танцуя с дьяволом

      

— Мы заперты в ловушке наших собственных грёз

и не сможем оттуда выбраться до тех пор,

пока не найдётся тот человек,

кто станет освободителем нашей души.

      Ханджи выдыхает тяжело, когда протягивает руки вперёд и корпусом ложится на небольшую парту, пытаясь при этом кончиками пальцев достать до человека, что сидит впереди, однако получается это достаточно хиленько — короткие ноготки никак не дотягиваются, а посему приходится бросить все попытки, что оказываются несколько тщетными, дабы сложить предплечья вместе и упереться в них своим подбородком. Сонливость утренняя подкрадывается мало-помалу, потому что очередные ночные кошмары не давали ей возможности нормально выспаться, а посему сейчас приходится прикрывать веки, дабы снять очки и потереть глаза закрытые, ловя себя на мысли о том, что иногда хочется всё-таки взглянуть на мир окружающий, только бы нервы себе пощекотать, но тотчас желание это исчезает — последствия сего оставляют желать лучшего, отчего она моментально отказывается от столь отвратительной авантюры во имя собственного же здравомыслия, ибо ей начинает казаться, что в здравом уме у неё не получится дожить и до тридцати лет, ведь события таким образом складываются, что всё клонит только к крайней степени безумия.       Вздох получается достаточно натуженный, поэтому она приподнимается слегка и локтями упирается в край парты, оглядываясь вокруг, умудряясь при этом заприметить то, как преподаватель заходит в их лекционный зал, но никто из студентов толком не обращает внимания, потому что ещё время перерыва, а молодые умы заточены только под то, чтобы ощущать свободу, а не быть пленником скучных занятий по философии, которая толком-то никому и не нужна. Пальцы худые цепляются за широкую тетрадь, чтобы открыть её на случайной странице, пока меж зубов не оказывается колпачок от черной ручки, кой моментально выплевывается на колени, оказываясь впоследствии лежать где-то поодаль, пока сама Ханджи приступает к очередным зарисовкам сомнительных иллюзий, возникающих у неё перед глазами.       «Перед очами или аккурат в голове», — думается ей, но ничего подобного вслух не произносится, потому что даже задумываться о такой вещи не хочется; рисовать на бумаге, выплескивая всю ту чернь из себя — лучшее решения для серьезной проблемы, возникающей у неё на постоянном основании, только почему-то в последнее время всё становится только хуже: кошмары приходят чаще, отчего под глазами из-за бессонницы залегают не просто синяки, но добавляется помятость и морщинки, испещряющие трещинками молодое лицо.              — Господь, — женский голос сбоку заставляет ощутить не только испуг, но и отвращение к одному обращению к Всевышнему, ибо оно заседает пластинкой виниловой — скрипящей донельзя, надоевшей, отравляющей — где-то на периферии сознания, давит на коробку черепную изнутри, вынуждает осечься, чтобы взглянуть туда, откуда идёт источник звука постороннего. — Подруга, ты совсем уже умом тронулась со своими картинками и монстрами?              — А тебе не нравится? Не хотела бы себе такую татуировочку? — спрашивает с улыбкой Ханджи, когда слева от неё тяжело опускается Нанаба, выкладывая на стол учебные принадлежности: пару книг, тетрадь и целый пенал с ручками. Разноцветными ручками. Ладонь тонкая уже начинает тянуться к чужой вещи, чтобы позаимствовать оттуда парочку оттенков, однако шлепок сверху становится причиной обиженного выдоха и томной улыбки, в которую преображаются тонкие губы, подведенные вишневой помадой, которую Зоэ наносит достаточно редко, но всё-таки старается походить на нормального человека. — Нет? Ну и ладно, я же не заставляю.              — Это не на эскизы похоже, Хан, а на какой-то бред человека, болеющего шизофренией. Иногда мне кажется, что у тебя явные проблемы, просто ты отмахиваешься от этого, прикрываясь юмором, — достаточно серьезно произносит девушка, пока Зоэ только кивает, произносит задумчиво «угу-у-у-у-у», образом привычным растягивая букву последнюю, а после прыскает смехом, вынуждая свою приятельницу подкатить глаза и тяжело вздохнуть. — Выглядишь, если честно, как кусок дерьма. Опять не спала?              — Естественно, что нет! Ночь напролет изгоняла демонов, а потом пошла и перекусила с самим Сатаной. Ты так не делаешь? — ирония ядом сочится сквозь губы накрашенные, пока рука неотрывно от бумаги продолжает вырисовывать нечто сомнительное, слабо напоминающее лик человеческий: огромная пасть с неравномерными клыками, что служат зубами, длинные когти, но хуже всего — язвы по всему телу. Нанаба морщится, иногда поглядывая в сторону, покаместь Зоэ даже не думает отрываться. Процесс рисования захватывает с головой, вынуждая погружаться целиком и полностью, чтобы не просто насладиться этим, а проделать самую правильную вещь — психологическую разгрузку, ибо взглянуть своему страху в лицо достаточно сложно, даже с тем учётом, что он нарисованный. — Я…просто не могла уснуть из-за кошмара, вот и всё, — в какой-то момент произносит она, выдыхает и кладёт чёрную ручку на страницу, что от нажима по краям даже загнулась несильно, приподняв концы страницы вверх. — Не более, но и не менее. Снотворное не помогает, я пыталась.              — Может, ещё раз наведаешься к доктору? Ты говорила, что выписываемые таблетки тебе помогают, так почему бы не попробовать вновь?              Если бы они хоть когда-нибудь помогли, то проблем было бы куда меньше.       Но вряд ли её подруга должна знать об этой вещи, ибо выслушивать нравоучения о том, что она сама прекрасно знает — та ещё бесполезная трата времени.              — Хорошо, как будет возможность, я постараюсь сходить… — Ханджи поджимает губы, прикусывая щеку изнутри, но до тех пор, пока боль не становится слишком сильной, а полость ротовую наполняет привкус металлический, слегка солоноватый, так и говорящий о том, что слюна сейчас окрасилась оттенком кровавым, но та не сплевывается, а проглатывается, посему рецепторы вкусовые отчетливо ловят солоноватость характерную. — Не переживай за меня.              — За тебя тяжело не переживать, Зоэ, ведь вечно ты попадаешь в какие-то передряги, — девушка рядом улыбается кратко, но заражает настроением позитивным, отчего та сдержаться не может и тоже улыбается, пока вся аудитория не собирается целиком, образовывая атмосферу такую, что больше располагает ко сну, нежели к обучению.              Ханджи кривит лицо, показывая приятельнице язык, пока открывает тетрадь на нужной страничке, а после подпирает кулаком подбородок и кратко вздыхает, покаместь её взгляд не обращается к входным дверям, чтобы замереть там, задерживаясь на единственной точке, что начинает передвигаться, привлекая к себе намного больше внимания, чем стоило бы обращать, отчего она даже в спине выпрямляется, несколько хмуря брови. Казалось бы, что все вокруг являются самыми обыкновенными людьми с разной энергетикой, кою вполне легко ощутить, если хорошо сосредоточиться, но здесь ситуация иная — от человека за версту веет сплошным мраком, коего ещё поискать стоило бы, ведь такой негатив доселе ей никогда не встречался, а сейчас является неким ноу-хау, коим невозможно не заинтересоваться; языком влажным она по губам проводит, чувствуя привкус помады, когда неотрывно наблюдает за тем, кто проходит чуть поодаль, чтобы подняться выше и занять самую дальнюю линию парт, спрятавшись от посторонних глаз. Сдаётся ей, что у неё одной такая реакция нездоровая, ибо никто даже глаз не поднял, в отличии от неё, кто оборачивается за спину, прохрустев тихо позвонком, лишь бы позволить себе посмотреть немного подольше.       Она встречается с чужим взглядом — серым, холодным, едким, посему её пробирает изнутри, словно тысяча обледеневших игл одномоментно находят самый главный нерв внутри, только бы соприкоснуться с ним. «Красивые глаза», — думает та, когда улыбается другому человеку, кой снимает капюшон с головы, показывая своим смоляные волосы, кажущиеся чересчур черными, но прекрасно оттеняющими такие выразительные глаза. Странная человеческая привлекательность, которая отталкивает, но для неё кажется чем-то манящим, да таким, на что вполне можно клюнуть, если очень того захотеть.              — Хватит на него пялиться, Ханджи, — соседка её замечает эти переглядывания, посему в щиколотку прилетает удар, что сказывается некоторой болью, но оторопь всё-таки исчезает, возвращая ту в реальность, где проморгаться — хорошее решение, а там и отвернуться, не скрывая улыбки мечтательной, засевшей на губах чем-то таким, от чего никуда убежать нельзя, как и деться. — Беду на себя накличешь только.              — Кто это такой? — спрашивает она, прокручивая в пальцах ручку черную, даже не замечая, что кончик пачкает чернилами мрачными её подушечки. — Не видела его раньше.              — Ну, если бы ты посещала философию чаще, то увидела бы этого парня пораньше, но оно тебе незачем. Дурная слава о нём ходит, поэтому даже не думай к нему соваться. Я тебя знаю из-за этой дурацкой мании пытаться подружиться даже с кучкой дерьма, а он — та ещё навозная куча. Не лезь к нему, — предупреждающим тоном отзывается Нанаба, но Зоэ даже слушать не пытается, вспоминая невероятный оттенок глаз, который способен холодом коснуться самой души, а ещё ту мрачную ауру, что сгустком чёрным ощущается, будто вот-вот и ей удастся коснуться столь прекрасной, даже неизведанной вещи. — Ты меня слушаешь?              — Естественно, — отзывается Ханджи. — Как зовут эту очаровательную навозную кучу?              — Ривай, если не ошибаюсь.              — Ривай, значит, — она смакует имя, разбавляя буквами и созвучиями незнакомыми привкус крови во рту, пока не понимает, что на вкус оно ощущается очень даже соблазнительно, ведь та собой бы не была, коли её не тянуло бы к вещам неординарным, да таким, как этот человек, что сидит где-то позади. Зоэ, не в силах взять себя в руки, вновь оглядывается за спину, только бы насытить внутреннюю жажду тем, что ещё немного посмотреть на странного незнакомца, который привлекает её в том плане, что его сущность достаточно любопытно изучить с научной точки зрения.              Зрение.              Эта идея — безумная, провокационная, ненормальная — возникает моментально, стоит подумать о чём-то не слишком правильном, да таком, что противоречит всем её догмам и выстроенным постулатам, потому что прямо сейчас хочется снять очки, лишь бы мочь пощекотать себе нервы максимально неправильной вещью, требуемой на каком-то подсознательном, но неправильным донельзя, уровне. Ханджи опять прикусывает щеку, бередит ранку свежую, когда взгляда заинтересованного не отрывает, а пальцами хватается за дужку, приподнимая ту несколько повыше, лишь бы стекло более не заслоняло глазное яблоко, позволяя пространству окружающему расплыться в неясности, но всего-навсего на несколько секунд, ведь черные краски сгущаются вокруг той фигуры, ради которой эксперимент и проводится; она отчетливо ощущает, как серный запах бьёт по обонянию, ибо слышится тот отовсюду, пока глаза неотрывно наблюдают за тем, как человек незнакомый собирает в себе жгучую смесь инфернального оттенка, превращаясь в самого ужасного монстра, которого ей вообще когда-либо приходилось лицезреть. Дрожь по телу проходится моментально, за шею хватаются незримые костлявые руки, напоминающие о том, что про демонов забывать нельзя, ведь они всегда рядом с ней. Крик в глотке застревает, не находит возможности вырваться, пока Ривай становится максимально неясным силуэтом, состоящим из множества светло-серых глаз, внимательно смотрящих на неё в ответ, а после вытекающими из глазниц, оставляя после себя кровавые разводы, да улыбку широкую, образовавшуюся посередине этого неясного существа, кой был ещё минуту назад хмурым парнем.              — Поиграем в гляделки? — спрашивает незнакомый писклявый голос, когда Ханджи начинает обнаруживать выкатившиеся глаза подле себя, включая и тот момент, что они у неё на брюках находятся, пачкают пятнами темно-красными ткань оливкового цвета. Подорвавшись с места и оставив очки на деревянной поверхности чего-то, она начинает струшивать с себя эту мерзость, что продолжает подкатываться всё ближе и ближе, весело зазывая её взирать друг на друга, пока эта дрянь не проникнет внутри неё, осев там уже с концами. — Поиграем-поиграем-поиграем? Ну, давай поиграем? ДАВАЙ ПОИГРАЕМ, ХАНДЖИ!              — Нет! — громко отзывается Зоэ, решая, что это безумие необходимо прекращать, ибо таким образом можно и с ума сойти, посему ладонь нашаривает рядом совсем очки, что нервными движениями оседают на переносице, когда весь окружающий мир мгновенно приходит в норму. За клеткой грудной всё ещё ощущается волнение, как и то, что дышать намного тяжелее, чем было до этого, та руки у неё немного трясутся, выдавая с головой всё то напряжение внутреннее, от которого никуда не деться и не убежать, ибо вся эта проблема — сугубо её личная, да такая, что паразитом самым настоящим в глубинах сознания сидит, даже не собираясь исчезать, будто нарочито желая довести человека до крайнего состояния сплошного отчаяния.       