Сто лет и ещё один день

Пятеро смотрят со стены Каэр Морхена на чёрно-золотое море, волнами выкатывающееся к подножью холма из серого, молчаливого леса. Старый ведьмак думает, что его верная, повидавшая виды крепость не выдержит второго вторжения. И он украдкой гладит шершавые, поросшие мхом камни, будто подбадривая старого друга. Белый волк думает о том, что это должно было случиться. Нильфгаардцы знали, где их искать. Знали, как неравны будут силы. Знали и методично месили чёрными сапогами грязь северных королевств, неумолимо приближаясь к прозрачным пикам Голубых гор, маячащим на горизонте. А он сидел в главной зале, пил вино, смотрел на хохочущую Цири, на Йеннифэр, усердно прячущую невольно нежную улыбку, и мог думать лишь о том, что ни разу за свою долгую жизнь он не чувствовал себя настолько дома. Йеннифэр не сводит глаз с командира дивизии "Альба", с увесистого золотого медальона на его груди. Она думает о том, что её молния вполне может прожечь в нём дыру. В медальоне. И в самом Морвране Воорхисе. Что это может посеять панику в рядах чёрных. И что даже если ей удастся достать самого Императора, их это не спасёт. Она до боли, до белых костяшек стискивает в кулаке подол своего шёлкового платья. И с тоской вспоминает Содденский холм. Как же ей сейчас не хватает мягкотелой Трисс, стервозной Филиппы, даже Вильгефорца... Кагыр беспомощно, зло сжимает костыль левой рукой. И бережно, отчаянно сжимает талию Цири правой. Он смирился с тем, что больше не увидит свою пахнущую лавандой и диким виноградом родину, и постарался забыть о ней. За последние недели Кагыр успел вычеркнуть из памяти весь мир за стенами Каэр Морхена. В его новой вселенной была лишь она, лишь её сияющие счастьем, лукавые глаза. И он покорно тонул в них, забывая прежнюю жизнь, дом, семью, самого себя. Потому что теперь его не было без этой маленькой, взбалмошной ведьмачки. Той самой, которую он теперь не в силах защитить от стоящего в сотне метров императора собственной страны. Ему хочется выть от осознания собственного бессилия. Легче броситься с полуобвалившихся зубцов стены, чем видеть Цири пленницей Эмгыра. Но Кагыр лишь крепче прижимает её к себе, стараясь не думать о том, что это может быть в последний раз. Цири не шевелится. Не дышит. Не видит ничего вокруг. Ничего и никого. Кроме него. Высокого мужчины в длинном кожаном доспехе с золотой цепью. Его резкий, гордый профиль. Его глубоко посаженные тёмные глаза. Ведьмачка чувствует, как в памяти скребётся что-то тёмное, запертое внутри на тяжёлый амбарный замок. Этот холодный, изучающий взгляд уже скользил по её коже. Эти сжатые в плотную, сосредоточенную линию губы уже заставляли её сердце лихорадочно сжиматься. Только тогда не было ещё глубоких, угрюмых складок вокруг рта. Не было суровой проседи в педантично зачёсанных назад волосах. Цири вскрикивает подбитой птицей, подаётся вперёд. Тревожно-алая арка портала вспыхивает на миг, заглатывая её хрупкий силуэт. Кагыр непонимающе смотрит на опустевшую руку. Геральт, метнувшийся к месту, где секунду назад стояла его дочь, сдавленно рычит. Йеннифэр не сводит глаз с императора вар Эмрейса. Пространство перед ним кривится, идёт перламутровой рябью. Чёрные брови сходятся на переносице, но ни один мускул не дрогнет на волевом, каменном лице. Даже когда овал магического портала выплёвывает растрёпанную ведьмачку. Даже когда бывшая княжна Цинтры, захлёбываясь рыданиями, повисает у него на шее, спрятав мокрое, безобразно растянутое лицо на укрытой чёрной кожей груди. - Папа, - беззвучно шепчут тонкие, обветренные губы. - Папочка. Ты жив. Ты пришёл за мной. Когда широкая ладонь ложится на пепельные волосы, неуверенно гладит спутанные пряди, Цири затихает. Она шумно втягивает ноздрями родной, терпкий запах кожи, пота и непреклонной силы. Она слышит, как мерно бьётся сердце там, под тяжёлым доспехом. Она чувствует, как жёсткие губы легко касаются её макушки. - Luned, - слышит она едва различимое, только ей предназначенное. - Me luned... Крики и лязг клинков режут душную, внезапно навалившуюся тишину. Цири резко оборачивается, нервно вздёрнув подбородок. Ворота крепости распахнуты, покачиваясь на пронизывающем северном ветру. Нильфгаардские солдаты выстроились чётким прямоугольником, окружили скрученного, изломанного пленника. Тонкая струйка крови сбегает вниз по острому, гладко выбритому подбородку. Но синие глаза смотрят упрямо, непоколебимо. Ведьмачка замирает встревоженным жеребёнком. Она знает: для чёрных он - дезертир, преступник, висельник. Но ведь он ещё