Прощение

***

      Спустя долгие месяцы реабилитации мы вернулись домой. После того, как она попросила снять кольцо, мы мало говорили. Я старался больше времени проводить рядом с ней: уходил раньше с работы или не приезжал на съёмки, если имелась такая возможность, оставался на ночь в больнице. Её редкие слова о чем-либо сейчас были для меня дороже всего, и я слушал их с упоением, наблюдая за малейшими изменениями на её исхудалом лице. Не раз я корил себя, что за все восемь лет брака, я только сейчас начал поистине ценить её. Она была милой восемнадцатилетней девушкой, когда вышла за меня. Должен был носить её на руках и оберегать от всего мира, а в итоге стал тем, кто чуть не погубил её.       Но она же вела себя так, будто не придаёт значения случившемуся: спокойно продолжала работать даже лежа в больнице, встречала меня поцелуем в щеку и слушала мои истории о работе. Изменилось лишь то, что она говорила мне всего пару слов, а то и не говорила вовсе, но мне было этого достаточно.       За пару дней до выписки она сказала мне, что хочет переехать в домик, куда-нибудь на окраину. Так быстро её просьбы я ещё не выполнял. Ко дню выписки мы переехали в небольшой двухэтажный дом у холмов, откуда открывался чудесный вид. Мне было плевать, что до работы мне было добираться в разы сложнее. Сейчас для меня было важно лишь её счастье. И я был готов купить ещё сотню таких домов, лишь бы вечно видеть первую, после больницы, искреннею улыбку, что так давно не появлялась на её лице.       Уезжать из дома стало сложнее. Каждый раз перед глазами стояла залитая кровью ванная и безжизненное тело Доверы. От этого горло часто сжимало судорогой, отчего было трудно дышать и мне приходилось останавливать съёмки. Сама же Довера стала чувствовать себя очень тревожно ближе к вечеру. Объясняла она это тем, что темнота напоминает ей о последних минутах в сознании, пока она лежала в холодной ванной. Радовало лишь то, что жена работала из дома, и я мог не волноваться лишний раз.       Сегодня я как обычно вернулся в восемь вечера. О моём возвращении Доверу оповестил колокольчик над дверью, но на его звон никто не вышел, что прежде не случалось. Сердце упало куда-то вниз. Перед глазами замелькали картинки произошедшего не так давно, и я помчался в гостиную, где женщина любила сидеть по вечерам, наблюдая за небом. Я нашел её на привычном месте, но в этот раз она не смотрела в окно, а задумчиво вертела в руках обручальное кольцо, что так и не надевала. Из груди вырвался шумный тяжелый выдох, что заставило её повернуться и одарить меня добродушной, несколько снисходительной улыбкой. - С возвращением. Сегодня я решила запечь утку, - будничным тоном сказала она, видимо, замечая моё состояние, - если ты страдаешь от панических атак, то я могу провести тебе терапию, как делаю это со своими клиентами. - Ты достала кольцо? – снимая пиджак и обувь, пробормотал я заплетающимся языком. - Я подумала, что должна обдумать нашу ситуацию.       Я замер. Я никогда не думал о том, что она решит вернуться к этой ситуации. Но, что она может сказать? Что хочет развестись? Что мы должны пока пожить раздельно? Сотни вопросов подобно пчелам роились у меня в голове. Безусловно, я был виноват и понимал, что жить со мной тяжело, но никогда не представлял, что она может уйти от меня. С двадцати двух лет я живу с ней бок о бок и, если она сейчас уйдёт, то что будет дальше? - Если ты думаешь, что я хочу подать на развод, то можешь выдохнуть - я не собираюсь того делать. Пока что. Сейчас я лишь думала о том, что нас связывает. Мы живём вместе уже восемь лет, а подумать об этом я решила только сейчас.       В горле застрял комок, что никак не хотел покидать занятую им позицию. Что между нами? Мы муж и жена. Мы любим друг друга и поддерживаем. Тут меня как громом поразило, что явно не укрылось от глаз Доверы и, она продолжила, смотря мне прямо в глаза. - Ты тоже это понял. Любим ли мы друг друга – вот главный вопрос. Дорожим – безусловно, заботимся – как иначе, когда живёте вместе, но любишь ли ты меня? Люблю ли я?       В этом была вся она. Вопросы, что подолгу обычно обсуждаешь сам с собой, она задавала в лоб и сию секунду, что зачастую ставило в тупик. - Я люблю тебя, - будто наждачной бумагой по горлу. - Поэтому изменяешь мне уже лет семь? – она знала уже так давно? – Конечно я знаю, дорогой. Я не слепая и не глухая. Когда только узнала – была слишком влюблённой дурой, чтобы уйти от тебя, а сейчас - незачем. Кто поймёт меня лучше, чем ты? Снова эти свидания, притирки. А так, изменяешь и изменяешь, уже даже не интересно.       Я слушал её и не мог поверить. Она знала об изменах, но продолжала быть рядом, терпеть мою работу, нередкие крики, грубое поведение. Её карие глаза смотрели, казалось, в самую душу, выворачивая, заставляя ненавидеть себя. Будь я в трезвом сознании, понял бы, что её слова – не простые размышления, а взывание к моей совести. Но сейчас всё, что я мог, это трястись как нашкодивший мальчишка, плотно сжимая руки в замок. - Тогда, что мешает тебе уйти сейчас? Зачем ты вообще сделала это?       От её ухмылки всё в груди перевернулось. Она встала и прошла к кухонному столу, что находился за перегородкой между кухней и гостиной. Я проследовал за ней, садясь на стул. Когда передо мной появилась тарелка с горячей уткой, желудок издал воющий звук, и Довера рассмеялась, накладывая мне больше еды. Вопрос всё ещё мучал меня, но озвучить повторно я его не решался. Она заговорила, лишь когда я приступил к еде. - Не знаю, что мешает мне уйти. Я просто не могу бросить тебя одного, будто часть себя выброшу. А почему я сделала то, что сделала, - она легко пробежала ноготками по широким шрамам, - думаю, я оставлю тебе и твоей совести пищу для размышлений.       Дьявольски милая улыбка, что играла на её губах всякий раз, когда она знала своё превосходство. Я заслужил это наказание. Довера будет смотреть мягко, любовно обнимать меня приходя с работы, обсуждать насущные дела. Она заставит меня ненавидеть себя за содеянное, окружив меня заботой, которую я был не в сила деть, а сейчас уже и не заслуживаю.       Она мягко огладила костяшки моей руки, заглядывая мне в глаза. Позади неё заходило солнце, от чего её пушистые рыжие волосы будто полыхнули огнём. Я уверен – на моих щеках заалел румянец. Будто только сейчас я понял её истинную красоту. На шее и запястьях заживали широкие алые порезы, что на фоне бледной кожи казались поистине ужасающими. Я ненавидел себя, что позволил этому случиться, что позволил себе когда-то посмотреть на другую, забыв о личном солнце дома. По щеке покатилась холодная слеза, которую она стёрла изящным движением, озаряя своим тихим смехом каждый уголок моей гнилой души. - Думаю, это и зовётся любовью, дорогой. Прощение.