Злое

      Ночь холодная, но зимняя луна светит ярко, и свет её льётся в местную таверну, наполненную смехом и ликованием. Люди всех мастей приходят сюда, чтобы успокоить свой ум, чтобы замедлить время на ночь, на всю жизнь. Рукав Ино пропитан глинтвейном, проливающимся через край кружек от неосторожных поворотов. Шикамару мрачно уставился в глубины стынущего в кружке настоя.       — Ты что-то совсем плох. Ни капли в рот? — пытается пошутить Ино, но тот в лице не меняется.       Музыка счастлива и безжалостна, она поджигает горючие души. Даже скрипучий голос бандонеона лиричен. Ино разносит несколько заказов, тяжело падает на стул рядом и набивает табаком курительную трубку, доставшуюся от прадеда.       — Ну Шикамару! — толкает его Ино. — Я должна знать!       — Конечно, — ворчит Шикамару, потирая плечо. — Как же так: что-то в мире проходит мимо тебя!       Ино толкает его ещё раз, а на фоне затягивают песню. Что-то военное. Из классики. Ино раскуривает трубку так, как раскуривают работяги, у которых нет времени сачковать. Бледные водовороты дыма выглядят такими хрупкими на выдохе.       — Просто понимаешь... Эти дурацкие участившиеся дежурства целыми сутками... Я изрядно утомился. Нам не говорят причину такой суеты. И на вопросы не отвечают. Видимо, других проблем у власти просто нет.       Полуофициальная версия гласит, что это всё из-за активности чёрного рынка. Запрещённые вещества, осуждаемые сексуальные практики, вещи, которые всегда, во все времена порождают спрос и предложение, будоражат рынок перспективами невероятных прибылей и скрытых от посторонних глаз рычагов давления. Только вот Шикамару слабо верит.       — Мда, — резюмирует Ино. — Так мы прекрасного имперского будущего не добьёмся. Обещанного, по крайней мере. Все вот эти довоенные сказки владык — фи, ерунда. Бедняки такие же бедные, богатые становятся богаче. Держаться будем скоро лишь с божьей помощью.       — Бог — мой любимый диктатор, хотя он и отказывается проводить свободные выборы.        Они какое-то время сидят молча под фоновый шум таверны: Шикамару невесело глядит на настой в кружке, Ино дымит. Она закурила очень внезапно. Всю жизнь говорила, что женщине смолить не положено, что портит это и кожу и зубы, что выгоняет блеск из глаз, но вот час и как раз решила опробовать свою теорию. Всё в этом мире меняется. Отвратительно и страшно: вдруг оказывается, что табачный дым – это призрак человека, которым он был вчера и никогда не станет завтра.       — Назревает что-то нехорошее, — произносит Шикамару нехотя, но понимая, что кто-то должен это сказать. Ино мрачно кивает.       — Угу. Мне тоже так кажется. Ох, чует моё сердце…       — Да тут уже не сердце, а все органы чувств. До меня дошли слухи о том, что около пристоличного монастыря напали на послушников. Несколько были убиты. Это была одна из тех шаек особенных ребят, которые возомнили себя великими мстителями и теперь мочат обычных людей. У них какая логика: причастен к Богу хоть одним пальцем ноги — достоен смерти в качестве отмщения.       — Какой кошмар.       — Так эта банда не единственная в своём роде. Их по всему королевству развелось. Они что-то там визжат про то, что заставят инквизицию оказаться на месте тех, кого они истязали, но пока что их гнев направлен на тех, кто просто не может защитить себя.       Кто-то затягивает лиричную песню, совсем не подходящую их разговору. Люди пытаются не думать о плохом хотя бы здесь хотя бы сейчас. В этой песне присутствует фраза: «Простить себя несложно, дело – в раскаянье». Но вокруг так много тех, кто даже не пытается услышать текст.       — Я стала встречаться с одним солдатом, — как бы между делом бросает Ино, смотря перед собой бесцветными глазами. Шикамару не поворачивает к ней голову, но поднимает брови так, что кожа на его лбу морщится, как изборождённое поле.       — Солдат? Зачем оно тебе надо.       — Он симпатичный и обходительный.       — Ино, они все обходительные, когда надо получить от женщины желаемое.       Он надеялся, что его слова возымеют на неё какой-то эффект, заденут, уколят — и тогда она задумается. Но вместо этого Ино улыбнулась. Так могла бы улыбаться княжна, потерявшая власть, деньги и статус, но не гордость. Шикамару решает отпустить ситуацию, понимая, что она капитулировала. Может, это и к лучшему. Она слишком долго носила в себе скорбь по погибшему возлюбленному, хотя она молода и у неё ещё всë впереди. Ей пора начать жить дальше.       — Да и тебе жениться пора, — с прищуром улыбнулась Ино. Шикамару не отвечает.       Зимние дни тянутся, как патока, все они однообразны, невыразительны и напоминают застывший кошмар. Каждый вечер Ино наводит чистоту и выносит поднос с остатками на улицу, чтобы бросить бродячим псам. С каждой неделей собак всё больше – об этом можно судить по отчётливому запаху, доносящемуся из двора трактира. Днями и ночами заезжают всё новые постояльцы, и голоса в зале становятся всё громче. Грохот ботинок, хруст гравия, пьяное пение – всё это, как бы блекло и безотрадно ни выглядело, заставляет Ино видеть иной мир, где совсем не так одиноко. Эти люди – настоящие, не из сна.       В один такой день приходит письмо. Стихающая суета уходящего дня, крики уличных торговцев, звучащие всё печальнее по мере того, как сгущается сумрак, и по всему городу вспыхивают жёлтыми светлячками окна. У Ино болят вены на ногах, и она отчаянно хочет закрыть трактир и сесть за стойкой с бутылью. К ней подходит кто-то из, как ей сначала кажется, постояльцев, и спрашивает её по полному имени.       — Да? — устало отзывается она. Она успевает заметить красновато-коричневую тунику, кремовые бриджи, синие кожаные сапоги, меховую накидку и меч на боку. Чертами раскрасневшегося от мороза лица гость смутно кого-то напоминает. Бородка его аккуратно подстрижена, почти как у аристократа.       — Вам послание.       Вручает ей свёрток и исчезает. Ино душит просыпающуюся тревогу, как ребёнка в люльке, и относит посылку в свою комнату, чтобы вернуться к ней позже, поскольку сейчас, в «горячие» часы, некогда. Мимо проплывает постоянная клиентка. Она носит своего мужа, как шубу, которая выдерживает каждый сезон, она улыбается и почтительно кивает Ино.       — Как ваши дела, дорогая хозяйка? — интересуется женщина и отмахивается от своего мужчины, веля ему идти дальше без неё.       — Видно, что неспокойно в народе, — неловко смеётся Ино. — Все только и судачат, что о новой войне.       — Я вас умоляю, какая война! Было бы с кем.       Губы зажиточной женщины дрогнули в усмешке. На долю секунды в её взгляде мелькнуло странное выражение — скорее всего, её позабавили воспоминания. Странник, по которому нельзя сходу определить ни его ремесло, ни его родословную, входит в трактир, неласково толкнув дверь. Похоть хищника отмечает каждое обожжённое ветром лицо.       — Вот-вот — было бы с кем, - ещё более неловкий и сконфуженный смешок вырвался из горла. Уж Ино знала, о чём толкует, но не хотела затевать спор.       — Вы прямо-таки как мой супруг. Ей-богу, вы что, про этих уродов?       — Уродов? — захлопала глазами Ино.       — Про них самых! Эти ведьмовские выродки.       Глаза Ино темнеют, становятся пронзительными и злыми. Она не верит в услышанное с первого раза, однако, с нарастающим чувством обиды понимает, что женщина действительно говорит о них.       — Зачем же вы так... — лепечет она, не найдя больше слов.       — Я лично не верю во все эти байки, которые распускают крестьяне, — продолжает женщина. — Преувеличено это всё. Думаю, инквизиция справится с парочкой зазнавшихся колдунов. Бог накажет этих тварей.       Легко смеяться над гневными стихиями, видеть бога в каждом порыве ветра и благословение на каждом взрыве; слышать звуки любви в грозовой буре, которая разрушает дом нашего врага. Легко говорить «Задавите их!», «Убейте этих уродов!», «Не жалейте их!», когда эти слова не касаются самого тебя.       — Простите, мне пора. Много работы, — лжёт Ино потускневшим голосом. Ярость клокочет в горле, и у неё такое ощущение, что ещё чуть-чуть, и она взорвётся, будто бочка с порохом, брошенная в костер.       Вечером, преодолев желание свалиться без сил, Ино открывает письмо.       «Здравствуй, Ино.       Присылаю тебе весточку, чтобы ты и Шикамару опять не подумали, что я сгинул.       После того, как мы расстались, Саске ограбил какого-то вельможу. Ехали мы долго, повстречали на пути всяких. Набрели на пару деревень, жители встречали нас радушно. Возле одного из монастырей на послушников напали, но я справился. Я увиделся с некоторыми старыми друзьями. В общем, всё по мелочи.       Надеюсь, у тебя всё хорошо. Письма в ответ слать не прошу, всё равно их некуда присылать. Передавай привет Шикамару».       