Иная

Кина — стыдливо опущенные в пол глаза, за светлой дымкой тонких пушистых ресниц не разобрать их цвета. Кина — склонённая голова неизменно покрыта тёмным платком с золотым шитьём, слишком ярким на фоне её бледной кожи. Кина — плотная ткань монашеского платья, скрывающего фигуру от нескромных взоров. Кина преданно, если не сказать — истово, — служит господу их Джарлату, искренняя вера её известна далеко за пределами церкви. Кина скромна и немногословна, и милосердие её сравнится лишь с её добротой и нежным вниманием ко всем, взыскующим помощи господа их. Витольд знает её иной. Бледные губы, что так искренне шепчут слова молитв, с не меньшей искренностью смыкаются на его члене, и та, что в иной — бесконечно далёкой — жизни безразлично смотрела сквозь предающихся плотским утехам, умело ласкает его горячим языком, а когда он берёт её, опрокидывая спиной на холодный пластик стола и задирая строгое тёмное платье до шеи, обнажая маленькие бледные груди и сжимая ладони на белоснежных бёдрах, она горяча и влажна, и стоны её кажутся самой отчаянной, самой жаркой из всех молитв. Витольд знает — тогда, в их прошлом, общем и розном одновременно, её руки знали лишь тяжесть убийственной стали и угасающий пламень стекающих по пальцам грешных жизней, забранных во славу господа их Джарлата. Тогда она носила иное имя, и мало кто смел говорить его в полный голос: святая, убийца, чудовище, мученица — и всё о ней, о грустной девушке со сталью в нежном взгляде и кровью на светло улыбающихся губах. О, как только её ни звали, сейчас же — прежнее — её имя знает лишь он, и лишь он произносит его, касаясь влажных прядей, божественно-светлым пламенем обрамляющих голову женщины, что прежде звалась Катариной. — Раньше ты носила косы.