танцуя с дьяволом

      — Это ведь самый настоящий бред… — она шепчет себе под нос голосом взволнованным самые невозможные слова, в которые верить совершенно не хочется, ведь ирреальность происходящего в неприличных размерах зашкаливает, вынуждая нервными движениями царапать кожу у себя на руках, только бы посредством небольшого чувства боли мочь привести себя в чувство средней относительности. Безусловно, контролировать собственные мысли — та ещё задачка, что стоит перед ней, явно требующая выполнения немедленного и беспрекословного, но проблема заключается в ином, в том, что покоя душевного ей никак не даёт, выпивает из неё все соки, душит невозможно, отбирает по ночам последние остатки кислорода, когда вдоль позвоночника пробегаются мурашки, прогоняют следом мороз по коже вспотевшей, так и намекая на подвешенное внутреннее состояние, хотя чем-то подобным она никогда не грешила; где-то на подсознании продолжает крутиться неприятная мысль, намекающая на то, что стоит наконец-то сконцентрироваться на полноценном приёме таблеток, ибо без них ничего хорошего в итоге не получится, но Ханджи отчего-то никак не может вновь вынудить себя начать закидываться этим медикаментозным безобразием, которое некогда доводило её до состояния такой отрешенности, что однажды роковым случаем для неё едва ли не стал обычный переход дороги по пешеходной зебре. Тогда и пришло постепенное понимание, что лучше быть «странной» — хотя, коль так подумать, то таковой она является лишь в глазах своей ненормальной бабки, — чем насиловать мозг чем-то максимально странным, что сделает из неё овощную девочку, которую будет вполне легко побить или убить вовсе.              Спорить со своей родственницей — затея донельзя бесполезная, посему она уже и не предпринимает таких глупых попыток, что были некогда, потому что слушать её всё равно никто не собирается, как и мириться с тем, что врожденный дар — не проклятье, кое необходимо каждое воскресенье пытаться из неё изгнать, прикладывая к телу раскаленное распятье, будто очередной шрам, получаемый ещё с ранних годов, сможет принести хоть что-нибудь праведное, кроме агонии и разбухающего ожога, где на месте соприкосновения тотчас кожа волдырями обычно покрывается, принимая странную и смехотворную форму того самого креста, выглядя словно самое настоящее богохульство. Сейчас же Ханджи не обращает толком внимания на все те белесые пятна, скрывающиеся под слоями её одежды, что всегда выглядит слишком многослойно, прикрывая при этом ещё и угловатый силуэт, в котором женственности кот наплакал, потому что выпирающие кости и чересчур резкие изгибы тела — далеко не эталон чего-то привлекательного, да или сексуального, банально, если взглянуть под призмой святого реализма, где детской наивности нет места. Симпатичной или миловидной та себя считать не может, но отчаянно делает ставку на то, что человеком хорошим может быть, да и то выходит тоже несколько отвратительно, ведь редкие припадки — как недавний, — случаются всё же, а после них возникает слишком много вопросов, на которые отвечать не хочется от слова совсем, посему и бытует мнение, что она является самым настоящим прототипом городской сумасшедшей. Впрочем, это даже устраивает, ведь в одиночестве можно постигнуть многое, но больше всего — грани своего же безумия, кое начинает её постепенно преследовать с самого треклятого дня, когда в голову ей взбрела идиотская мысль, что столь нелепо заключалась в том, чтобы смелости набраться и посмотреть на человека, вызывающего слишком много эмоций своей нехорошей аурой: отталкивающей, мрачной, да и просто-напросто противоречащей.              Теперь за излишнее самомнение и раздутую уверенность в собственных силах приходится расплачиваться не самыми приятными кошмарами, которые попеременно случаются с ней не только в ночное время суток, но иногда и возникают где-то на периферии, проскальзывая омерзительным голосом, предлагающим перекинуться парой-тройкой лихих взглядов, дабы поиграть в те самые «гляделки», после которых у неё обязательно вытекут глаза из глазниц, потому что иного исхода быть и не может. Зоэ пытается — отчаянно пытается, — избавиться от всего дерьма накопленного при помощи рисунков, поэтому даже сейчас, когда за окном ещё темень стоит, а до будильника остаётся несколько часов, она откидывает в сторону тёплое одеяло, чтобы вытянуть свои длинные ноги и свесить их с кровати, а там уже полноценно подняться, заслышав тихий хруст в теле из-за разминающихся суставов; футболка широкая и помятая оттягивается до самых бедер, прикрывая ягодицы не такие округлые, как у некоторых её ровесниц, пока Ханджи включает настольную лампу, освещая свою небольшую комнату, где стены вдоль и поперек обвешены рисунками мрачными, отождествляющие её душу целиком и полностью. Почему-то в хмурой обстановке находиться намного приятней, чем бесполезно пытаться сбежать от гнусной реальности, в которой она действительно сходит с ума день за днём, скатываясь куда-то в пучины собственного презрения и полнейшего отвращения к тому, что может случиться в итоге с её грешной душой, ведь вряд ли каждый второй человек наделен такой «силой» — по мнению Ханджи, то есть самое настоящее проклятье, — отчего никто и душу себе не пятнает тем, что рассматривает глубины людских душ, вынимая наружу всю ту чернь имеющуюся. Откреститься от всего этого дерьма никак уже нельзя, ибо оно слишком плотно в неё въелось, осело пылью, которая много лет назад проникла в самые потаенные уголки не только её разума, но и всего организма, отчего искоренить это зло — такая себе задачка, с которой нерадивая бабка всё ещё пытается справиться, толком не находя огромной линии между двумя понятиями «помочь» и «покалечить». Почему-то той кажется, что боль — хорошая такая вещь, которая сможет спасти её от того котла разгоряченного, куда девушка обязательно провалится после своей смерти, мол, обязательно необходимо стать мученицей, но лишь для того, чтобы Господь, этот чёртов хрен, увидел всю ту жертвенность, поэтому смог бы её пожалеть в дальнейшем. Даже смех ироничный по этому поводу уже не сыплется столь открыто, как то было раньше, по одной простой причине — Ханджи становится максимально плевать на то, что будет с ней; смысл стирается, будто линия, начерченная мелом на асфальте, под суровыми каплями проливного дождя, как и каждодневное желание видеть что-либо позитивное в однотипных действиях, не несущих за собой ничего резонансного.              Но…       Появляется он.       