Ей становится так тепло от этого письма, начирканного таким корявым почерком, словно его автору в руки сунули обжигающий калёный уголь вместо пера. Чтобы дать себе на несколько минут на размышления, она отрывает взгляд от неровных строчек и смотрит в окно.       Вскоре Ино замечает и беспокойства в городе. На улицах появляются солдаты в немыслимых количествах, облачённые в высокие шлемы и чёрные кирасы с белым знаменем, изображающим солнце с крыльями. Жители сторонятся их, чувствуя исходящую от процессий опасность, а не защиту. У горожан копится бесчисленное множество вопросов, собираются вместе в их мыслях и превращаются в огромный хаос, но они не могут задать ни одного. У них есть предчувствие, что здесь может быть скрыта ловушка.       По базарной площади тянутся торговые ряды: башмачный, картузный, сапожный, кожевенный, горшечный. Вся она застроена деревянными и каменными лавками, лабазами, амбарами, корпусами и обывательскими домами. Торговцы с лотками ходят по рядам и предлагают всем свежие пряники и бублики. Ино проталкивается через толпу, придерживая плетёную корзину, тщетно пытается никого не задеть и уберечь товар. Проходя мимо доски объявлений, она видит двух мужчин, стоящий напротив и обсуждающих что-то, непроизвольно скользит взглядом по жёстым листам. Опять ориентировки.       — Нет, ты глянь, столько времени прошло, а они только сейчас раздуплились!       — Самое время найти отморозков, разгромивших какую-то деревеньку.       — Это всё связано с охотой на ведьм. Помяни моё слово, инквизиция сейчас будет отлавливать всех, кто хоть разок хоть когда-то был связан с бесовской дурью.       Ино останавливается. Перехватив корзину поудобнее, она разворачивается в другую сторону и подходит к доске объявлений, не обращая внимание на резко замолчавших мужчин в крестьянских робах. В глаза бросаются три листовки с портретами трёх людей, которых Ино никогда раньше не видела, но одна строчка в описании заставляет её сердце провалиться куда-то в желудок: «Обвиняются также в соучастии в уничтожении мирного населения Конохи».              

***

      Зимнее солнце садится красным, всходит самая холодная звезда, чтобы приветствовать этот горький воздух. Дубы — корчащиеся великаны; нигде нет ни бутона, ни цветка. Берёзы, белые и стройные, стоят в бессмертном мраморе.       Небольшой холм, одинокое кривоватое деревце с запутавшимся в голых ветках клубком солнца. Неуютное место. Саске стоит на вершине, смотреть на него невыносимо — Наруто ещё не встречал человека, в котором хрупкость и невероятная сила переплелись бы столь тесно и столь притягательно.       Пока Наруто пытается совладать с неудобным писалом и чернилами из дубовых чернильных орешков и камеди, Саске вглядывается в горизонт. Наруто старается избегать в письме всего дурного, что видел, ибо не хочет тревожить душу Ино. От некоторых вещей ему становилось не по себе — благо, спокойствие ему внушал Саске рядом, острый, яростный, опасный, будто зверь, крадущийся на мягких лапах, чуткий и сильный.       На юге держатся повстанческие настроения, но их пока сдерживает боевая мощь армии. Наруто не интересуется политикой и не знает, кто чем недоволен, кто за что борется, кто на чьей стороне. Из долетающих до уха известий он вынес стойкое убеждение, что назревает конфликт между инквизицией, которая, разумеется, не работает сама по себе автономно, и магами. Немудрено — кто ж будет терпеть все эти преследования, пытки и казни? Наруто не нравится только то, что страдают от этого в первую очередь мирные жители, ему горько от любых смертей, даже откровенно гадких людей.       Древняя бессмертная сказка исчезла из леса, растворяясь с каждым пройденным километром, и совсем скоро уже их просто окружали старые деревья, точно такие же, как и во всех южных землях. На протяжении трёх недель ночевать приходилось в снегу и размокшей грязи, фактически в воде, лететь сначала через метели и бури, потом через проливной дождь, есть одну крупу и солонину, и при этом каким-то чудом не терять след посреди однообразно заснеженного пути. Наруто оглядывается по сторонам, пока вспоминает, как пишется слово, серое небо расстилается над их головами до самого горизонта, а под ним лежит белый снег с редкими проплешинами жёсткой чёрной почвы. Ветру здесь ничего не мешает разгуляться в полную силу, и его резкие порывы дёрнули плащ, резанули по глазам мелкой сечью снежинок.       