предпоследнее

ангел — бабочка-однодневка; крыльями укутывает свое хрупкое тело, пряча наготу ключиц и предплечий; опуская глаза в пол. тонкая кожа просвечивает сизым вен, вынуждая аки по-хищному успокаивающе улыбнуться. — ты не должен был этого делать. — почему? — почему? ты еще спрашиваешь «почему?», аки... вопле-шепотом. он тяжело и рвано выдыхает, смаргивая слезы; шмыгает носом; растирает запястьями глаза. щиплет. аки как всегда молчит и курит, смотрит сквозь, пусто-травмировано-забито-загнано, как олень, выскочивший на дорогу, неизбежно сбитый легковушкой и ожидающий спасительного удара камнем по голове. нелепое «господи» с губ ангела пару раз; витает в воздухе стеклянной пылью, оседая в легких. тянет поцеловать — зависимостью, ломкой, цветной бумажкой под языком никогда не пробовавшего, липким пятном на локтях и ступнях. 1 разобрано-размыто. на кухне подтекает кран, монотонно действуя на нервы — будто отсчитывая оставшееся время. солнце просыпает, беспокойно хрипя и плюясь на рассветное небо. один день. один и единственный. под окнами вороны дерутся за тушку голубя, нервно-измотанно каркая, будто сражаясь за собственную жизнь. из радио импульсами голос ведущей бьет «не выходите на улицу. ожидается тайфун» — погода тоже неспокойна, трясется и плачет в ожидании худшего. небо натянуто струной, готовое вот-вот с хрустом разорваться, оставив огромную озоновую дыру в космос. у аки синяки вместо ногтей, отбитые костяшки большого и среднего и дыра в груди, засмоленная тоской и ожиданием. зеркало напротив, рассеченное каплей воды, смотрит отражением, возмутительно-возмущённо, вздрагивая от каждого движения. — ты будешь существовать, пока я о тебе буду помнить. ангел выкручивает радио на музыку, чтобы хоть как-то отвлечься от гнетущей боли в висках. спокойствие сбежало, попутно собирая сумки окурков и старых журналов; выбегая из квартиры, хлопая дверью. у аки ничего не осталось, кроме жеваных щек, мокрых ресниц и содранных в последних приступах гнева обоев. кровавая клякса комара на стекле. аки медленно кружится по комнате в конвульсии танца под мелодию, играющую из радиоприёмника, и ангел смотрит - наслаждается, улыбается, любуется, законченным наркоманом по искусству, критиком без конструктивности, с черствым отцовским и нежным материнским, уставшей головой потряхивая в такт, путанными волосами замещая петлю на шее. аки испарятся, исчезает, как исчезают лица со старых выцветающих фотографий — из персиково-молочного в болотно-черный. он умирает — постепенно, на глазах ангела, на его руках, отражением в зрачках и в зеркалах, подтекает рассветным по окнам и стенам, обманутый и преданный. сам себе и самим собой. и ангел снова повторяет: — ты не должен был этого делать. — но я всё-таки рад, что последний день своей жизни провожу с тобой. и ангел снова плачет, без грусти — по-доброму, как плачут родители, отпуская детей во взрослую жизнь. аки самовольно позволил сомкнуться капкану на его щиколотках. это его решение – уже ничего не поделать. картонное солнце, с проплешинами, разрисованное впопыхах твердыми карандашами прожигает дыры в желтоватых шторах. все умирают — ангел предпочитает придерживаться этой позиции чтобы хоть как-то удержаться на плаву здравомыслия, как муравей, тонущий в воду и хватающийся за любую соломинку. под нёбом жженым сахаром тают несказанные три слова-десять букв. аки понимает, что это конец. для ангела все только начинается.