Появляется он, а Зоэ становится какой-то помешанной сукой, чем прилично начинает пугать саму себя, хотя мысленно отнекивается от любой зависимости, хоть и понимает прекрасно, что это именно она и есть, просто не столь остро ещё проявляется.       «…отрицание своей зависимости — главный её показатель», — ведала истину какая-то книжонка о психологических сдвигах, прочитанная ею достаточно-таки давно, но строчки проплывают где-то на подсознании прямо сейчас, когда Зоэ садится за письменный стол и подвигает к себе альбом с трухлявыми листками, открывая тот на развороте, кой ещё ничем не заполнен. Глаза рисовать надоедает, поэтому пальцы длинные и худые тянутся к телефону, с которого сниматься блокировка, а после открывается галерея с множеством фотографий, где под несколько десятков принадлежат именно ему. Она старается фотографировать его незаметно, делает это так, будто занята чем-то незатейливым, словно голову почесывает углом, а сама быстро нажимает на боковую кнопку, только бы умудриться сделать пару-тройку снимков, что потом служат для неё референсами, которые и ложатся в основу рисунков — самую малость видоизмененных, — на коих изображён только он.              Ривай.              Ханджи ощущает щекотку на затылке, а ещё то, как внутри, там, за клеткой грудной, сжимается что-то болезненно-приятно, каждый раз, когда её губы произносят чужое имя, будто молитву спасительную, ведь именно этот хмурый человек с восхитительными серыми глазами — спасение для неё, такой утопающей и беспомощной; он сам того не ведает, как протягивает руку помощи, как ныряет следом за ней в болотную топь, вытягивая чёрную душу обратно на сушу, позволяя продолжать жить, пока огонь интереса становится всё больше и больше, разгорается до пределов немыслимы, охватывает каждый орган внутренний, так и намекая на то, что пожар стоит потушить, но девушка не хочет, ведь ей нравится гореть. Её лоб с глухим стуком опускается на деревянную поверхность стола, размазывает мрачные чернила по столу, умудряясь при этом испачкать ещё и саму кожу, а вот Зоэ лишь вздыхает тяжело, презирая собственные слабости, выстраивающиеся перед ней в ряд, где самой первой стоит она — зависимость от обычного смертного человека, в котором дьяволов больше сидит, нежели в том Аду, куда ей ни разу не удавалось попасть, да и не хочется особенно.              Приходится тяжело вздохнуть и отнять голову от стола, чтобы выпрямиться в спине, заслышав тихий хруст позвонков, выпрямляющихся вместе с ней. Завтра — может быть, даже сегодня, — воскресенье, а это значит лишь то, что будет обязательный пункт программы, который заключается в том, чтобы посетить треклятую церковь, где над ней снова проведут сотню самых невообразимых манипуляций, стараясь изгнать всех тех бесов, от коих остается лишь упоминание, ибо за длительный промежуток всевозможных сеансов — в ней святого больше, чем крови. И всё-таки святой себя Ханджи не считает, даже не думает о том, чтобы причислять себя к лику подобных персонажей, вполне сказочных, ибо она очень много думает о непотребствах, участником которых зачастую является тот самый человек, у которого невероятно-восхитительные глаза серого цвета. «Чёрт побери, нужно переключиться на что-то другое», — размышляет она, когда пальцами просачивается в волосы, цепляется за корни, оттягивая те до приятной боли, отрезвляющей даже, возвращающей в относительное состояние адекватности.              — Нет, я так не могу, — Зоэ тяжело вздыхает, а после поднимается на ноги, отрывая свою задницу от насиженного места, и при этом ощущает, что в глазах у неё темнеть начинает из-за того, давление резко упало несколько минут назад, а сейчас кровь вновь принимается быстро-быстро циркулировать по телу, заставляя зажмуриться и сделать глубокий вдох, потому что через несколько секунд всё вновь приходит в норму. Ханджи же о том думает, что у неё нет ни малейшего желания возвращаться в церковь, дабы вновь поддаться влиянию её сумасшедшей бабки, которая лишь ради того живет, чтобы поместить свою тронутую внучку куда-то в пределы психиатрической клиники, коей и грозится несколько лет подряд. Плохо, что у самой Зоэ нет никаких друзей, у которых она могла бы пожить некоторое время, потому что работу найти не составит труда, ибо помыть полы или посуду — дело незатейливое, да и персонал такого рода необходим всегда и везде.              Но отчаиваться она не собирается, поэтому думает насчет того, что всегда сможет снять комнату где-то в общежитии, дабы накопить денег на более-менее приличное жилище, пока будет отсиживаться в клоповнике, заводя себе друзей среди огромных и противных тараканов; Зоэ достаёт свою незамысловатую сумку, куда вмещается обычно достаточно барахла, поэтому начинает складывать туда некоторые из своих вещей, что могут ей пригодиться в носке, особенно, если учитывать тот факт, что всегда можно будет проникнуть обратно в жилище этой ненормальной, дабы забрать то, что забрать раньше не удалось, ибо всё не помещается, но та не расстраивается, потому что главная вещь, которую забрать точно необходимо — блокнот с рисунками. Рисунками, где изображён он. Уровень её фанатизма достигает своего апогея, так как приходится силой вталкивать чертов блокнот между футболок и парой штанов, добавляя ко всему этому безобразию ещё и пенал с чёрными ручками, но в итоге всё получается даже лучше, чем она ожидала.       Ханджи быстро надевает тёмно-синие джинсы, а сверху растянутый свитер в разноцветных пятнах, поверх шеи вяжет шарфик из тонкой ткани, лишь бы он смог защитить кожу от осенних порывов беспощадного ветра, а после закрепляет всё это дело кедами, пальто и шапкой, натягивая её получше на уши, ибо почему-то эта часть любит у неё мерзнуть больше всего. Сумка перекидывается через голову, повисая на плече, а сама Зоэ открывает оконные ставни, чтобы подарить себе глоток долгожданной свободы, что так ей необходим, продолжая воплощать свой побег в реальность. Она сползает с подоконника на черепицу нависшего козырька, отчего волнистый материал под ногами шуршит, угрожая сдать её с потрохами, но Зоэ лишь проталкивает внутри собственной глотки огромный ком беспокойства, ибо присаживается на край, думая о том, что этот прыжок — самоубийство, пускай здесь не так уж и высоко.              Прыжок получается далеко на самым лучшим, потому что икры моментально пронизывает острой болью, вынуждая её упасть набок и обхватить ноги руками, умудрившись при этом сцепить зубы, лишь бы не заскулить, словно побитая собака, так как подобного унижения ей просто-напросто не пережить, да ещё и старуха явится на какие-то посторонние звуки, раздающиеся с лужайки, посему приходится в очередной раз найти в себе остатки сил, которые ещё могут ей пригодиться, дабы ладонями найти опору в траве влажной, а после подняться, слегка пошатываясь от того, что каждый шаг всё ещё дается с огромным трудом, да и болью очевидной, коя никуда деваться не собирается ближайшие несколько часов так точно.              