и... Император медленно, уверенно отстраняется, направляясь к пленному, чеканя шаг. В разом наступившей тишине Цири может различить скрип каждого камушка под подошвами кованых сапог. Чёрно-золотой строй расступается, и Эмгыр вплотную подходит к бывшему нильфгаардскому офицеру. Носок до блеска отполированного сапога замирает в сантиметре от кровавой лужицы. Пальцы, затянутые в чёрную кожу, сжимают слегка скошенный подбородок, поднимают разбитое, начавшее заплывать синевой лицо. Тёмные глаза пристально, изучающе смотрят в синие. - На колени, - глухо цедит император. Кагыр лишь смотрит на него с вызовом, лишь вздёргивает чуть выше острый подбородок. - На колени, я сказал, - голос всё ещё тихий, но металла в нём хватило бы на доспехи всей цинтрийской армии. Виковарец лишь смотрит исподлобья, буравит бездонными озёрами глаз. Воздух шипит натужно и гулко. Упругий стек бьёт по суставам хлёстко, безжалостно. Ни звука не срывается с плотно сжитых губ бывшего офицера. Но простреленное колено вновь предаёт: покачнувшись, он падает плашмя, едва успев выставить вперёд правую руку. Цири болезненно вскрикивает, увидев разбитое в кровь, измазанное в грязи лицо. - Нет, папочка, не надо! - она уже рядом, уже держит императора за отведённый для второго удара локоть. - Я знаю, ты сердишься на Кагыра. Но он не виноват. Он всё тебе объяснит. И я... Палец Эмгыра касается губ ведьмачки, обрывая на полуслове. Она замирает, чувствуя, как кожа перчатки едва различимо скользит по её щеке, успокаивая. - Тише, девочка, тише, - Белое Пламя жжёт, плавит его изнутри. Как эта соплячка посмела ему перечить? Нагло, при всех... Но у него ещё будет время это исправить. И оно - не сейчас. И потому ни один мускул не дрогнет на кажущемся участливом лице. - Что он сказал тебе? Что получил преступный приказ, не смог подчиниться и вынужден был дезертировать? Что прибился потом к ганзе ведьмака и помогал тебя искать? - тёмные глаза смотрят ласково, жалеют, и Цири цепенеет. Ей кажется, что отец читает её, как открытую книгу. А Эмгыр лишь улыбается уголком рта, грустно и нежно. - Не вини себя, девочка. Ты не могла знать. Он смог обмануть даже меня. Тебе не могло хватить опыта и смекалки, чтобы распознать столь искусного лжеца. Ведьмачка бледнеет на глазах, становится почти прозрачной. Она хочет посмотреть Кагыру в глаза, прочитать в них, что всё это глупая, досадная ошибка, чья-то злонамеренная выдумка. Но виковарец по-прежнему лежит лицом в луже, прерывисто хрипя. - С самого начала он охотился за тобой, - глубокий, успокаивающий голос шелестит над самым ухом. Сильные руки укрывают хрупкие, дрожащие плечи. - Без сомнения, по наущению своей тётки магички. Я хотел вернуть тебя и послал своих людей в Цинтру на переговоры с твоей бабкой. Он убедил меня, что должен возглавить отряд: ведь он так хорошо знал язык и обычаи Севера. А потом... Вести дошли до меня слишком поздно. Нильфгаардцы атаковали замок, перебили всех рыцарей, а их предводитель скрылся с выжившей принцессой. Я искал его, долго искал, но всё же нашёл... Глаза Цири округляются. В них пляшут отблески пожара, пожирающего стены её дома. Клубится чёрный, непроглядный дым. Колышутся перья хищной птицы на глухом, искусно выкованном шлеме. Шлеме, открывающем только глаза. Те самые глаза, в которые она смотрелась ночами, ловя отблески несущихся мимо звёзд... Лицо его изменилось, изувеченное в нильфгаардском плену, но ведь глаза остались прежними... Ведьмачка сгибается пополам, падает на внезапно подкосившиеся колени. Её завтрак - яйца, грибы и козий сыр - оказываются на земле, у сведённых судорогой пальцев. Она не плачет. Не кричит. Просто смотрит перед собой, на покрытую гравием дорогу. И глаза её отражают пустоту опустошённых Белым Хладом миров. Кагыр силится подняться, приблизиться к своей принцессе. Сапог ближайшего к нему солдата бьёт точно под горло, снизу вверх. Виковерец со стоном валится на спину, хватаясь за свёрнутую челюсть. Он смотрит на Цири жадно, отчаянно. Он знает: в последний раз. Он хочет сказать ей, что это всё ложь, что император вывернул историю наизнанку, чтобы подобраться к ней. Но он может только сдавленно мычать, захлёбываясь собственной кровью. И смотреть, как Эмгыр заботливо кутает Цириллу в подбитый золотом плащ, обнимая безнадёжно опущенные плечи. Ведьмачка боязливо отворачивается, не в силах заставить себя бросить последний взгляд на того, кто за прошедшие несколько недель стал её миром. Она жмётся, ластится к шагающему рядом отцу. Отцу, который уводит её в новую, с рождения предназначенную ей жизнь.