Саске возвращается к нему, спускаясь с холма. Кругом густой зимний туман — тяжёлое дыханье неба — и видимость, хоть глаз коли. Наруто даже нравится мороз, когда горячее дыхание с губ оседает инеем на брови и волосы. Летом он чувствует себя свиными шкварками, истекая липким потом от нестерпимой жары и поедаемый надоедливым гнусом, осенью утоляет голод глаз золотисто-рыже-красной жухлой гаммой листвы и хвои и пьёт до одури хмельной отвар холодных затяжных дождей, а теперь радует слух увертюрой скрипящего под копытами лошадей снега.       — Ты умеешь писать?       Наруто поднимает голову и глядит на Саске с прищуром, желая тоже ответить колкостью, но ничего не приходит на ум.       — Ты уверен, что мы всё ещё двигаемся в правильном направлении? — спрашивает он вместо этого.       — Наруто, я не первый день в походе.       То, как он не принимает сомнений в своём мастерстве, выглядит забавно. Наруто решает поставить точку и прячет письмо, собираясь отправить его в первом населённом пункте — дай бог там не будет кучи солдат и озлобленных жителей.       Они седлают лошадей, переживших, как и они, ночь, вымороженную до звонкого и чистого хрустального звона. И всё же здесь теплее, чем зимними днями на родине.       Первым же насённым пунктом оказывается деревня, посреди которой стоит маленькая дряхлая церквушка. Бог, как бы это ни выглядело, прячется в этих покосившихся стенах, словно отщепенец. Они нигде не видят имперских знамён, армейских конвоев или телег с военной амуницией; жизнь здесь на первый взгляд убога и однообразна, но идиллична. За излучиной реки поднимается гора с заснеженной вершиной, в расселине между двумя утёсами виднеется ещё одно поселение.       — Стойте!       Они останавливают лошадей, оборачиваются, глядя на окликнувшего их мужичка. Он полноват, с редкими короткими волнистыми волосами рыжего цвета, узкие замученные глаза с растерянным взглядом вперились в них. Наруто не может с точностью определить его возраст, он выглядит и на тридцать и на пятьдесят одновременно.       — Вы кто такие?       Саске смотрит на него сверху вниз с презрением.       — Мы? Просто путешествуем, — отвечает Наруто удивлённо.       — Уходите! Мы тут чужакам не рады!       Лицо Саске остаётся бесстрастным, но он сжимает кулаки на поводьях так, что слышен скрип кожи, из которой они выделаны.       — Но мы не собирались делать вам ничего дурного, — вскидывает брови Наруто и посматривает на нескольких ближайших деревенщин, выглядывающих из дверей своих домов.       — А нам всё равно! Уезжайте, откуда приехали!       Равнодушно-упрямый ветер спит между перьев нахохлившихся птиц. Наруто бросает взгляд на Саске и снова на мужика, одновременно говоря:       — Ладно-ладно, мы уедем, раз уж вы отчего-то трусите.       Саске одаряет деревенского жителя взором, полным брезгливости, почти уничтожающим, и с императорским видом уводит лошадь вперёд по дороге. Наруто следует за ним, отворачиваясь от деревенщин, пожимает плечами.       Тонет зимнее сонное утро в тумане, нагнал лёгкий морозец мороку с северных широт, висит он жирной лохматой тушей на всех окрестностях. Стонут под ним дома, сутулясь и жалобно скрипя кладкой да постреливая сухой дробью просушенными стропилами. Когда они отходят на окраину деревни, Наруто прерывает тишину.       — Интересно, что случилось?       Саске не отвечает.       — Пойдём в ту деревню, которую мы видели между горами? — предлагает Наруто.       — Думаешь?       — Почему нет? Вдруг там получше.       Горы величественно стоят над озарённым лунным светом краем, они словно несколько очнулись от сна и смотрят в темноту, где кончается мир. Небогата, скупа цветовая палитра зимы. Фантомные серые тени, едва заметные глазу – призраки красочной феерии лета, полупрозрачные, незаметные взору. Наруто оживлённо рассказывает истории, пока они едут в ту сторону, где видели поселение, Саске периодически хмыкает или отвечает односложно.       Первое, что бросается в глаза, как только они подъезжают ближе, это отсутствие стобиков дыма над домами, которые могли свидетельствовать жарко натопленных печках. Домов отсюда можно насчитать штук двадцать. Кругом большие запущенные дворы, людей не видно. Въезжая в деревню, они понимают, что впереди их может ожидать только запустение. Все дома пустые, огороды заброшены, бесплодны, в хлевах нет скотины, колодцы закрыты деревянными ставнями, не слышно собачьего лая. Этот безжизненный вид только усиливается, когда они поднимаются на пригорок и видят раскинувшееся перед ними грязное месиво, на котором можно рассмотреть кладбище с рядами старых крестов.       — Тут действительно никого нет? — удивляется Наруто, когда они въезжают на дорогу, тянущуюся через всё селение.       — Можно проверить пару домов, — равнодушно бросает Саске.       Белые змейки позёмки по хрупкому насту гонит сердитый ветер. Наруто спрыгивает с лошади, быстро подходит к первому попавшемуся дому, стучит в двери, в ставни, кричит:       — Есть тут кто?       Он проверяет ещё несколько домов, никто не откликается. За бело-прозрачной, сотканной из снежных нитей вуалью стыдливо прячутся крыши, огороды, заборы, дорожки. Саске так и не слезает с коня, следуя за Наруто и ведя за поводья его лошадь, чтоб не отставала.       — Как думаешь, почему тут никого нет?       Наруто двигается с лёгкостью и безмятежными глазами, словно идёт по цветочному полю.       — Не уверен, что хочу знать причину, — мрачно отвечает Саске.       — Чёрт, даже у соседней деревни не спросишь — они не особо разговорчивые.       У Саске есть ощущение, что причина этого как-то может быть связана с заброшенным поселением, но не озвучивает это вслух.       — Ты же не собираешься здесь остаться?       Вопрос звенит в воздухе, когда Наруто разворачивается к нему и широко ухмыляется.       Убедившись ещё раз, что здесь никого нет, они облюбовывают один из однотипных домиков, на котором не обнаруживают даже замка — заходи кто хочет. Утварь внутри выглядит так, словно жильцы сбежали, собрав лишь самые необходимые вещицы. Из мебели в избе — стол и лавки, установленные вдоль стен.       — Судя по слою пыли, тут никого нет месяца четыре, если не больше, — делает вывод Саске.       — Спать хочу дико, — Наруто трёт глаза.       — Прямо сейчас? В богом забытой деревне, которую по неизвестной причине бросили люди? Я даже не знаю, отважный ты или просто дурак.       — Сам же носом клевал, пока ехали.       — Я вообще не о том.       Они ложатся спать на жёстких соломенных тюфяках, накрытых подстилками из овчины. Переругивания, тычки и попытки принять удобную позу кончаются плеском сознания в пустоту, полную влажного страшного мрака. Захлёбываясь нахлынувшими гурьбой сновидениями, Наруто размяк и неуправляемым челном поплыл, увлекаемый плавным течением сна. Саске засыпает не сразу, сквозь сумрак век наблюдает за тенями: мечутся, озорничая, по потолку.       За время сна ничего не страшного не происходит, и это хорошо.       Они обходят деревню ещё раз, проснувшись. Из хлевов пахнет сыростью и затхлостью, на покосившихся стенах бань набухает плесень, за дощатыми заборами по-прежнему каркают вороны и трясутся в бесконечном танце высохшие веера огородных пугал. Серые древние дома удивляют своими уродливыми наростами, они горбятся, как пожилые женщины, и кажется, будто одно плечо у них выше другого. Дремлют колодцы, похожие на замшелые и сложенные из камней могильники, на улицах ещё лежат длинные слои прелой листвы под горстками снега.       Саске уходит, пока Наруто шарит по погребам и с удивлением обнаруживает, что в них остались запасы ржи, овса, ячменя и даже прихотливой пшеницы, кое-где есть проросший картофель. С каждым исследуемым метром ему становится ещё интереснее история этого селения.       Возвращается Саске поздно, с убитой дичью, которую они готовят на костре во дворе.       — Давай здесь перезимуем?       Саске цыкает и качает головой, не глядя на него и покручивая над огнём насаженное на ветку разделанное мясо.       — Как хочешь.       На следующий день они делают жалкие попытки навести порядок в выбранном доме, которые растягиваются на неделю-другую, даже при скуке череды серых дней. Саске каждый день уходит на охоту, Наруто по-хозяйски перетаскивает запасы из других домов.       — Ты где-нибудь ещё встречал такое?       Стряхивая пыль с полатей, они двигаются по избе почти синхронно. Мелко подрагивает рыжий язычок свечи невнятной, слегка коптящей речью, будто старается что-то донести, нечто важное, облачённое в округло-бесформенное тление пламенной мысли.       — Нет, — отвечает Саске.       