Первое, что Ханджи хочет сделать — найти ближайший круглосуточный магазин, чтобы купить себе сигарет, хотя она никогда не баловалась курением, лишь по той простой причине, что смерть и так настигнет её в достаточно молодом возрасте, ибо если использовать свой дар слишком часто, то можно возыметь не самые приятные последствия, от которых её душа изнутри будет мало-помалу разрушаться; сейчас же такая мелочь совершенно не волнует, потому что адреналин в крови бурлит неистово, придаёт уверенности, желания перевернуть весь мир вверх ногами, дабы доказать ему же, что нет ни единой вещи, коя будет ей неподвластна. Естественно, юношеский максимализм — вещь опасная, а посему обращаться с ней необходимо осторожно, но слово «осторожность» во все времена была антонимом Зоэ, отчего та даже не стремится хоть как-то опровергнуть этот довод.              На улице, как и ожидалось, прохладно, но ещё и пустынно, посему та поднимает повыше воротник своего пальто, кутаясь в его кашемировую ткань, надеясь на то, что материя эта поношенная сможет помочь ей сберечь хотя бы немного тепла в костях выпирающих, что угловато прорезаются в локтях, бедрах, рёбрах, да и прочих частях её тела, где особенно сильно видно неадекватную худобу, к коей та привыкла, словно к чему-то должному. Ханджи поправляет ремешок сумки, что давит немного на плечо из-за тяжести, что ощущается куда отчетливей, чем поначалу, но она старается не обращать на подобные мелочи внимания, полностью погрузившись в собственные мысли.              Стоит предположить, что эта чёртова бабка начнёт её искать, возможно, даже подаст заявление в полицию, за то, что она — «неблагородная скотина», — сбегает из дома, совершенно не ценя всего того, что для неё делается великодушной старухой, у которой главное предназначение при жизни — лишить этой самой жизни другого человека, а если брать более конкретно, то именно Ханджи. Право, как-то сама девушка уже доходила до того, что была готова вскрыть себе вены, но после вспомнила о том, что это — чёртово самоубийство, а гнить в Аду ей не слишком-то и сильно хочется, тем более, коль брать в учёт какие там могут обитать кадры, посему она продолжает жить и по сей день, находя облегчение в том, чтобы что-то нарисовать, выплескивая туда все свои фантазии, кои так сильно мучают воображение, терзая его картинками разномастными, где намека на добро и позитив не сыскать.              Она останавливается, когда на пустынную улицу проливается некоторое количество света, ибо по правую сторону от неё находится тот самый круглосуточный магазинчик, куда Зоэ и направляется, ведомая желанием усугубить своё здоровье всевозможными способами, одним из которых и будет пресловутой курение; в сигаретах она совершенно не разбирается, поэтому несколько минут стоит возле стенда с пачками, вчитываясь в содержание никотина, которое ей тоже ни на что не намекает, поэтому берет первую попавшуюся пачку бело-красного цвета, а после подходит к кассе, дабы рассчитаться за покупку.              — Документы, пожалуйста, — девчонка-кассир, приблизительно её возраста, лениво жует жвачку, но требовательно протягивает ладонь, явно желая получить подтверждение о том, что самой Ханджи уже исполнился двадцать один год. Паспорт приходится найти, не без должных усилий, но всё-таки ужасная фотография демонстрируется, а чужой взгляд цепляется за дату рождения. — Хорошо, к оплате семь долларов и двадцать пять центов.              — Момент, нужно поискать мелочь, — она вынимает из кармана пальто кошелёк, принимаясь отсчитывать необходимую сумму, умудряясь при этом сетовать на столь дорогую трату, но выбора иного нет. Попробовать хочется, а против собственных желаний тяжело идти.              — Не знал, что ты куришь.              Чужой голос, который раздаётся откуда-то со стороны, вынуждает Ханджи не просто вздрогнуть, но и здорово испугаться, отчего долларовые купюры с медными центами выпадают из ладони, рассыпаясь по полу, закатываясь куда-то под прилавок со сладостями. Она цокает языком в некотором раздражении, а после присаживается на корточки и начинает собирать всю ту мелочь, что рассыпалась, умудрившись даже пальцем достать в небольшую щель, дабы вынуть оттуда десять центов. Взор её останавливается на чужих ботинках — чёрных, с плотной шнуровкой, слишком чистых, — но затем скользит выше, встречаясь с серыми глазами. Этими глазами. Зоэ специально большим пальцем поправляет очки на переносице, только бы те не сползли ниже положенного, предоставляя ей возможность опять увидеть этого человека изнутри, раскрыть всю его подноготную, ибо здравый рассудок этого не выдержит.              — Девушка, вы платить будете? — кассир отвлекает её от длительного обмена молчаливыми взглядами, но Ханджи выпрямляется в ногах, даже тянется за зажигалкой, что стоит рядом с кассовым аппаратом, намекая на то, что ту тоже стоит посчитать вместе с пачкой сигарет. Может, это галлюцинации? Да, определённо, ибо обстоятельства не могут сложиться таким глупым образом. — Девять долларов и шестьдесят центов.              — Момент, — имеющаяся сумма кладется на поверхность прилавка, а остальная часть добавляется крайне поспешно, так как Зоэ старается забрать не только чек, но и приобретенные товары, чтобы как можно быстрее сделать ноги из этого места, но и собственного безумия. — Спасибо, всего хорошего.              Глаза её даже в сторону не косятся, потому ей просто-напросто страшно увидеть там его. Как он может оказаться в этом же месте, где и она, так ещё и в такое позднее время? Возможно, при прыжке пострадали не только ноги, а ещё и голова? Иначе адекватного объяснения таким вещам никак не сыскать. Пачка сигарет вместе с зажигалкой прячутся в карман пальто, а Ханджи обеими ладонями хватается за ремешок своей сумки, принимаясь быстро-быстро перебирать ногами, лишь бы податься куда-то на автобусную станцию, а там уехать в центр города и продолжить искать для себя временное пристанище. Невероятное сумасшествие, — дико размышляет она, начиная проделывать дыхательные упражнения, что должны помочь в том, чтобы совладать с диким разумом, подкидывающим ей такие правдоподобные галлюцинации.              — Сначала преследовать, а потом игнорировать — это немного неправильно, не находишь, Ханджи? — в спину ей задаётся вопрос, вынуждающий замереть каменным изваянием, покаместь вдоль позвоночника пробегает орда отвратительных мурашек, так и намекающих на то, что не реагировать у неё не получается, как бы она того не хотела.              — Ты ведь ненастоящий, да? Ты моя галлюцинация? — оборачивается резко Зоэ, делая несколько неуверенных шагов навстречу своему больному воображению, которое так чётко рисует картинку в воздухе, что можно подумать, будто перед ней стоит реальный человек, состоящий из крови и плоти. — Просто ты не можешь быть настоящим. Ну, ты не можешь быть здесь.              — Я живу в двух кварталах отсюда, но вышел купить сигарет, как и всегда. Можешь спросить Джули, потому что она меня знает, даже знает то время, когда я обычно прихожу за ними, — он максимально безразлично пожимает плечами, лишний раз показывая то, что опровергнуть её безумный бред — это как два пальца об асфальт ударить, а Ханджи хмурится, сильнее пальцами сжимает ремешок, да настолько, что костяшки белеют пуще прежнего, выдавая с потрохами всё то напряжение внутреннее. — Другой вопрос: что ты здесь делаешь? Опять следишь?              — Опять? — голос её дрожит, ведь Зоэ всегда думала, да и сейчас думает, что её подглядывания оставались без должного внимания, даже попытки проследовать за ним несколько метров, лишь бы узнать направление, куда мог пойти этот человек. Это ничего и никогда ей не давало, однако она всё равно внимательно фокусировала взгляд на смоляных волосах, что на солнце всегда отдают каким-то сухим лоском, будто давным-давно выгорели, однако продолжают сохранять свою чернь, впитывая весь негатив мира, а ещё на выбритых висках и затылке, даже как-то восхитительно смотрящихся в общем тандеме с хмуростью этого человека. Да, она следила за ним, ведь никак не могла отделаться от чувства необходимости продолжать это делать, так как каждый чёртов раз пространство в её грудной клетке наполнялось жаром, вынуждающим не просто думать, но и действовать. В данную секунду тот самый жар приливает к смуглым щекам, вынуждая зардеться очевидным румянцем, но всё-таки заменяется липким ощущениям страха, кой мешается с виной и стыдом за свои же поступки. — Это было неправильно с моей стороны, нарушать твоё личное пространство, — бормочет та, опять нервным движением поправляя очки.              — У каждого из нас свои странности, Ханджи, но ты ими просто кишишь, а это даже пугает.              — Правда?              — Пиздец как, — красноречиво тот подтверждает сказанные ранее слова, вызывая у девушки скупую улыбку. — Я ненавижу, когда за мной следят, поэтому считай, что тебе повезло остаться с целыми очками.              — За тобой так часто следили, что у тебя выработалась паранойя? — Зоэ обыденно вырывает из всего предложения лишь ту часть, которая больше всего необходима ей, задавая достаточно наводящий вопрос, но ответом на него служит тяжелый взгляд всё тех же серых глаз, приказывающий закрыть свой рот и унять любопытство; оно в ней не увядает, продолжает жить, потому что столь неожиданная встреча оказывается чем-то невероятным, кроме того, что у них иногда происходят совместные занятия, вызывая целую бурю ненормальных эмоций, кои колеблются от восторга и до какого-то натурального испуга. Обычный человек, который способен её сердце бить быстрее в два раза — нечто удивительное, как явление. — Ладно, — она машет ладонью, думая о том, что совершенно не хочет слышать ответ на свой вопрос, продолжая оставаться в неведении, — я пойду, мне пора.              — Переезжаешь? — чужая проницательность, оказывается, умеет действовать на нервы.              — И что же тебя натолкнуло на такие странные мысли? — паясничает она, желая деться куда-то подальше, лишь бы разговор случайным образом не зашёл в какое-то не то русло.              — Странная здесь только ты, а твоя сумка — явный признак поспешно сложенных вещей, так что не рекомендую со мной спорить, потому что эту котомку «путешественника» я слишком хорошо знаю, — палец указательный показывает в сторону её набитой сумки, явно понимая слишком хорошо чужие намерения. — Можешь не говорить, потому что мне абсолютно всё равно, я лишь поинтересовался. Если ты куда-то торопишься, то задерживать тебя не буду, я всё равно собирался вернуться домой и лечь наконец-то спать. Так что, до скорого, — он приподнимает ладонь, махнув ею на прощание, а затем разворачивается, удаляясь куда подальше от этого места их случайной встречи, куда Ханджи более не хочет возвращаться ни при каких обстоятельствах.              — Подожди-ка… — она зажмуривается, презирая себя за возможные слова, что норовят сорваться с языка. — У тебя нет знакомых, которые сдают комнату или какое-то подобие жилой площади? Их контакты были бы мне очень кстати, если честно.              — «Подобие жилой площади»? — у него бровь одна вопросительно приподнимается, а после слышится тихое фырканье, напоминающее очень приглушенный смех. — Это ты в сарае даже готова жить, если подобие? Или я как-то не так понимаю твою превосходную формулировку своих запросов?              — Иди ты, — Ханджи раздражённо цокает языком, но сама ухмыляется, ибо построение предложений у неё сейчас действительно хромает, так как страх первоначальный постепенно отступает на задний план, а вот сердце начинает набирать обороты, приводя сердцебиение в невозможный такт.              — Если я не ошибаюсь, то мой друг подыскивает себе соседа по квартире. Они с девушкой живут в одной комнате, а ты могла бы расположиться в другой. Хотя, с твоим извращенным пониманием личного пространства, я сомневаюсь, что ты удержишься от того, чтобы не подсмотреть за…              — Я поняла! — выслушивать чужой каламбур не слишком хочется, однако выбора у неё не остаётся, поэтому приходится согласиться даже на такую мелочь. — Хорошо, дай мне его номер, я позвоню.              — Давай я сделаю это утром, а пока отсидишься у меня.              — У тебя? — удивление в её голосе звучит чересчур открыто, ибо скрыть то никак не получается, да она и не пытается. — Не думала, что ты такой гостеприимный, Ривай.              — Особенно с теми, кто мне в рот заглядывает, желая уличить в чём-то, я полагаю? Папарацци из тебя, конечно, сомнительный, — Аккерман покачивает головой, пока Ханджи распахивает глаза, параллельно с этим заливаясь красным цветом от ощутимого стыда, что кровью приливающей за щеки кусается.              — Ни в чём я не пыталась тебя уличить, просто…              — Следила?              — Да. Хобби у меня такое, знаешь ли.              — Странное, но тебе подходит.              — Это ты меня сейчас оскорбил или комплимент сказал?              — Оскорбил, естественно. До комплиментов ты пока не дотягиваешь.              — У меня резко появилось желание тебя ударить. Это нормальное явление, когда человек находится рядом с тобой?              — Наверное, не знаю. У себя спросить стоит, ты же меня преследуешь, вот и знать должна, а то так не пойдёт. Хреновый из тебя сталкер, если ты даже подобных мелочей обо мне не ведаешь.              — Я знаю о тебе то, что ты сам о себе не знаешь! — внезапно повышает голос она, делая резкий шаг вперёд, чтобы одарить разозленным взглядом своего собеседника, поглядывая на того сверху вниз, потому что может, а ещё потому, что хочет ему сказать о том, насколько у него клятая душа, если виднеются глаза-демоны, призывая играть в гляделки с ними же. Глаза-демоны — явление редкое, но меткое, ибо не каждый человек имеет такую тварь в своём душевном арсенале, а тот собрал целый флеш-рояль, посему может похвастаться вполне, лишний раз намекнув на то, что сам по себе страдает какой-то паранойей преследования, ну или слишком часто находится на виду у плохих людей, занимающихся незаконными вещами.              Стоит ли ей тогда идти с ним? Что если это его план по тому, как избавиться от своего наблюдателя? Всё вполне может быть, но не рисковать Зоэ не может, поэтому соглашается на такую сумасшедшую авантюру.              — Мне сейчас испугаться и напрячься? Или я могу этот бред пропустить мимо ушей? — безразличие на его лице начинает казаться каким-то перманентным явлением, но Зоэ почему-то видит в этом образе непоколебимого человека какую-то уязвимость, однако она совершенно не горит желанием разбираться в чужом дерьме, ибо всё, что от него требуется в данный момент — помощь с поиском места проживания.              — Просто идём уже, я замёрзла, — и это правда, ибо Ханджи обнимает себя руками за плечи, потирая ладонями кашемировую ткань пальто, пытаясь таким незатейливым образом согреть остатки мышц и тех прожилок, что вообще в теле имеются.              Он согласно кивает головой, а после разворачивается на пятках, принимаясь шагать в противоположную сторону от того места, где они сейчас стояли вместе, потому что Зоэ поспешно догоняет его, пользуясь своим превосходством в виде длинных ног, кои достаточно удобно использовать, если необходимо быстро перемещаться пешком. Коль так подумать, то она не чувствует себя расслабленно с этим человеком, да и такие совпадения — не та вещь, в которую ей хочется верить, вот только выбирать не приходится, ибо сейчас необходимо цепляться за любое возможное предложение, что позволит более не жить вместе с той ненормальной старухой, которая из неё уж душу хочет изгнать, так как из себя изгнала весь здравый смысл. Конечно, Ханджи прекрасно понимает, что побег из дома проблему не решит, но находиться там ещё какое-то время — жертву, кою она не готова отдавать за возможность возыметь кров над головой.       Ривай же шагает рядом, но молча, даже слова маломальского не роняет, лишь иногда вынимает телефон и поглядывает на приходящие уведомления, что отображаются на экране блокировки, а после переводит на неё глаза, словно стараясь уличить её в подсматривании, на что Зоэ реагирует моментально — вперяется взглядом куда-то перед собой, не желая выслушивать ещё какие-то оскорбительные предложения о своей зависимости, что сейчас подле неё находится; сердце болезненно сжимается, а в голове — пустота-пустота, так как даже мысли единой не появляется, способной описать всё то безобразие, происходящее за грудной клеткой. Подобный исход событий предугадать тяжело было даже ей, хотя у неё и нет какого-то нелепого дара ясновидения, однако всё равно странно ощущается происходящая картина, потому что хмурый человек рядом — прямо скопление всех тех неправильных эмоций, что вообще могут существовать в душе каждой личности, взывая то ли к желаниям непотребным, то ли к чему-то такому, что становится самой настоящей зависимостью, влияя на сознание.              Почему-то образовавшаяся тишина оказывается для неё слишком тяжелым явлением, посему получается отвлечься лишь на те машины, что иногда проезжают вдоль дороги, привлекая к себе маломальское внимание, да и вынуждая дернуть головой вне собственного желания, чтобы после тяжело вздохнуть и поджать губы, превращая их в тонкую, бледную линию. О чём с ним можно поговорить? Столько следить за человеком, но даже не знать об его интересах или увлечениях; быть может, он был прав, когда сказал о том, что «сталкер» из неё получается действительно сомнительный, так как она даже малейшего понятия не имеет, как необходимо заводить разговор с тем, кто создаёт у неё в голове либо беспорядок, либо вынуждает образоваться вакуумный пузырь, в котором исчезает любая мысль.              — Долго мы идём, — подмечает Ханджи, когда оглядывается по сторонам, совсем не узнавая тот забытый всеми богами район, в котором обитает с самого детства, находя его несколько привлекательным, естественно, из-за образовавшейся там тишины. — Ты же говорил, что живёшь рядом?              — Рядом, да, — Ривай тяжело вздыхает, а после переводит на неё тяжелый взгляд, кой у неё вызывает лишь недоумение, что проявляется в немом вопросе и высоко приподнятых бровях. — Решил тебя завести подальше, а сейчас буду насиловать.              — Очень смешно, Аккерман. Ты в курсе, что у тебя юмор хромает, да? Или это всё такие же попытки оскорбить, которые ты прикрываешь неудачными шутками?              — Да, но мы идём долго лишь потому, что ты чересчур медленно плетёшься.              — Я замёрзла, а ты меня и не подгоняешь, значит, тебя всё устраивает.              — Рад за тебя, но почему меня должно что-то не устраивать? Объяснишь?              — Ну, — она пожимает плечами, подбирая слова, которые смогут помочь ей в том, чтобы наилучшим образом выразить всю глубину своих мыслей. — Ты никуда не торопишься, поэтому позволяешь мне идти медленно, соответственно, ты и не будешь никого подгонять. Однако! — указательный палец приподнимается вверх, привлекая чужое внимание сполна. — У меня к тебе встречный вопрос: когда ты последний раз спал?              — Вчера, — отзывается тот, а после задумчиво хмурит брови, отчего на переносице залегает очаровательная морщинка, которой Зоэ успевает залюбоваться. — Или позавчера. Я не особо помню, потому что много работаю, в основном в ночное время, а это очень сильно дезориентирует. Но тебе-то какая разница?              — Твои мешки под глазами.              — А что с ними не так, позволь узнать?              — Я считаю, что они очаровательны.              — Сарказм?              — Комплимент, — Ханджи растягивает губы в лёгкой улыбке, отчетливо замечая чужое удивление. — Учись делать комплименты, ведь они звучат именно таким образом.              — Ты предлагаешь мне, чтобы я подметил в тебе наиболее отвратительную вещь, озвучил её, а потом сказал, что это комплимент, но никак не недостаток?              — Можем начать с этого, если тебе того хочется.              — Мне хочется только двух вещей: чтобы ты наконец-то закрыла свой рот, а ещё поспать, — вполне грубо отвечает он, вынуждая Зоэ тяжело вздохнуть из-за того, что такого невыносимого человека Земля вообще как-то умудряется носить. При первом их общении, когда она находилась в состоянии аффекта, он ей показался куда очаровательней, нежели сейчас, стоит узнать его немного ближе, чем то позволительно остальным людям, нежелающим даже на шаг к нему приближаться. Нанаба говорила о том, что стоит держаться от него подальше. — Что из этого случится быстрее?              — Что-то, — Ханджи с незатейливой улыбкой на губах пожимает плечами, а затем продолжает шагать следом за ним, думая о том, что и сама не прочь поспать лишние несколько часов, ибо побег в ночи — идея всё-таки не сколько сомнительная, сколько намекающая на то, что с ног девушка будет валиться от усталости и недосыпа, а потом вполне испортит себе правильный распорядок дна, кой и так уже катился коту под хвост, потому что постоянные кошмары с его участием преследовали её перманентным образом, вынуждая просыпаться либо в холодном поту, либо с острым чувством чего-то, чему она не могла сыскать ни одного приличного объяснения.              — Великолепно, — с очевидной раздосадованностью произносит Ривай, заставляя саму девушку прыснуть тихим смехом, но всё-таки продолжать следовать за ним.              Зоэ прекрасно понимает, что может сейчас собственными руками загнать себя в ловушку, откуда выхода уже не будет, но вот только она готова окончательно исчезнуть со всех радаров, нежели вновь возвращаться в то святое — проклятое, — место, откуда из неё уже стальными щипцами, смоченными в святой воде, будут вытаскивать душу, желая распотрошить грудную клетку, лишь бы умудриться выскрести оттуда всё то, что делает её не только человеком, но и живой.       Но стоит покаместь отогнать от себя все отвратительные мысли, что приходят в голову, являясь гостями непрошенными.       Вдох и выдох — залог успешного душевного равновесия.       Она справится, ибо иного выхода попросту не существует.              Перед тем, как оказаться у Ривая дома, они делают одну незапланированную остановку, чтобы сесть на лавочку где-то во дворах, дабы возыметь возможность распробовать купленные недавно сигареты. Ханджи от непривычки кашляет и давиться табачным дымом, кой чересчур сильно царапает ей глотку, побуждая едва ли не к рвотным позывам, а после сжимает легкие в достаточно крепкие тиски, не давая возможности толком раздышаться, пока первоначальный шок не проходит, а последующие затяжки не оказываются куда более удачными. Она уже и не помнит, о чём они беседовали, но ей отчего-то чётко запомнилось предрассветное небо, очищенное от звёзд, от ночных огней Шиганшины, такое светлое-светлое, словно чужие глаза, если бы в них была тяга к жизни, а не сплошная туманная сталь, пробирающая холодом до самых костей, стоит словить на себе этот взгляд.              Он открывает дверь, пропуская её вперед, вынуждая оказаться в относительной темноте, потому что окна в этой квартире завешены какой-то тёмной материей, не позволяющей даже приблизительно определить время суток, которое за окном; но вскоре глаза её режет свет от лампочки, что загорается наверху — ряда небольших лампочек, встроенных аккурат в потолок, — заставляя нахмуриться и быстро-быстро поморгать, чтобы восстановить у себя восприятие реальности, хотя то всё равно даётся с некой натяжкой, ибо в голове мысль не укладывается о том, где ей сейчас приходится быть. Даже в своих самых смелых желаниях или представлениях Ханджи никогда не доходила до того, чтобы оказаться гостьей на квадратных метрах жилплощади этого странного человека, оказавшегося достаточно радушным, хоть внешний вид его наталкивает на диаметрально противоположные выводы и предположения. Она разувается, оставляя свои кеды у входа, а после поджимает пальцы на ногах, чувствуя, что холодный пол немного отдаёт в ступни, вынуждая поежиться, но всё-таки сбросить с себя ту ношу тяжелую, коей является её сумка с вещами. Пальто вешается на крючок настенный, хотя по привычке все её верхние вещи складируются на стульях, однако необходимо проявить уважение по отношению к хозяину столь скромных покоев.              — Диван в полном твоём распоряжении, — Аккерман наклоняется и расстегивает боковые змейки на ботинках, а после наступает себе на задники, чтобы лениво стянуть обувь, оставаясь тоже без неё, но в очаровательных салатовых носках, где изображены какие-то лягушки, привлекшие внимание Ханджи. Почему-то хмурый образ такого человека, как он, совершенно не укладывается с тем, что он может носить подобные носки. Впрочем, не её дело, быть может, чей-то памятный подарок. — Меня не трогай, пока я сам не проснусь. Иначе будешь спать на коврике за дверью. Всё.              — Хорошо. Спокойной ночи?.. — неуверенно спрашивает та, но в ответ получает лишь хлопок дверьми перед носом, что стирает с её лица улыбку. — Хам низкорослый, — цедит сквозь зубы Ханджи, но после отмахивается рукой от чужого недовольства, ибо оно у него существует на каком-то перманентном уровне, а ей глубоко наплевать на то, что у этого человека может происходить в голове, ибо всё, что её может волновать в данный момент — вопрос о том, где можно пожить. Остальное же не имеет никакого смысла, ну, если не брать в учёт ещё и сон, ибо спать хочется прилично, поэтому Зоэ проходит в небольшую гостиную, осматриваясь воровато по сторонам.              Чёрт, она у него в гостях, а сейчас собирается отоспаться на грёбанном диване, который ему и принадлежит. Ухмылка несколько сумасшедшая на губах появляется, а внутри её от сомнительного счастья распирает, однако хочется в ладоши захлопать, словно маленькой девочке, лишь бы выразить всю ту радость, что сейчас внутри неё теплится, готовая освободиться в любой момент, себя миру показать, доказать лишь то, что чувства всё-таки имеются, хотя и неопределённые, возможно, слега иррациональные, но она обязательно с ними справится, когда захочет того. В кресле, что рядом стоит с диваном, виднеются несколько теплых покрывал, одно из коих та намеревается позаимствовать, однако вытянуть нижнее — наиболее пушистое, махровое даже, — не получается так легко, будто что-то придавливает всё это добро, не позволяя потакать своим эгоистичным желаниям.       