мужчина, устало скосив глаза цвета крепкого кофе, — Дел полно.       — Я заполнил все регистрационные бланки и… — голос юнца чуть дрогнул, — мог бы помочь Вам с этой треклятой четвёркой.       Хаджиме лишь иронично улыбнулся, окинув мальчишку саркастически одобряющим взором. По его мнению, Сейтаро был готов на всё, только бы задержаться в кабинете подальше от камеры.       — Хочешь помочь? Хорошо, — раздумчиво протянул мужчина, — Принесёшь водички?       Предложение на первый взгляд откровенно издевательское становилось вполне логичным, если исполнителем был Танабата. Ну куда ему тягаться с такими важными приказами, учитывая его неспособность лгать? Хаджиме и так неплохо разбирался в людях, а в данном случае детское простодушие и наивность позволяли читать Сейтаро как открытую книгу. И всё же, невзирая на физическую и духовную незрелость, этот мальчуган с вишнёвыми глазками был единственным, кто не вызывал у надзирателя антипатии.       Вняв просьбе начальника, Сейтаро кивнул и, как шёлковый, тотчас скрипнул сапогами в сторону железной двери. Чего это он так? Не сказать бы, что секретарём заделался.       Хаджиме вновь остался один на один со своей работёнкой. До перекура ещё часа два, придётся забыть об этом. Но вот чего действительно никак не получалось выкинуть из головы, так это раздумий о загадочности Танабаты. В последнее время он и вовсе вёл себя странно. Не то чтобы Сугороку был чужд уникальный подчерк Сейтаро — его узнаёшь везде — торопливые шажки и взвихрённые локоны, располагающая к себе манера общения. Он был тем самым сотрудником, который даже в пасмурный день пожелает всем доброго утра, и очень огорчится, если другие ребята будут не в духе.       Но что действительно поражало, так это то, с каким вниманием мальчишка тревожился за своего начальника. Чуткая натура никогда не засыпала в нём, и это создавало яркий контраст на фоне грубых зэков, а также других «блюстителей порядка» красивой наружности, но гнилой душонки. В партнёрстве с Хаджиме Сейтаро как будто чувствовал смену его настроений и часто пытался уберечь того от приступов клокочущей ярости своим тихим, уветливым голосом.       «Что-то он долго, — сверился с наручными часами мужчина, — Не двадцать минут же до кулера гулять». Поправив неровно усевшуюся на лысине фуражку, Сугороку оставил в боковике подпись и было уже собрался выходить, как его планы перечеркнул донёсшийся извне аромат ментола.       — П-прошу прощения, — в тонких руках слегка подрагивали, звякая, белые округлые чашки, до краёв полные душистого напитка. Парень аккуратно поставил посуду, а уже затем уселся, — Оказалось, долго варится.       Чай с мятой. Довольно необычное решение, если не знать о пригодности травы в качестве спазмолитика: вероятно, к выбору Танабата подходил, ставя в приоритет заботу о желудке Хаджиме.       — Решил испепелить меня? — незлобно подтрунил тюремщик, которому явно не хватало кипятка в летнюю духоту.       — Что Вы! Он совсем не горячий, попробуйте! — жаль только охранник был в плохих отношениях с каламбурами.       Оба сделали по глотку. Нависла тишина. К несчастью, в офисе Сугороку не было ни одного окна, так что крик чаек и шум океана можно было лишь приближённо вообразить. Паренёк с блестящими лазурными волосами отхлёбывал осторожно, не желая рушить идиллию, и пытливо поглядывал на надзирателя.       «Подмешал туда чего-нибудь, негодник», — Хаджиме ухмылялся своим же шуткам, на деле будучи благодарным коллеге: с каждой последующей порцией жидкости гладкие мышцы сокращались всё реже, словно бы сам юноша смог приласкать его внутренние органы. В это время Танабата выглядел неестественно: его жутко смущало отсутствие диалога между ними в момент уединения, поэтому он и решил немедленно исправить положение:       — Надзиратель, разрешите поинтересоваться.       — Что такое, Сейтаро? — уловив расширение грудной клетки собеседника от рваного вдоха, мужчина сдвинул чашку к левому краю и сложил руки в замок, демонстрируя готовность внимательно слушать.       — Вы работаете не покладая рук и не требуете отдыха. Выходные для Вас всегда — пытка. Скажите, Вам действительно здесь нравится? — с надеждой на отрицательный ответ спросил Танабата.       Хаджиме нахмурил и без того, казалось, прилипшие к глазам брови. Не думал он, что в разговоре они затронут эту тему. Уперевшись в спинку стула, Сугороку толково выдал:       — Мы осознанно выбираем то, чему посвятим жизнь. Я всего лишь сделал выбор и теперь подкрепляю слово делом, вот и всё.       — Значит, Вы выбрали карьеру? А как же семья?       Юноша старался как можно глубже проникнуть в потаённые уголки души своего наставника, понимая, что идёт на риск стать осуждаемым за излишнее любопытство. Но лучшего времени для этой беседы Сейтаро просто не представлял. И мотив его заключался не в упорстве отстоять свои жизненные ценности, а в жажде услышать правду, узреть тот самый корень доверия.       — Семья… — хрипловато проронил надзиратель, — В моём положении социальную ячейку создать невозможно. Да и сама «Нанба» — самобытная ячейка, как и любая в мире тюрьма. Ты хоть раз видел детей, с улыбкой на лице говорящих о том, что они видятся с отцом раз в год?       — Я… Сэр, я не знаю.       Они оба говорили безрадостно, а Сейтаро пребывал в крайней растерянности. Может быть, Сугороку и хотел бы найти любовь, но был не готов жертвовать чувствами других людей ради следования глупым стереотипам о том, что точно «должно быть в жизни на первом месте». Тут и сорвался кусочек упрямо натянутой маски, по которой того судили окружающие: Хаджиме никогда и не был эгоистом. Постоянные сомнения насчёт личности надзирателя из-за его попыток скрыть правду от начальства во благо своей репутации раздражали его сердце по совершенно объективным причинам. Хоть парнишка и догадывался обо всём ранее, но найдя подтверждение своим гипотезам, ощутил лёгкую досаду.       — То-то же, — глубоким гортанным глотком осушив посуду, Сугороку поставил жирную точку в их разговоре, — А чай и вправду неплох.       Наблюдая за тем, как статный мужчина с кипой папок в обнимку покидает сначала помещение, а затем и просторный холл, Сейтаро силился переварить информацию, полученную в диалоге.       Как же всё это было несправедливо! Судьба так неблагосклонна к тем, кто всеми силами пытается вернуть стабильность и покой… Логическая цепочка выстраивалась неутешительная: от дичайшей тревоги за свою участь в жизни Сугороку накрепко заседали и пагубные привычки, и боли, а также злоба и вечное недовольство. Конечно, можно было во всём обвинить непутевых уголовников, но трудность заключалась совершенно в другом. Проблемы с самочувствием Хаджиме являлись лишь следствием путаницы в самом себе и своих целях. Что будет, если его уволят? Кто будет ждать его дома? Чем чревато падение грозного обличия? Потерей авторитета, причём не только среди тюремных сторожей, но и среди заключённых, а этого допустить было ни в коем случае нельзя. У Танабаты кровь стыла в жилах от мысли о том, что только с помощью насилия и агрессии Хаджиме обретал возможность выразить любую эмоцию. Радость после победы в очередной схватке, гнев, вызванный ослушанием его приказов и сопровождавшийся размахиванием кулаками, да даже юмор у него был запугивающий. Вроде бы и эффективность труда, а на деле — деградация личности. Нет, так думать невозможно.

***

      Встретившись с надзирателем как-то этим же днём в курилке, юнец с едва подавляемой горячностью спросил:       — Как Ваш живот?       Хаджиме замер с поднесённой ко рту сигаретой, поначалу недоумевая, а после ответил, преспокойно водрузив ногу на ногу:       — …получше, спасибо.       В ту же секунду Сейтаро охватило чувство удовлетворения: наконец-то он сделал первый неуверенный шаг к привнесению комфорта в его будни. Причину его ребяческой увлечённости, раздувания роли незначительных поступков объясняло одно: порывистая и искренняя влюблённость.