Это действительно была плохая идея, хотя и сейчас она не лучше.       Ханджи пальцами касается лба, спутанными движениями убирая влажную челку, что прилипла к бледной коже, которая обычно может похвастаться несколько смугловатым оттенком, а после принимается крутить головой по сторонам, быстро-быстро при этом моргая, ведь все глаза других людей, сидящих в аудитории, в данную секунду устремлены аккурат к ней, став причиной очевидного и стыдливого румянца, появившегося на щеках в единую долю секунды; провалиться бы под землю, только не стоять здесь и не позориться, но сделать шаг — уже задача невыполнимая, ибо её ноги какого-то чёрта подошвой ботинок прилипли аккурат к деревянному покрытию пола, не давая возможности прекратить быть объектом дальнейших обсуждений или каких-либо насмешек, на которые ей всегда было, есть, да и будет, отчаянно и тысячекратно наплевать. «Шевелись, твою мать», — думает она, набирая полную грудь воздуха, словно собирается сделать внезапный рывок, что и происходит впоследствии, когда ладонь её тянется к лямке рюкзака, подхватывая тот наскоро, дабы сама девушка смогла молниеносным образом выйти из просторной аудитории, заполненной гробовой тишиной и напряженной атмосферой. Оглядываться за спину не хочется, как и реагировать на окрик преподавателя, кой наконец-то просыпается ото сна или удивления, вынуждая её вздрогнуть, а после покачать головой, принявшись потирать зудящую на шее кожу, пошкрябывая ту короткими ноготками, под которыми забиваются отмершие частички эпидермиса.       Пустынные коридоры оказываются очень кстати, потому что ногами она перебирает достаточно быстро, стараясь скрыться от всей этой ситуации, как и от своих дерьмовых мыслей, нервирующих до тремора на кончиках пальцев. Дверь в уборную открывается резко, ручкой металлической ударяясь о стену, с коей даже засохшая и отслоившаяся краска отлетает, намекая на то, что пора бы сбавить обороты, вот только Ханджи даже не думает об этом, когда останавливается подле умывальника, руками упираясь в края, дабы нависнуть и открыть рот, продолжая глубоко дышать, будто доселе отбегала несколько сотен километров без единой передышки или остановки. Холодная вода не очень помогает прийти в чувство, но она не сдаётся, продолжая плескать себе в лицо прозрачную жидкость с резким запахом хлорки, сняв и положив очки на второй умывальник рядом. Волосинки на лбу неприятно тяжелеют от впитываемой влаги, когда сдерживаемые слезы всё-таки срываются с тонких ресниц, мешаясь с каплями воды на щеках, превращаясь во что-то неясное, запутанное, аккурат такое же, как и у неё в голове. Силы внезапно покидают её, заставляя рукой зацепиться за потресканный белый кафель, а после медленно осесть на колени, поджав ноги под зад, чтобы второй ладонью упереться в грязный и омерзительный пол. Запах, стоящий в уборной, абсолютно несносный и вызывающий только рвотные порывы, посему ей приходится прислонить губы к предплечью руки, чтобы не выпустить наружу весь свой завтрак, съеденный перед первой парой в местном кафетерии. Зоэ прекрасно понимает, что ничего хорошего ожидать не стоит от руководства учебного заведения, ведь то, что она выкинула минутами раннее — невообразимый поступок, требующий какого-то невозможной снисходительности, чтобы быть прощённой просто так. Впрочем, она готова даже оставаться после занятий, помогая в лабораториях, ходить на все нужные и ненужные факультативы, лишь бы не обнаружить себя одним прекрасным утром в списках людей, коих готовят к отчислению. Вряд ли можно сказать, что она заслуживает подобного отношения со стороны судьбы, однако ничего более хорошего та ей обещать не может, посему та вынужден смириться с тем, что происходит не только с ней, но и вокруг неё, когда собственное сумасшествие достигает столь невообразимых размеров, что даже жить не хочется; покончить жизнь самоубийством — не самое лучше решение лишь по той простой причине, что кошмары, кои можно спрятать за линзами диоптрий, будут преследовать её на постоянном основании, оказывая приличное давление на черепную коробку, покаместь её грешную душу будут раздирать на сотни мелких частичек.       