Сборник "Гай Челленджер / Джон Рейкер"

      Они встречаются редко: у обоих своя жизнь, планы, работа, которые не подвинешь ради встречи. Полуслучайные пересечения маршрутов, когда подогнать нужно совсем немного, пару систем или дней — вот и всё.       У обоих слишком много дел, чтобы хватало на большее, а у одного ещё и семья, которая тоже требует внимания.       «Тебе бы тоже давно пора завести», — выдыхает Гай, запуская холодные — это у него всегда от усталости или волнения, не поймёшь чего больше — пальцы ему под футболку, и Джонни почти вбивает его в ближайшую стену, до гулкого удара затылком о стену (у самого от звука ноет голова), чтобы заткнулся. И надо бы — лицом, и лучше бы — до крови, чтоб стало не до слов, но Джонни любит смотреть: в глаза и на тёмный провал рта, когда Челленджер, вот так как сейчас, хватает воздух, будто кусает его, почувствовав, как рука Джонни накрывает его пах, аккуратно сжимая, напоминая: зачем они здесь.       Не для разговоров. Тем более, о семье. Это вообще не та тема, которую стоит поднимать им, здесь, сейчас — на выбор то, что мешает. Всё.       Они встречаются обычно ненадолго и не слишком много говорят: о чём бы? Только Гай периодически сыпет между ними — атавизмом рефлекса переговорщика — ненужными, мешающими словами, как будто им есть, что рассказать друг другу. Как будто между ними есть что-то, кроме взаимодействия тел, кроме дыхания, начинающегося в лёгких одного и заканчивающегося у другого, кроме стона, больше похожего долгий, бесконечный выдох, с которым Гай откидывает голову назад, подставляя горло под губы и зубы.       Секс — грязное дело. Молчаливое и тихое, в тайне ото всех, Гаю ведь есть — Джонни резко и зло дёргает чужой ремень, который мешает — от кого скрываться, и, если так подумать, ему и самому не стоит афишировать эту связь: замешанную на дорогом одеколоне, жжёной смоле, горячем поте и солоноватой крови из прокушенной губы; вылепленную из чужого тела, неожиданно послушно отзывающегося рукам (когда они говорили всё было иначе, когда они ещё говорили Гай никогда не подчинялся), и собственного, прошитого лихорадочной дрожью насквозь и внахлёст — многократно.       Джонни сдвигает бельё обхватывает рукой их обоих, возбуждённых, горячих, обоих, желающих большего, но удовлетворяющихся тем, что есть, потому что: ни сил, ни терпения, потому что всё — сейчас; всё — сейчас же. Он сходит с ума от прикосновения члена Гая к его, от того, как ласково льнёт к пальцам чужая нежная кожа, когда он двигает рукой, размазывая выступившую смазку и, кажется, почти не чувствует своих прикосновений к самому себе. Он оставляет предательский, выдающий след на коже там, где шея перетекает в плечо, где под воротником застёгнутой рубашки будет не видно, и не думает о том, как Гай будет это объяснять потом жене. Это — его проблемы. Если у него какие-то с этим какие-то трудности — он может сказать, но Гай молчит об этом всегда: до, в процессе, после.       Никаких проблем, кроме неистребимой страсти к разговорам: до или в процессе, которую никак не вытравить, которая раз за разом поднимает голову.       Когда мир — по плану и всегда внезапно — рушится, взрываясь парой новых звёзд, Джонни думает, что Гай сейчас попытается — снова — что-то сказать. Как будто ему нужно что-то произнести, будто он нуждается в этой незримой звуковой цепочке, как будто из этого может выйти что-то хорошее. Но Гай только смотрит глазами с расширенными зрачками, тёмными и топкими, как бездна, в которую лучше никогда не смотреть, но Джонни уже опоздал следовать этому совету. Он смотрит, и Гай медленно берёт его руку, лежащую на своём бедре, и тянет вверх, к лицу, к тёмным, горячим, как клеймо, губам, и целует внутреннюю сторону запястья: метя, только неизвестно кого из них.       Иногда Джонни думает, что всё произошло просто не вовремя. Слишком поздно или слишком рано: вопрос на миллион. Между семьёй одного и бездомностью другого. Может быть всё могло бы быть по-другому в другое время: не так быстро, не так грязно, не так безмолвно.       Но было: так.