За окнами дни и вечера текут лениво и вальяжно, так же как лениво и вальяжно они оба живут своей жизнью. Наруто замечает, что в этих краях почти нет цвета, красок — лишь между угрюмых мрачных оттенков облаков проскакивает алый лепесток позднего заката. Странное и, возможно, беспричинное предчувствие сквозит в воздухе постоянно: не кажется им, что всё так просто, хочется понять произошедшее получше. Они оставили за своими спинами немало брошенных людьми домов, и каждый из них с большой вероятностью не был покинут без веского повода, без грозящей опасности, без неприятного стечения обстоятельств, но им никогда не встречались целые вымершие деревни.       На краю сознания, там, где оно граничит с подсознанием и где одно плавно перетекает в другое так, что не разобрать, где какое, живут воспоминания. Живут своей особой молчаливой жизнью. Любовь следовала за ними сквозь сумерки, прозрачная, как воздух, тяжёлая, как золото, которое они не могли потратить.       Ночами они ложатся на тюфяки и подолгу не спят, освещённые лишь тонкой полоской лунного света, который проникает через щель в ставнях и освещает их тела серебром. Они спят в одежде, потому что холод проникает в дом. Каждое пробуждение Саске поджидает тенета прекрасных дурманящих голову слов и невозможность вырваться из плена сильных, смуглых, пахнущих апельсином рук. Его волосы — это катастрофа, разрушенная руками Наруто так же, как кожа Наруто была разрушена ртом Саске. На его плечах и шее разбросаны синяки и укусы.       Наруто втайне от Саске делает ещё попытку прорваться сквозь недружелюбие жителей соседней деревни. Ему даже удаётся отправить письмо Ино, наткнувшись на посыльного, ищущего работу. Встретив на улице селянку, Наруто видит, что она не пугается его и пытается с ней заговорить. Чёрные волосы с вплетёнными нитями серебра растекаются по плечам, карие глаза девушки ярко горят и притягивают к себе его взор.       — А что случилось в той деревне в горах? — заговорщицки шепчет он, облокотившись на забор.       — Мы не знаем, — коротко бросает девушка с полуулыбкой. Она почти тут же разворачивается и быстро уходит, показывая, что не желает продолжать разговор и оставляя Наруто в недоумении.       Застеленные поля и пригорки свинцово-белым с атласным блеском покрывалом с дивным геральдическим перламутровым орнаментом недолго остаются таковыми. Оттепель приходит сюда рано, очень рано по сравнению с их родными краями.       — Нам нужно выращивать что-то, раз уж мы тут надолго, — говорит однажды Саске, начищая оружие, пока Наруто лежит на печи.       — Хозяйством решил заняться?       — А чем ты собрался кормить лошадей, да и себя следующей зимой?       — Ничего себе ты далеко глядишь.       Саске вздыхает под лязг металла.       — Я планирую. Я не живу одним днём, как ты.       Саске продолжает надолго уходить в лес каждый день, и Наруто чувствует, что для него это не столь охота, сколь отдых и единение со своими мыслями. Наруто даёт ему возможность побыть одному, пускай и сгорает от любопытства, не в силах разгадать его личность. Зимний лес легко и чувственно дышит предвесенними эманациями, источает удивительно свежие ароматные ноты старой хвои, коричневатыми иголочками торчащей сквозь бархат наста, пока ветерок играет сосновыми чешуйками, извлекая при этом чудесные мелодичные звуки. Перед уходом в один из дней Саске даёт задание:       — Поищи у них тут что-то для вспашки: плуг, мотыга, всё такое.       Тем самым воплощает угрозу тяжёлого земельного труда.        Наруто действительно находит разные инструменты и, пыхтя и ругаясь, стаскивает их в одно место во дворе их временного пристанища.       Судя по состоянию участка, крестьяне уже рыхлили землю осенью, приготовив её к холодам. Как только окончательно сходит снег и всё оттаивает, Саске из-под палки заставляет бороновать почву, чтобы влага, нужная для начального роста растений, не испарилась, чтобы убрать образовавшуюся за зиму корку. Наруто вспоминает, как в его детстве они с отцом делали то же самое, хотя правильнее сказать — отец делал, а он наблюдал, мешался, путался под ногами со своими выходками. Землю вокруг приствольного круга деревьев рыхлят неглубоко, чтобы сберечь корни.       Наруто всё-таки пробалтывается, что ходил в ту деревню.       — То ли они не хотят об этом говорить, то ли действительно не знают! — завершает он, втыкая в землю заступ. Саске будто и не удивлён. Подходит, накидывает ему плащ на плечи со словами:       — Простудишься, ещё не тепло.       