Зоэ вздыхает тяжело, снимает с шеи мешающий шарфик, откладывая его на подлокотник, а затем начинает разгребать завалы сверху, пока ладонью не натыкается на что-то тёплое и мягкое; фаланги неуверенно нащупывают короткие волосы, а вдоль всего тела у неё мурашки пробегают, пока в голове вырисовываются самые невообразимые домыслы: он убийца, который держит у себя дома чью-то отрубленную голову? Всё-таки маньяк? Она теперь его следующая жертва? Приходится набрать полную грудь воздуха, дабы махом скинуть на пол всё это прикрытие для тёмных дел, а после приоткрыть от удивления, ибо под завалами оказывается…собака. Два глазика-бусинки смотрят на неё достаточно сонно, с каким-то глупым вопросом во взгляде, а Ханджи думает о том, что совершенно не понимает, как могла подумать о том, что этот человек — серийный убийца, кой скрывается от правоохранительных органов. Возможно, ей правда стоит полечить свою голову собаку. Белый с коричневым стаффордширский терьер лениво зевает, при этом кладёт лапу на лапу, показательно намекая ей на то, что мягкую ткань освобождать не будет, а её удел — укрываться теми тряпками, что она с него сняла, прервав восхитительный сон.              — С характером, да? Как и твой хозяин, я полагаю, — девушка вздыхает раздосадовано, смотря на клетчатый плед, но всё-таки поднимает его с пола и кидает на диван, намереваясь уже ложиться спать. — Ты же не откусишь мне ухо, пока я буду спать…как тебя там? Будешь просто пёс, — на вопрос собака лишь облизывается, а затем открывает пасть и начинает шумно дышать, когда как Зоэ угрожает ему указательным пальцем и ложится на диван, снимая с себя очки, которые откладывает в сторону, натягивая после этого плед повыше, пряча под ним даже свой подбородок. — Будь хорошим мальчиком, понял? Всё, спим.              Она думает о том, что не может так просто взять и уснуть, хотя бы по той причине, что находится в чужой квартире, однако дикая эмоциональная перенасыщенность всё-таки сказывается, позволяя не только прикрыть веки, но и провалиться в сон, в котором нет ни одного сновидения, ибо всё, что она может видеть перед собой — пустоту, коя протягивает свои мягкие ладони к ней, желая обнять, поместить в себя, лишь бы возыметь возможность заполнить впоследствии каждую клеточку измученного организма; сквозь сон Ханджи поджимает губы и переворачивается набок, свешивает руку, иногда сжимая и разжимая пальцы, словно пытаясь схватиться за что-то призрачное, чего существовать не может.              Бойся.       Женский голос вынуждает шумно втянуть воздух через нос, а после насупиться, но точно не проснуться окончательно, ибо такого в планах у самой Зоэ нет.       Беги.       Бежать ей не хочется, да и мозг соответствующей команды не даёт, однако ступня всё-таки слегка дергается, намекая на то, что тело-вот и проснётся.       Проснись.       Проснись, милая.       Чьи-то влажные поцелуи остаются на щеках, при этом разят так, будто её с головой окунули в мусорку, отчего Ханжи закашливается и всё-таки приходит в чувство, замечая возле себя какую-то небольшую фигуру, коя затем оказывается всё той же собакой, что решила вылизать ей лицо, устроив утреннее умывание.              — Шутц, хватит, — голос мужской командует животному отойти, пока Зоэ принимает сидячее положение и потирает сонные глаза, прекрасно понимая, что абсолютно не выспалась, а жить эту жизнь всё равно как-то необходимо. — Вставай, у нас время на завтрак, а потом поедем к моим знакомым, чтобы пристроить тебя к ним на шею.              — Ну почему сразу на шею? — с театральным удивлением вопрошает она, параллельно тянется за очками, чтобы нацепить их себе на переносицу и вернуть миру чёткость. Вот и великолепное безразличное лицо перед ней вырисовывается, показывая весь тот отсутствующий спектр эмоций, кой вообще может присутствовать у столь холодного и отстранённого человека. — А что на завтрак?              — Блинчики с вареньем, поднимай задницу уже.              — Блинчики? — подобного ответа она точно не ожидает, посему приходит в какой-то немой восторг, узнав, что этот человек ещё и обладает неким кулинарным благословением. — Мужчина, который умеет готовить, всегда очень желанный и лакомый кусочек для многих женщин.              — Какая радость, — не без сарказма отбивает словесно Ривай, а после отпускает собаку, позволяя ему вновь напасть на Зоэ с приступом нежности, хотя отмахнуться от той достаточно тяжело, ибо весовая категория самой девушки несколько уступает животному.              — Брось ты, нельзя всё время быть таким ужасным и хмурым человеком, который позабыл об эмоциях.              — Мне всё можно, — спокойно отвечает тот, ставя на стол две чашки с чаем, тарелку с блинами и открытую банку с шоколадной пастой.              — С чего вдруг? — Ханджи потягивается, подняв руки над собой, и хрустит шеей, даруя себе кратковременное чувство облегчения. Но отказаться от такого соблазнительного предложения сесть за стол и закинуть хоть что-нибудь в желудок ей совесть — голод, — не позволяет, посему она моментально оказывается на стуле с мягкой обивкой, тут же потянувшись за блинчиком, на поверхность коего намазывает небольшой слой шоколадного лакомства.              — Потому что, ешь уже.              Зоэ пожимает плечами, а затем начинает уплетать вкусный завтрак за обе щеки, думая о том, что давно она не ела в столь благоприятной обстановке, даже если брать в учёт тот факт, что Ривай — далеко не эталон гостеприимности, однако всё равно умудряется организовать неплохую атмосферу, где хочется задержаться на дольше; душу травит невозможность воплотить что-то подобное в жизнь, однако она прекрасно понимает тот факт, что всё ещё находится в этой квартире на птичьих правах, отчего запал прежний теряет, уже и не радуясь вкусному завтраку. Бабка её треклятая всегда варит какую-то вонючую кашу, скорее всего, переваривает овсянку, посему та получается отвратительным куском дерьма, кой толком в глотку не лезет, но сейчас нет желания портить себе хорошие впечатления чем-то негативным. Аккерман молчит, а она находит для себя неплохую возможность для того, чтобы украдкой за ним подсмотреть, взять для себя чуть больше, чем было дозволено до этого, ведь сейчас он находится настолько близко, что можно руку протянуть и коснуться, ощутив кожу наощупь; взгляд глаз карих скользит по заостренным чертам лица мужского, обрисовывает мысленно скулы, подбородок, даже нос прямой — не то, что её гора, — задерживается на губах тонких и бледно-розовых, а после поднимается выше, заглядывая в радужку серую, что к ней обращена в этот самый момент, вынуждая замереть с набитым ртом и глупой улыбкой на лице. Тот бровь вопросительно приподнимает, а Ханджи покачивает головой, мол, ничего криминального не происходит, умудрившись затем отвернуться, чтобы мысленно чертыхнуться на саму себя.       