тест на доверие

нечесаный, худющий сережка стоит на скамейке спиной ко мне. малиновым чупачупсом по зубам своим стучит, не вижу, но как будто вижу, так отчетливо еще. да и не удивительно, он всегда так делает, когда я ему конфеты эти дурацкие покупаю. ходит потом за мной по пятам и стучит, на, говорит, и сует мне в рот слюнявый розовый леденец, а у самого язык такой же розовый. сладкий поди. сует, а я его толкаю, отвали, говорю, я такое не люблю, но толкаю осторожно, чтобы не выронил конфету, а то ведь еще одну ему иди и покупай. я бы и купил, конечно, чупачупсы -- не самое дорогое удовольствие, но сильно добрым быть не хочется, чтобы не привыкали. стоит, значит, ко мне спиной, рубашка на ветру летает его, широченная, клетчатая, по моде купленная сдуру года два назад, теперь только ночью в ней сбегать на качелях качаться и курить -- вся протерлась, две дырки на ней от “чапмана” беспонтового, сладкого. сережка такой любит, я -- терпеть не могу, меня от него тошнит. стоит, по спине вижу, что улыбается. вдруг резко кричит: “эй, тест на доверие!”, понимаю, что мне кричит, дурак, ловлю его за плечи, а плечи острые, костлявые, дебил, кричу ему, дурак ты, а он смеется, и я потом тоже смеюсь, на землю его ставлю. не делай так больше, говорю, а он мне отвечает, мол, а ты что же, не поймаешь в следующий раз? ты, говорю, со скамейки сколько хочешь падай, а я тебя потом поймаю, когда реально падать будешь, для этого друзья-то и нужны, серый. он не слушает уже, никогда меня не дослушает, бежит на качелю, рубашка парусом, меня даже за собой не зовет, знает, что и так приду. и прихожу, не спеша, будто нехотя, будто могу еще передумать, а он, наглый, даже не смотрит на меня, знает все мои трюки заранее, знает, но не подкалывает, сомневается, значит, в себе, боится, что могу и впрямь однажды мимо него пройти и не сесть с ним на качелю, а пойти к кирпичной будке и закурить в одиночку и на него не смотреть. ну и пусть себе боится. качаемся с ним на качеле, в животе бабочки летают туда-сюда, смотрю на него, как в волосах своих рыжих путается, и почти смеюсь. очень ему эта длина идет. а в хвостик ее не собрать никак. а на качелю хочется, вот и мучайся. зато на меня никак не посмотрит, пряди в глаза лезут, мешают, а я и смотри на него сколько хочется. стой, говорит, и упирается ногами в пыльную землю, достает из кармана резиночку, стащил поди опять у пацанов, они ими пуляться любят во всех подряд, достает, еле как хвостик завязывает из верхних самых волос. ты, говорю ему, на чучело так похож. “тебя зато лучше видно”. ну и смотри себе на здоровье. говорим с ним потом о том, как в америку поедем, как свой бизнес откроем, как знаменитыми станем, как будем на благотворительность деньги тратить и по выходным газировку пить какую захотим. воображаем, прикалываемся, про более реальное будущее говорить не особо хочется, серое оно какое-то, дурацкое и непонятное. совсем бред сочиняем, сережка смеется, а я ему и про бандитов, и про акробатов, и про ограбление банка, а потом про нашу с ним свадьбу на берегу средиземного моря. смеется как-то натянуто немного, да и я вдруг чувствую, что лишнего сказал, чувствую, как уши мои горят. замяли, пошли потом обратно, “домой”, молчали сначала, а потом он меня как бы невзначай, как бы смеясь, возьми да и спроси: “олеж, а ты бы меня в жены взял?”. дурак ты, говорю, сережка, не в жены во-первых, а в мужья, а во-вторых, где это видано вообще такое… и всю дорогу потом об этом думал. о сереже, который на чучело похож с дурацким хвостиком, о том, как бы мы с ним от бандитов отбивались плечом к плечу, и о том, каким бы он, ну правда, каким бы красивым он был в дорогом белом костюме с дурацкой бутоньеркой, как широкоплечий жених из старого фотоальбома. я потом и всю ночь об этом думал. не спал, лежал на спине, вглядывался в трещины на потолке, считал их и пересчитывал, и все думал, что и правда было бы хорошо нам с ним пожениться. а что, человек он провереный, мне как родной уже, не надо ни с кем больше знакомиться, не надо его ни с кем делить, жену ему искать, себе, кстати, тоже… в сущности, этими бестолковыми мыслями я отгонял другие -- о нашем будущем, о том, почему я иногда, когда долго не могу уснуть, слышу всхлипы с нижней койки, на которой спит сережка, о том, почему мне так хочется попробовать эту дурацкую розовую конфету, а сильнее этого мне хочется только попробовать на вкус сережкин розовый язык. нам было тогда по пятнадцать лет, мы в жизни своей больше ничего не видели, кроме дворов этих пыльных, кроме журналов с картинками разноцветными, кроме трещин на стенах от пола до потолка, кроме лиц друг друга, рук друг друга. и не думали, что может что-то измениться, что чему-то вообще под силу нас изменить, ход дней изменить, трещины эти изменить, картинки, вид из окна. и дни действительно шли своим чередом, неторопливо, тепло, солнечно, приятно. и мы курили за кирпичной будкой, качались на качеле, и я все думал о сережкином розовом языке, как дурак, думал и не мог перестать. это случилось в середине лета, одной теплой июльской ночью, когда от духоты мне плохо спалось. я лежал на спине, без одеяла, без футболки, лежал и боялся свесить голову с кровати и посмотреть на сережку, вдруг он тоже без футболки на спине лежит, вдруг он тоже не спит -- не спит, и что я тогда ему скажу? вдруг слышу шуршание. сначала мне жутко стало, потом я просто затаился, притих, даже дыхание задержал -- вслушивался. шуршала одежда, потом чей-то неуклюжий затылок стукнулся о край моей кровати, потом в темноте показалась знакомая рыжая голова. пойдем, говорит, на речку. ты что, спрашиваю, совсем тронулся? нет, пойдем, и точка. сказал, что никуда с ним не пойду, отвернулся к стене и притих. и стал ждать, и проверить решил, позовет еще раз или нет. а он, черт его дери, к окну ринулся. вот так вот просто, моим способом окошко открыл, на подоконник залез и ноги на улицу свесил. я сел на кровати, обернулся, силясь вглядеться в этот щуплый силуэт, а его уже и след простыл -- чего тянуть, на первом этаже как-никак живем, только резиновые сланцы об асфальт зашелестели.