Почва мелко-комковатая, не липкая, не формируется в ком при сжатии в ладони. Перекапывая её, они устают к концу дня настолько, что ложатся на печку и засыпают мгновенно, даже Саске. Наруто то и дело подтрунивает над ним, мол, дворянскому птенцу наверняка непривычно делать грязную крестьянскую работу, а у Саске нет даже сил препираться, и он просто озлобленно шипит. Они справляются с участком у дома за несколько дней в четыре руки, а затем, во время отдыха у костра, Саске бросает, глядя куда-то в даль собственных мыслей:       — Есть ещё ближайшие огороды.       Наруто смотрит на него в ужасе.       В какой-то момент он ловит себя на том, что руки уже движутся сами, а голова витает где-то далеко. Наруто чувствует себя так, словно беря в руки лопату, отключается, а приходит в сознание только на закате. Меланхолия предвесеннего утра влажная, как поцелуй морского бриза, ненавязчиво пеленает и мысли, и тело. Тягостная истома развращает до сладостной неги, но Саске ему спуску не даёт. Кричат простуженно вороны, скрипят ветки. Дальние сопки сизо-прозрачно-туманны. В ясный полдень, пристально всмотревшись, на склонах можно рассмотреть не только сосны — на тонкой ветке каждую хвоинку.       Они своей особой интуицией не чуют никакой опасности, и это странно. Наруто смотрит на это запустевшее место и поверить не может, что тут когда-то был утренний лов в густых зарослях камыша, укутанных туманом; звон бубенца и мычание коров, идущих на пастбище; свист бича в руках пастуха; травы, согнувшиеся от хрустальной росы.       Наруто продолжают сниться кошмары, и он чувствует, как где-то внутри его снова закипает давняя скорбь. Он осознаёт, что она заполняет каждую клеточку его сознания, подобно тому, как самый незначительный предмет заполняет собой все помещение, притягивая взгляды. Теперь он знает, что ностальгические воспоминания о раннем детстве и счастливая безмятежность – это одновременно и самое худшее и самое лучшее. Их нет в нынешней реальности, они существуют только в воспоминаниях, и от этого знания становится ещё горше. Есть только ностальгия. Это она, самый что ни на есть глубинный корень, содержит все мыслимые источники грусти, которых так боится любое существо. Помимо снов, его преследуют воспоминания-вспышки — внезапные, кратковременные, но очень яркие и образные.       Наруто помнит серые щупальца дыма от горящей деревни, как будто перечеркивающие выбеленное небо обвинительными письменами. Он сидел на лошади на выжженном холмике и видел серые лица бредущих пешком редких выживших, повозки с жалким скарбом и жмущимися друг к другу детишками. Помнит, как расспрашивал всех: «Вы видели, кто это сделал?», «Сколько их было?», «С какой стороны они пришли?», но абсолютно каждый вопрос глухо падал на землю камнем. Небо темнело на фоне обугленных столбов. Даже питаясь кровью земли или маслом, не могло обычное пламя так долго гореть. И эта картина остаётся с ним навечно. Зуд в предплечье, пульсация в плече. Он был ослеплён дымом, огнём, кровью. Трава, грязь, сажа под ногтями, кровь, кровь, кровь. Она пачкает всё, к чему прикасается. В его голове вопит легион духов. Они смеются, немного истерично, высоким, сладким голосом юноши. Погружая ладони в уголь и глину, ночную тишину нарушают кровожадные призывы. Его сердце плачет, как избитое дитя, беспрерывно всю ночь напролёт.       Теперь он смотрит на мир в бедственном положении сквозь языческие рейки и проволочную сетку, осмеливаясь заставить замолчать слово Божье.       — Умоляю, давай на этом и закончим! — требует однажды Наруто, оставляя в покое инструменты. — У меня сил уже нет.       — Слабак, — беззлобно роняет Саске так же, как Наруто уронил мотыгу.       Будни затянуты ряской рутины. Замысловатая в своей простоте формула таинственной взрослой жизни.       Весна даёт им немного мёда, немного солнца, и они вступают в неё, повинуясь прикосновениям Персефоны. Старый вяз, расколотый молнией и наполовину сгнивший от апрельских дождей и майского солнца, пустил несколько зелёных почек. Бороной выравнивают небольшие участки земли, выдирая камушки, и земля становится, как пух. Из прошлой, довоенной жизни Наруто помнит, что сев начинался в особые сроки, которые определялись по приметам. Берёза распускается — сей овес, зацвели яблони — пора сеять просо, услышал первую кукушку — собирайся сеять лён. Ячмень начинали сеять, когда зацветёт можжевельник. В день сева все соседи в белых рубахах с лукошком, привязанным к груди, выходили в поле. Босиком, они неторопливо двигались вперёд и горсть за горстью бросали зерно на землю.       