Подушечки пальцев дрожащих касаются уголков глаз, вытирая капельки слез, что уже успели появиться на нижнем веке, намереваясь упасть, а Ханджи судорожно вздыхает, воздухом не самой первой свежести легкие наполняет, в очередной раз стараясь не впасть в истерику, ибо тогда придётся ехать прямиком в психиатрическую лечебницу, где её никто не станет слушать, а просто-напросто напичкают транквилизаторами, превратив в какую-то наркоманку или овощ бесполезный, лишь бы не возиться со столь проблемной девкой; вряд ли хоть кто-нибудь поверит ей в то, что она может видеть нечто скрытое от глаз обыкновенных людей, не обремененных столь угнетающей ношей и даже не подозревающих, что кому-то приходится отдуваться за чужие грехи, преследующие её таким странным образом. Признаться честно — она давным-давно привыкла к подобному исходу событий, когда может доверить свои секреты только самой себе, потому что другому человеку даже объяснить будет трудно, что она может лицезреть, когда зрение расплывается до состояния конечного, обрисовывая угловатые человеческие фигуры во что-то тёмное, голодное, требующее к себе огромное количество внимания. В таком сплошном и безумном одиночестве имеется своя прелесть, ибо никто не станет осуждать её сумасшествие, но никто не окажется рядом в такой кризисный момент, когда становится страшно-страшно, а ком в горле уже не проталкивается, просто-напросто застревает костью рыбной — даже больше — и не позволяет сделать вдох; пальцы её сжимаются на рубашке, оттягивают ткань подальше, а после бьют по грудной клетке, повторяя эту манипуляцию снова, и снова, и снова, и снова...       — Эй! — чья-то крепкая рука хватает худое плечо, чтобы встряхнуть женское тело, будто оно весит целое ничего. Приходится прилично так от этого испугаться, потому что она не ожидает здесь кого-либо увидеть, помимо истерики невозможной, что глушит слишком сильно, отчего хочется закричать истошно, лишь бы наконец-то избавиться от этих ощущений, раздирающих её изнутри; страх продолжает клокотать, не успокаивается, не даёт возможности расцепить пальцы, и отпустить ткань измятую напрочь, ведь мнимое ощущение того, что можно удержаться хотя бы за что-то, не позволяет окончательно кануть во всей этой неразберихе, когда реальность столь отвратительно мешается с миром из наиболее жутких кошмаров, закрадываясь аккурат в подкорку мозга. — Ты меня слышишь? — голос спрашивает грубо, трясти продолжает с помощью крепкой руки, вцепившейся ей в плечо, пока Зоэ прекрасно справляется с ролью тряпичной куклы, ведь внимательно смотрит на пол, боясь поднять взгляд вверх, ибо сгустки чего-то чёрного уже проявляют себя во всей красе, служа напоминанием о том, от чего она только что пыталась убежать, да и от чего ей не скрыться, как бы того не хотелось.       — Очки, — речевой аппарат, оказывается, в данную секунду справляется крайне плохо, посему голос дрожит прилично, указывает на то, что ей есть чего бояться, так и от чего бежать, стараясь более не видеть всего того, что лежит на поверхности, едва диоптрии прекращают работать тем самым надежным прикрытием.       — Чего?       — Очки! Дай мне ебанные очки! — девушка внезапно срывается на крик, зажмуриваясь до белых пятен перед веками прикрытыми, что взрываться начинают от того, насколько сильным может быть внутричерепное давление. Но вскоре мир вновь приобретает краски, ведь в ладонь ей грубо всучивают прямоугольную оправу неизменного аксессуара, кой впоследствии оказывается на её кривоватой переносице, позволяя прекратить начавшийся недавно кошмар, да и обратить внимание на человека, кой прекращает сжимать ей плечо, что побаливает несколько из-за приложенных усилий. — Чёрт... — выговаривает та с придыханием, когда задницей елозит по полу, стараясь отодвинуться подальше от него. — Это ты.       — Удивительная проницательность, — ирония ядом срывается с языка, когда Ривай протягивает ей руку, помогая подняться на ноги, на что Ханджи с некоторой благодарностью принимает столь щедрый жест от человека, кой её и ввел в столь отвратительное состояние, хотя его вины в том точно нет. — У тебя часто психозы такие случаются или сегодня звёзды по-особенному сошлись? — руки его прячутся в карманах тёмных джинсов, пока лицо беспристрастное остаётся всё таким же, даже на йоту не поменявшись.       — По-разному, — она делает глубокий вдох и нервно вытирает вспотевшие ладошки о брюки, опуская стыдливо глаза. «Твою мать, Зоэ, ты в полном дерьме. Постарайся хотя бы не вести себя так, словно ты свалилась с Луны...» — размышляет та, когда улыбкой прикрывается натянутой, точно зная, что такой ход всегда помогает уйти от проблем, лишь бы у других людей не возникло несколько лишних вопросов. — Не стоит заострять на это внимание, однако...это же дамская уборная, что ты тогда здесь делаешь?       — Я думал о том, что у тебя может начаться эпилепсия или что-то около того, — равнодушно пожимает тот плечами, даже не думая меняться в лице, всё ещё вызывая в неё диссонанс между намерениями и той святой отчужденностью, что скрывается за плотным слоем истинного безразличия. — Сомневаюсь, что тебя прельщала бы перспектива сдохнуть, захлебнувшись собственной блевотой, а при этом ещё обоср...       — Заткнись! — Ханджи шипеть начинает, пока губы кривит в отвращении, а после резко хватается за голову, застонав от резкого укола боли, сказывающегося где-то в височной доле; позывы к тошноте продолжают существовать перманентным образом, посему ладонь накрывает рот, служа нелепой преградой к тому, чтобы не извергнуть всё содержимое желудка. Безусловно, будет несколько стыдно опозориться перед ним таким нелепым образом, хотя ещё больше некуда, если она и так на всю аудиторию решила заорать что-то, а после выскочить, явно находясь не в себе. — Не хочу ничего слышать, особенно подобную мерзость.       — Можешь не строить из себя неженку, ты не похожа на жеманную дамочку в беде, — резонно отвечает Ривай, вызывая в карем оттенке сплошное недопонимание. — Что?       — А ты не дотягиваешь до принца на белом коне, — парирует она, акцентируя внимание на их заметной разнице в росте. Интересно, в свои восемнадцать он мечтает о том, чтобы вырасти хотя бы на несколько сантиметров? Или генетика оказалась беспощадной сукой, отчего решила унизить его столь жестоким образом? От собственных каламбуров в голове Ханджи тихим смехом прыскает, что и становится очевидным недовольством в серых глазах напротив, кои до сих пор пугают одним своим видом из-за тех страшных видений.       — Очень остроумно, — голос у него становится более колючим, но Зоэ на то никак не реагирует, только плечами пожимает, мол, без глупого клоунства ей никуда не деться. — Ладно, если с тобой всё хорошо, то помой хотя бы руки и не лезь ними больше себе в рот, конечно, если не хоч...       — Я поняла! — прерывая очередную порцию занудства и отвратительных сказаний от этого человека, ведь вновь ощущать подкатывающую тошноту не слишком-то и хочется, она выдыхает раздраженно, а затем отворачивается к раковине, чтобы последовать чужому совету. — Эй, — она внезапно осекается, когда голос её прерывается журчащей водой, — спасибо, Ривай, ну, за...       — Ага, — договорить парень не дал, перетягивая возможность обрывать чужие реплики на себя, дабы после скрыться молчаливой фигурой за тяжелой дверью, где петли всё ещё продолжают поскрипывать, наполняя какофонию звуков очередным ужасом, что разрезает слух на граненные части.       Ханджи ещё некоторое время стоит молчаливым каменным изваянием, явно не слишком понимая, как реагировать на такой странный исход событий, пока пальцы её обжигает холодное прикосновение воды, ведь горячей у них просто-напросто не имеется, поэтому подушечки покалывать неприятно начинают, отрезвляя сознание, пускай и не до конца; в ней до си пор плещется какое-то сомнение касаемо случившегося, будто всё это — плод её воспаленного воображения, однако вряд ли она способна на столь странные вещи, за исключением возможности наблюдать за истинными лицами людей. Нанаба сказала ей о том, чтобы не связываться с этим человеком, ведь о нём дурная слава ходит, да только её начинают сомнения брать отчего-то, не позволяющие принять такую истину ложную. Нет, верить в этот бред она не хочет, поэтому думает о том, что обязана взять и разузнать этого человека получше, лишь бы убедиться в том, что всеобщее мнение о нём — то ещё обманчивое дерьмо.

