тест на доверие

назад мы шли дрожа от холода, хотя утренний воздух был теплее и приятнее ночного. не босиком шли, и на том спасибо, сланцы наши к берегу прибились, в последний момент их приметил. чуть поодаль ненавязчиво чирикали птички, сквозь деревья пробивался прозрачный солнечный свет, и все вокруг уже не казалось таким пугающим и таинственным, каким представлялось нам за час до этого. я шел молча, не зная, как и о чем в таких ситуациях говорят, и только одна мысль крутилась в моей голове, я думал, что все-все свои деньги сережке на чупачупсы потрачу, сколько захочет куплю, или, может, газировку какую, пусть он только снова зубами об конфету стучит, пусть смешные хвостики завязывает, пусть сигареты о рубашку свою тушит, дурачок мой бедный… хватаю его за руку, резко, он даже вздрагивает. держу крепко его холодные пальцы, идем дальше. идем, а у меня вдруг внутри все переворачивается от этого прикосновения, и не знаю, не понимаю толком, что это за чувство такое, и что оно значит, только слишком много его во мне оказывается. смущаюсь сам себя, отпускаю руку. “..олеж, прости,” - вдруг доносится до меня еле слышно, - “..не надо было никуда идти, тебя звать, и зачем я..” пару секунд я соображал, за что сережа вообще может извиняться, пытался восстановить в голове ряд событий прошедшей ночи, а потом сказал ему, чтобы перестал, потому что не тот случай сейчас, чтобы вины распределять, потому что и ты меня прости, сам я дурак тот еще, и вообще, один-один, сереж, один-один и пойдем быстрее, я спать хочу, все живы и хорошо. он мне поверил, кивнул, и мы прибавили шагу, и я все думал, и мысли путались, и я не мог уместить в своей голове мысль о том, что наша странная, причудливая судьба послала нам такое испытание, такую проверку на прочность неизвестно чего, это ведь тебе не со скамейки падающего сережку ловить, это не выбор между его острыми плечами и его же испачканной рубашкой, это выбор между… впрочем, такая формулировка показалась мне обидной, какой еще выбор, выбор есть у тех, кто сомневается. я схватил его за руку снова, и всю дорогу до “дома” мы прошли так, молча. тем утром мы оба спали как убитые. удивительно, но о нашем ночном приключении так никто и не узнал, даже сосед по комнате, когда мы залазили обратно через окно, просто перевернулся на другой бок и с новой силой захрапел. - нечесаный, худющий сережка стоит лицом ко мне возле кирпичной будки. смотрит испуганно, но нежно, так, наверно, только он и умеет смотреть. малиновым чупачупсом по зубам своим стучит, всегда так делает, когда я ему конфеты эти дурацкие покупаю. ходит потом за мной по пятам и стучит, вот и сейчас, на, говорит, и сует мне в рот слюнявый розовый леденец. ну, ну, говорю, я такое не люблю, отстраняюсь немного, спиной касаюсь стены кирпичной. улыбается, дурачок, а я в карман за сигаретой лезу, помню, что оставалась у меня еще одна, а он вдруг ближе подходит, подходит и прямо в глаза мне смотрит, пока совсем не смущается, взгляд отводит, волной краснеет, бедный, и на губы мои глаза поднимает, смотрит пристально, на мгновение только страх мелькает, это я замечаю, а потом уже ничего не замечаю, когда он голову свою задирает и своими теплыми, мягкими губами моих касается. я глаза даже не закрыл, как в кино, потому что совсем оторопел, почувствовал себя в миг побежденным, сраженным наповал, но и от чего-то страшно счастливым, мне казалось, что-то очень правильное происходило тогда между нами, не умевшими целоваться пацанами, что-то такое… хорошее, настоящее, сладкое. нет, не из-за конфеты, конечно, хотя, из-за нее тоже, подумал я и улыбнулся. сережа отстранился и взглянул на меня с надеждой. ко всему был готов, к худшему, поди, готовился, ну и зря. я молча стоял и улыбался, никак не мог связь с реальностью восстановить, стоял и пялился на него и на губы его сладкие и мыслям своим улыбался снова и взгляд оторвать не мог. какими, думаю, словами вообще можно выразить то, что я и сам-то не понимаю толком, что меня переполняет, какими буквами, как, если не… и просто поцеловал его в ответ. всю свою уверенность собрал, всю решимость, а он, понятия не имея, что делает, ладонью своей меня по щеке погладил. осторожно, пугливо, коротко. и оба мы, казалось, совсем пропали. он потом мне рассказывал, когда мы вместе на моей кровати валялись, что больше, чем признаться мне в своих чувствах, он боялся только темноты и реки, что недалеко от “дома” протекала, что решил непременно мне обо всем рассказать, если у него хватит смелости до нее дойти и обратно. ну, знаешь, говорил он мне, это как в детстве идешь только по четным прямоугольникам паркета, чтобы пол не проломился под тобой, или руки три раза подряд моешь, чтобы бабайка не утащила, вот если схожу, говорил, до реки и обратно, то тебе расскажу, а струшу -- не расскажу. ладно, думаю, у каждого свои причуды, конечно. а меня-то ты зачем с собой позвал, спрашиваю. “так одному страшно”. он прижимался ко мне и тихонько плакал, и я понимал его слезы, и гладил его по голове, пытаясь утешить, и про себя говорил ему спасибо за то, что он больше их от меня не прячет. страх за свою жизнь, мысли о том, что все могло произойти по-другому, все это постепенно отступало, и я чувствовал, что сережка успокаивался, потому что нечто тяжелое, неконтролируемое, оставалось позади, и мне самому становилось легче. впереди была другая история. про то, как мы учились целоваться за кирпичной будкой и под одеялом на моей кровати, про то, как мы планировали наше будущее и проносили в комнату пиво, про то, как мы ходили смотреть на звезды и играли в дурака на раздевание, про то, как учились понимать свои чувства. нам было по пятнадцать лет, мы в жизни своей больше ничего не видели, кроме дворов пыльных, кроме журналов с картинками разноцветными, кроме трещин на стенах от пола до потолка, кроме лиц друг друга, рук друг друга. и все теперь было немножко по-другому, но дни продолжали идти своим чередом, неторопливо, тепло, солнечно, приятно. и мы курили за кирпичной будкой, качались на качеле, целовались, засыпали в обнимку, и я все так же думал о сережкином розовом языке, как дурак, думал и не мог перестать.