Сборник "Гай Челленджер / Джон Рейкер"

      Руки Гая, пытающегося стянуться с него кофту, безумно мешали раздевать его самого и, спустя несколько таких столкновений в движении, Гай с коротким смешком перестал пытаться что-то сделать, позволяя Джонни самому разбираться с одеждой обоих. Снять пиджак и жилетку проблем не составило, а вот на чёртов галстук у Джонни обычно просто не хватало терпения, так что он, забив на условности, избавил Гая сразу от рубашки и фыркнул, целуя подставленное горло:       — Такой покладистый.       — У нормальных людей это называется ленивый, — внёс свою версию Гай, резко выдохнув, когда Джонни, медленно проведя ладонью от солнечного сплетения вниз, по дорожке волос (почему-то у Гая от этого каждый раз такое лицо становилось, будто он боялся что-то испортить, и Джонни вело быстрее и качественнее, чем от алкоголя), принялся расстегивать ремень на брюках, мешавших, так мешавших, как будто Джонни нужно было торопиться. Как будто, если слишком долго возиться с тряпками Гай или передумает (ха-ха), или у него внезапно образуется срочная работа, которую никак нельзя сделать без него (и вот это уже не так смешно).       Когда брюки, наконец, падают вниз, Джонни, не тратя время на то, чтобы отправить следом за ними бельё, только стянул его и обхватил член Гая, чувствуя привычную нежность кожи. Медленно двигая рукой, слушая сбивающееся дыхание — у обоих — и торопливо (он знал по опыту, что скоро эта поспешность пройдёт, он просто соскучился, до одури соскучился) целуя плечи и ключицы, он вдруг почувствовал, что что-то не так. Напряжение и дрожь, прошедшие по горячему, податливому телу в его руках не такие, и Джонни оторвался (не хотелось — мучительно) от Гая, чтобы заглянуть в лицо:       — Гай?       — Просто представил как выгляжу со стороны, — зараза улыбалась, и до Джонни медленно, сквозь плотный туман в голове, дошло, что тот просто смеялся. Он медленно окинул взглядом Гая, откровенно наслаждаясь: тёмные, растрёпанные волосы, шалые, ненормально счастливые какие-то глаза, влажная, горячая кожа, тёмно-серая полоска галстука, провоцирующее касающаяся возбуждённого, всё ещё лежащего в ладони Джонни члена.       — Охуенно выглядишь. Мне нравится.       — И главное всё по петровым заветам, — со смехом согласился Гай, притягивая вплотную к себе и крепко целуя.       — Поясни?       Был бы Джонни умным (учись Джонни на ошибках), он бы вообще рта после поцелуя больше не открывал и занялся чем-нибудь более приятным. Но в какой-то другой жизни Гай Челленджер был проклятым чародеем: не отвечать ему Джонни не мог никогда. Даже тогда, когда ненавидел. И теперь, скользя ладонью по напряжённой спине и пьянея от прикосновений, — не научился тем более.       — Всё, говорю, как завещал Пётр Великий, — голос у Гай охрип, но замолчать — было выше его сил. — Подчиненный перед лицом начальствующим должен иметь вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим не смущать начальство... Ты, правда, не моё начальство, к сожалению, но…       — Блядь, — выдохнул Джонни, толкая Гая на кровать, и сгибаясь над ним от смеха. — Челленджер, черти тебя дери, я в следующий раз кляп принесу.       Чтоб не сбивал.       Гай только заинтересованно приподнял бровь и шире развёл ноги, чтоб Джонни было удобнее:       — Ты, счастье моё, каждый раз только обещаешь.       Джонни хмыкнул и едва прикасаясь провёл пальцами по бедру Гая, заставляя того рефлекторно податься на встречу прикосновению и замолчать, сосредоточившись на нём, а не на истории и древних императорах. И даже не на очевидно пустых то ли угрозах, то ли обещаниях Джонни:       — И кстати…       — М? — взгляд у Гая был плывущий.       — Не уважаешь ты имперторские указы, — Джонни всё так же медленно гладил внутреннюю сторону бедра Гая, не торопясь возвращаться к паху. Сам виноват. — Лихости тебе не хватает.       Гай медленно, протяжно выдохнул воздух сквозь сжатые зубы и улыбнулся, как гадюка:       — Постараюсь исправиться, — и, рывком дёрнув Джонни, почти уронив его на себя, тихим-тихим шёпотом на ухо добавил:       — Мой император.       Джонни молча — у него не осталось ни слов, ни мыслей, кроме чего-то огромного, то ли ярости, то ли нежности — сжал его в объятиях.