Идиотка, — думается ей, а блин проходит с особым трудом, едва ли не застревая в глотке.              — Спасибо. Ты очень вкусно готовишь, — прерывает молчание девушка, подушечкой большого пальца вытирая уголки рта, избавляясь от крошек и шоколадных пятен, потому что до салфетки ей тянуться максимально лень, а вот вызвать толику отвращения в чужом взгляде — некоторого рода спорт, от коего отказаться будет слишком сложно.              — Это просто блины.              — Не скромничай, Ривай, — она подпирает щеку кулаком, принимаясь допивать свой чай, от которого разит концентрированной терпкостью.              — Иди одевайся, сейчас будем выходить.              — А чай?              — Сплошным глотком.              — Какой. Ты. Скучный.              — Никто тебе не обещал здесь устраивать клоунаду, потому что эта роль уже занята тобой.              — Ещё и грубый.              — Мне всё равно.              — Ни одна девушка на тебя не посмотрит.              — Ни одна? — Ханджи перемыкает, ведь в вопросе его она слышит издевку, которая цепляет за живое, вынуждая её со стуком вернуть чашку на стол, а после поднять на ноги, чтобы направиться в гостиную и забрать оттуда свой шарф, попутно споткнувшись о Шутца, который хочет с ней поиграть. Очевидно, Аккерману нравится бить ниже пояса, чем он и промышляет, возвращая ей брошенное копьё, только предварительно заточив то куда получше, чтобы ранило больнее. Ранило. Возмущению её нет предела, однако в этой ситуации вина лишь одного-единственного человека, кем ей и приходится являться, ибо тяжело свою зависимость самую натуральную в узде удержать, не раскрывать всех карт, не позориться перед другим человеком. — Я звонил своему другу, пока ты спала, — от размышлений отрывает Ривай, появившийся в коридоре, тотчас принявшись надевать на своего пса специальный поводок для прогулки.              — Смею предположить, если мы с тобой куда-то собираемся, то твой друг очень даже не против моей компании, — проговаривает Зоэ, завязывая на шее свой легкий шарфик. — Да?              — Умница. С логикой у тебя проблем не наблюдается, — он поднимает вверх большой палец, показывая, что гордится чужим мыслительным процессом, а Ханджи на это лишь глаза в раздражении подкатывает.              — Однажды я тебя ударю. Запомни эти слова, — грозиться ему — пугать воздух лишними телодвижениями, но не попытаться она не может, поэтому лишь ждёт, когда оденется и её непутевый спутник, зарекомендовавший себя человеком добрым, но с отвратительным характером, от которого пальцы сводят в желании треснуть это равнодушное лицо.              — Конечно.              

***

             Двое его друзей — Фарлан и Изабель, — оказываются самыми невероятными людьми, с которыми ей когда-либо приходилось водить знакомство, потому что они без каких-либо проблем принимают её к себе, позволяя остаться жизнь поначалу без внесения предварительной оплаты, что безусловно для неё является лишь огромным плюсом, потому что сама Зоэ покаместь занимается тем, что находится в поисках работы, посещая несколько собеседований на день, умудряясь при этом абсолютно игнорировать телефонные звонки, ибо абонентом по ту сторону провода является её непутевая бабка, желающая вернуть свою внучку обратно домой.       Ханджи обходится достаточно короткими сообщениями, ведь на большее её просто-напросто не хватает, как бы того не хотелось рассказать о том, что она действительно думает обо всей сложившейся ситуации.              

Хватит меня преследовать.

      Или.       

Я не вернусь к тебе. Забудь обо мне.

             Безусловно, это пугливый поступок — выступить лишь с сообщениями, решив выяснять отношения через текст, но она знает, чем может закончиться своеобразная явка с повинным. Такое уже случалось не единожды, когда та сумасшедшая старуха запирала её в доме, не позволяя даже на улицу выходить, оставляя без возможности посещать пары, зато просила своего чёртового братца о самом прекрасном одолжении, кое заключалось в том, чтобы запихнуть её в машину и отвезти в церковь. В седой голове живёт маниакальное желание, коего стоит опасаться, но Зоэ решает, что впредь не позволит себе унижаться до такой степени. Она смотрит на экран телефона, а после поднимает глаза, сверяясь с картой в самом гаджете, чтобы определить то место, куда ей необходимо податься на собеседование.              — Да твою же мать, — девушка вздыхает тяжело, явно потеряв правильную дорогу, поэтому решает поспрашивать дорогу у местных. Ханджи прячет мобильный в карман пальто и продолжает дорогу, внимательно высматривая лица прохожих, какие кажутся ей наименее подозрительными. — Мистер, простите, можно поинтересоваться, — приходится проявить максимум своего социального общения, чтобы привлечь к себе внимание. — Не подскажите, где находится здесь кафетерий «Роза»? Я что-то не могу его найти…              — Прямо по улице, потом направо, а там до самого конца шагаешь. Оно в подвальном помещении, — мужчина средних лет отрывается от активной переписки в мессенджере, чтобы пальцем ей указать верную дорогу.              — Спасибо, — Ханджи улыбается кратко, а после срывается с одной точки, желая достичь места быстрее, хотя его расположение оставляет желать лучшего, но слабый огонёк надежды на то существует, что это лишь такой ход для создания пущей атмосферы, а не какой-то подпольный бизнес, где людей по органам продают.              Зоэ заворачивает за угол, как ей и сказали, но издает приглушенный звук, ощущая, что по затылку ей прилетает что-то тяжело, заставляя голову начать раскалываться от ужасной боли. В глазах моментально темнеет, угрожая ей возлежанием аккурат на грязном асфальте, посему девушка рукой находит опору в стене рядом, лишь бы не свалиться позорным образом; хочется оглянуть за спину, дабы иметь представление, кто внезапно загорелся желанием погрузить её в состояние бессознательности, но желание жить оказывается сильнее, поэтому Ханджи принимается быстро перебирать ногами, скользя ладонью по кирпичам пыльным. Хочется убежать, однако повторный удар в то же место служит для неё окончательным катализатором потери сознания.              Чёрт.