***

      Поверхность пластмассового стаканчика неприятно обжигает подушечки пальцев, но лишь из-за того, что в нём содержится горячий кофе, от которого исходит достаточно приятный аромат, нежно касающийся слизистых носа, уж точно не вызывая никаких рвотных рефлексов, пока Ханджи ставит сам стаканчик на скамью рядом с собой, а после принимается искать необходимую жестяную флягу по всей своей сумке, где чёрт ногу сломит, но перед этим вряд ли вообще полезет в столь потерянное место; ногти короткие наконец-то нащупывают что-то твердое, что скрести оказывается приятно, ибо едва откручивается крышечка овальная, как в душистый кофе добавляется достаточно резкий коньячный напиток, превращая самый обыкновенный вкус во что-то более приятное, более горячительное, ну и поднимающее настроение, естественно. Злоупотреблять подобным дерьмом ей не хочется, но какая бы у неё не была умом тронутая бабка, проводящая над ней самые настоящие обряды экзорцизма, однако спиртную коллекцию та имеет просто-напросто невероятную, отчего выцедить оттуда что-то раз в несколько дней — святое святых, хоть и кража, коль так подумать. От иронии девушка себе под нос прыскает, но внимания на то не обращает, когда вновь подносит к губам пластиковую посудину, чтобы сделать глоток уже чего-то более вкусного, покаместь в поле её максимально хренового зрения не попадает один очень мрачный и знакомый силуэт, вынуждающий остановиться, лишь бы протолкнуть вниз по глотке тяжелый ком.       Он не даёт ей спокойно спать по ночам.       Зоэ не хочет считать себя помешанной на каком-то конкретном человеке, но после того происшествия несколько дней назад — она всё-таки теряет свою голову, когда в каждую свободную минуту думает о том, кто зачем-то пошёл за ней, зачем-то поинтересовался самочувствием, даже без ведомой на то причины. Безусловно, в его черепную коробку никоим образом не залезть, да и не хочется (если только немного), но вот Ханджи совершенно не понимает того поступка неясного, от этого и ломает себе мозг, даже не думая сдаваться так просто, пока толком не доберется до истины. Тело её не слушается, потому что в какой-то момент оно поднимается с места насиженного, вынуждая пальцами подхватить сумку и накинуть ремешок на плечо, а ноги длинные быстро-быстро перебирают, приближая её всё ближе и ближе к тому, кто вызывает такую странную бурю эмоций внутри; орган жизненно важный где-то аккурат в глотке пульсировать принимается, кровью обделяет организм, отчего в руках тотчас прохлада ощущается из-за влажности естественной, когда человек волноваться начинает, принимаясь при этом потеть.       — Ривай! — она выкрикивает настолько внезапно, что сама этого пугается, пока молодой человек впереди останавливается и голову оборачивает в сторону, бросая взгляд вопросительный за спину. — Подожди-подожди! — Ханджи подходит к нему, сокращая между ними ту дистанцию имеющуюся, только при этом дышать чаще начинает, когда одышка появляется, говоря о том, что физические нагрузки — не её сильная сторона. — Привет.       — Ты серьёзно подошла ко мне, чтобы просто сказать «привет»? — вопрос ироничный в воздухе повисает, словно меч Дамоклов, а Зоэ губы в улыбке нервной растягивает, сильнее в пальцах сжимая стаканчик, о коем вспоминает достаточно внезапно, ведь прислоняет его к губам, между делом кивая головой и тянет «угу», отчего глаза серые лишь расширяется в некотором оттенке искреннего удивления. — Я сделаю вид, что не слышал этого. Что ты хочешь? Потому что я немного тороплюсь.       — А куда ты идешь? — вопрошает та, совершенно позабыв о том, что вот так нагло любопытствовать — моветон.       — Не твоего кривого носа дело, очкастая, — Аккерман поджимает губы недовольно и на часы поглядывает, а после поправляет ремешок рюкзака, который намеревается сползти вниз по ткани красной клетчатой рубашки, что смотрится на таком мрачном человеке слишком вычурно, но всё-таки неплохо. — Эй! — щелчок у неё перед глазами приводит в чувство, ибо Ханджи даже не замечает того, как начинает пристально смотреть на засученные до локтей рукава, под коими, оказывается, тоже скрывается бледная кожа с вкраплениями проступающих вен, что красиво оплетают предплечья.       — Ой, — она горло прочищает и пару-тройку раз глазами быстро моргает, дабы возыметь возможность взгляд свой сфокусировать на человеке напротив, которого с головы до пят пожирает нетерпение. — Я хотела спросить одну вещь.       — Ну?       — Почему ты вчера пошёл за мной в уборную? Мы ведь даже не знакомы толком были, а ты...       — Ничего личного, не надумывай себе лишнего бреда.       — Лишнего бреда?       — Слушай, Ханджи, да? — Ривай вздыхает тяжело и вновь взгляд на часы бросает, а после кончиком языка проходится вдоль кожицы на губах пересохших, что не скрывается от взора женского. Красиво. Притягательно. Заманчиво. — У меня в жизни позиция простая: я обычно людям помогаю, потому что вряд ли кто-то другой захочет это сделать, понимаешь? Всем бесконечно на тебя плевать.       — А тебе нет? — прерывает его Зоэ, чувствуя, к чему ведёт этот разговор. Он обязательно разобьёт ей сердце. Без ёбанных сомнений.       — Мне больше всех начхать, просто я подумал, что ты схватила белку из-за передоза от какой-то дури, а видеть потом твоё мертвое тело, когда ты сдохла от того, что захлебнулась блевотой — сомнительное удовольствие. Не обессудь, но я не любитель подобного, вот и всё. Не ищи подводных камней там, где их нет.       — Вот как, — за клеткой грудной у неё все на части мелкие разлетается в долю секунды, пока душа куда-то в пятки опускается, оседает там, позволяя безысходности занять своё место почётное. — Ясно.       — Надеюсь, на этом твои странные и внезапные допросы заканчиваются?       — Да, — взгляд глаз карих опускается вниз, мешается с оттенком кофейным, откуда отчётливо несёт алкоголем подлитым, призывая к тому, чтобы собственный проигрыш сегодня залить неимоверным количеством алкоголя, только бы не ощущать всех тех эмоций, кои раздирают её изнутри, словно ножами наточенными, превращая всё живое в сплошной фарш. — На этом всё.       — Вот и хорошо.       Он разворачивается и уходит, пока Ханджи ещё стоит несколько недолгих секунд, порывается следом пойти, а после понимает простую истину: ему ведь действительно тысячекратно наплевать на неё; это она что-то придумала сама себе, осмелилась предположить, что вообще может быть интересна человеку, с которым никогда толком и не общалась, а обстоятельства, что свели их — странные и неразумные, ведь вряд ли у неё хватит смелости рассказать тому об увиденном. Да и вспоминать лишний раз все те картины отвратительные тоже не хочется, ибо они до сих пор в кошмарах её преследуют, предлагаю поиграть в те самые гляделки, от коих у неё собственные белки расплавятся, превратятся в нечто жидкое и вытекут из глазниц, оставляя пространство чёрное.       Аккерман скрывается за поворотом ближайшего здания, когда как сама девушка понимает, что по всем фронтам опаздывает на занятия, отчего губы в грустной улыбке растягивает, отчаянно стараясь соответствовать тому образу весёлому, кой старательно для себя создала, лишь бы никто и ничего не смог заподозрить в ней, а особенно — той помешанности на том, чтобы на людей не смотреть. Ривай огромное — маленькое, — исключение из правил, но на такой каламбур та лишь хихикает и головой покачивает, вновь прислоняя к губам стаканчик.       Пора привыкнуть к постоянному чувству раздосадованности, что на постоянном основании существует у неё в жизни, отравляя каждый день её жалкого существования. Она с этим смирится. Обязательно смирится, однако всё же не откажется от своего замысла, кой в том заключается, чтобы привлечь к себе внимание самого незаинтересованного человека.       И она этого добьется.