Наруто не любит делиться своей болью, но иногда на него находит. Он не любит говорить о войне, но Саске тоже прошёл её, и потому его так и подмывает что-то припомнить, обсудить, перемыть кости знаменитым воеводам того времени. Оказывается, Саске был на приморских землях в том числе, видел армады недружественного флота, то, как они, вздымая облака-буруны, пеня серую равнину неба, забыв страх, презрев опасность, летят, подчинённые твёрдой воле флотоводца. Каждый раз, когда Наруто вскользь упоминает о своей деревне, Саске мрачнеет или вовсе уходит.       Ранняя-преранняя весна ещё достаточно свежа, и Наруто, конечно, подхватывает лёгкую простуду, попадаясь на уловку обманчиво тёплого солнца. В это время года у них в родных краях обычно ещё бушует снегопад. Уходя на охоту, Саске заодно ищет целебные травы, но, возвращаясь, обнаруживает, что Наруто решил сам себя лечить малиновым вареньем и всё слечил, а что ему в рот не влезло, то по рубахе размазалось.       Они находят ручей, бегущий своими венами по рукаву земли, и ныряют в него, раздетые. Вода прохладная, по спине Саске пробегают мурашки, пока Наруто уже полностью погружается в воду. Саске наблюдает, как он выныривает на поверхность, тряхнув волосами, чтобы убрать их с глаз. Его губы немного холодны в весенней прохладе, и на вкус он немного похож на пустыню, сухую и голодную. Это медленно, но захватывающе интенсивно, как рассвет над линией горизонта. Руки Саске находят новый смысл в волосах Наруто, когда он притягивает его ближе, углубляя поцелуй наклоном головы.       Их благословляет всплеск весеннего воздуха на полотне, прикосновение голубого неба и облаков, похожих на гусиный пух, солнце напоминает сладкий вкус мёда. Но Наруто не хочет думать, что это конец их похода. С другой стороны, что мешает им взять и уехать, когда надоест, как они делали это десяток раз? Нищему собраться — подпоясаться.       Причина, по которой Саске так комфортно и спокойно кочевать с места на место, это его любовь к прогулкам. Она так сильна, что он каждый день, где бы они ни остановились, отправляется бродить по окрестностям, иногда довольно далеко, желательно в одиночестве. Ежедневно Наруто играет в игру по поискам Саске в досягаемых и недосягаемых местах, и порой эти поиски заканчиваются неудачей. Однажды находит он его на сельском кладбище. Сквозь густую паутину голых ветвей акаций, каштанов и тополей, росших по периметру, сиротливо выглядывает синее безоблачное небо, залитое солнечными лучами. Наруто, пройдя по высокой высохшей траве, грустно шелестящей под сапогами, останавливается возле первой линии могил. Саске сидит на поваленном дереве и возится с дикими зябликами, которые, к изумлению, не боятся его, словно принимая за своего. Есть на кладбище и заброшенные могилы, густо заросшие терновником; покосились и наполовину сгнили, потемнев и покрывшись лишаями от времени деревянные кресты.       — Ты что здесь забыл?       Зяблики, завидев чужака, разлетаются врассыпную.       — Гуляю.       Наруто, плюхнувшись на дерево рядышком, зевает и потягивается.       — За горами у имперских солдат лагерь, — внезапно сообщается Саске, опустив глаза, пока его руки от нечего делать теребят пучок травы. Наруто прекращает тянуться и смотрит на него, распахнув глаза от удивления.       — Интересно, что там во дворце задумали.       — Не знаю. Мне никогда не нравился ни один придурок с короной из тех, которые там восседали.       — Тебе никто не нравится, — с каплей сарказма улыбается Наруто.       — Вот нынешний, кстати, правитель. После коронации, не мешкая, раструбили весть, что это всё богоугодно, что чудеса стали происходить. Во церквах-соборах мироточить начали все иконы и фрески, в мастерских иконописных доски липовые мироточат, ручки деревянные кистей мироточат, деревья в лесу – замироточили. Золотые залежи и те замироточили, потому что на выплавку короны идут. Ну, чем не добрый знак? Чем не всплеск народной любви? Она должна была во что-то вылиться, вот и вылилась.       — Ну, он не так уж плох, на первый взгляд. Не знаю, его мне не довелось даже увидеть вживую.       — Ага, потому что он прячется за крепостными стенами, боясь собственного народа.       Все их разговоры о политике упираются в брезгливую неприязнь Саске и легкомысленную безучастность Наруто.       — В любом случае, надо быть осторожными.