Одуванчики и васильки

— Леоне, я должен признаться тебе… — Это связано с твоими кошмарами? — На самом деле… это один и то же сон. Каждую ночь. Я умираю. Но Бруно умолчал кое что, скрыл от хранителя озера, на котором провёл, казалось, целую вечность. И провёл бы ещё одну. Он не сказал, что умирает не один каждую ночь. Не сказал, что его сердце перестаёт прогонять кровь по телу, когда ему под ноги осыпается окровавленная чешуя.

***

Леоне был мрачен последние несколько дней. Будучи хранителем чего-то святого, он прекрасно знал, что просто так небо не посылает одни и те же сны. Даже он однажды видел по ночам обещанное солнце и надежду, фыркал и отгонял болезненную иллюзию ледяной водой. По ночам он захлёбывался слезами, а его жабры кровоточили, обращая озёрную гладь холодным рубином в тончайшем футляре льда. Пока он не встретил Бруно. Второго человека, что смог согреть его мёртвое сердце. Надежда была слишком опасной, он помнил это с прошлого раза. Но свет, что он видел в глазах цвета вечернего, летнего неба, был слишком тёплым, он прокрался в душу Леоне и золотыми нитями сшил кусочки разбитого сердца вместе. Хранитель не хотел страдать снова. Лучше он погибнет, нежели обратится озёрным чудовищем: безобразным, без сознания и чувств, утратившим и без того чужую человечность, влекомым одной лишь жаждой чужих страданий. Он стал бы карой для затерявшихся душ в лесу. А водоём — кладбищем для разодранных тел. Кости бы возвышались могильными крестами, а на чужих зубах он вычерчивал бы цифры — считал смерти. Леоне знал, что именно эта участь его ожидает. Знал с самого начала, как посмотрел в отражение собственных глаз: тусклых, цвета болезни и мора. Однако Бруно говорил, что в глазах Аббаккио расцветают одуванчики с васильками. В ушах зазвенело от уродливого, хриплого смеха. Голос точно не принадлежал сирене, скорее в нём пробуждалось то чудовище рубиновых вод и берега, что засыпан прахом мертвецов, а не золотом песка. — Здравствуй, Леоне Аббаккио. Он не хотел оборачиваться, не хотел видеть своей кончины, но холодное прикосновение вынудило его опустить голову и увидеть, как вокруг талии зазмеилось тёмное щупальце, впитавшее в себя последние лучи заката и от того отливающее кровавым пурпуром. Леоне приблизился к зеркалу, выпиленному из нежнейшего белого цвета перламутра. На мгновение в голове прошуршала, точно вуаль волны, мысль, что в этом зеркале он постоянно замечал чужой взгляд, но она тут же лопнула, растворилась в отчаянии, будто последний глоток воздуха утопающего, которого тянуло на дно собственное сознание. — Помнишь меня? — другое щупальце скользнуло по груди серены, оплело его шею в несколько колец, и острым концом подхватило за подбородок, подняло голову Леоне и заставило его встретится с ядовитым взглядом в отражении. Точно, тот наблюдал за ним всегда. Хранитель отвечать не стал, он показательно нахмурился, почти что шипя от давления щупалец, и грозно оскалился. Не то чтобы он был враждебен к демону в отражении, но доверия тот явно не вызывал. Когда же наглое щупальце коснулось фиолетовых, будто бы мёртвых, губ, надавило требовательно, дабы протолкнуться глубже, Леоне зарычал и укусил скользкую плоть. — Что нужно? — буркнул он, метнув полный обиды, скрытой за раздражением, взгляд в сторону. Он нехотя провёл языком по холодной, будто сталь рыцарских доспех, плоти. Аббаккио не имел права противиться или идти против кого-то, кто был выше. Как и не имел права говорить о нём, о его существовании и покровительстве над миром мёртвых, куда он и отправлял покаянных смертников. — Не будь так груб, — вкрадчиво шептал демон, щуря две Луны глаз. Он сдавил щупальцами талию хранителя, заставил того изогнуться, скорчиться от боли и вытерпеть. — Однако и я церемониться не намерен. Леоне краем глаз заметил, что губы владыки тьмы дрогнули презрением. Что-то грядёт. И в этом чём-то Аббаккио был всего лишь пешкой. Всего лишь палачом. — Ты же в курсе, — он склонил голову набок, однако всё его лицо было скрыто тенью и уродливо торчащими, будто осыпающимися могильной землёй, ветвями, на которых грелись и спали смольные змеи. — Что Буччелатти видит вещие сны? И в них, — предвкушающая усмешка. — Вы оба погибаете. Молчание. — В курсе. — искушающе протянул демон, и без чужих слов прекрасно зная ответы. — А знаешь, кто способен помочь? — нечто похожее на губы, окровавленное и покрытое серебряной паутиной, растянулось в хищной ухмылке, больше походящей на оскал. Сжимая щупальцами подбородок сирены, владыка потустороннего мира продолжил: — К вам придет мальчишка, рыцарь. Он уговорит Бруно примкнуть к нему. — демон посмотрел в глаза хранителя исподлобья, с презрением и угрозой в прищуре формы полумесяца. — Ты не сможешь остаться в стороне, потому что пойдешь за своим возлюбленным куда угодно. Хоть на смерть. Хранитель смотрел вперёд, хоть и не видел больше ничего. Правда ослепила его. Он молчал, лишь изредка хрипя и кашляя, от того что во рту хозяйствовало чужое щупальце, и слушал. — Бруно согласится на зов рыцаря. Ты же знаешь, ему ведь не угодно правление короля. Я прав? — благородные змеи, что до этого момента скучали, встрепенулись, точно чёрные вороны в сожжённом замертво лесу, зашипели в унисон своему покровителю, в чьих глазах отразилась кровь заходящего где-то там на поверхности Солнца. — Прав. Но, помни, Леоне Аббаккио, кто дал тебе это место. Кто позволил вам встретиться. Ах, да, это был Доппио. Ведь в мире моего короля счастье уготовано для каждого. Русал лишь грустно усмехнулся. — Мальчишка предложит тебе ноги, — вкрадчивый шёпот сменился окрасившимся ржавой сталью голосом. — Ты должен будешь отказаться. Иначе эти ноги протопчут путь к твоей погибели. Выцветшие брови хранителя сошлись на переносице, он нахмурился, с вызовом смотря в заострённые, по-кошачьи изогнутые глаза напротив. — С чего бы я должен отказываться? Неужели я не могу получить ноги и просто послать мальчишку? — Как к этому отнесётся Бруно? Аббаккио замолк. Вся его самоуверенная спесь сошла на нет, потому что с самого начала была фальшивкой. Демон в отражении же не спешил прерывать молчания, он возжелал подчинить себе волю собеседника. Потому ждал. Когда тот сам себя сломает. — Бруно пойдёт за ним. Он не упустит шанса помочь мне. И… докопаться до “тайны” короля, — голос хранителя треснул, как трещат сердца его жертв, охрип, как те, кто пытается упиться ледяной водой из священных ключей. Владыка тьмы подозрительно прищурился. «Нет никакой тайны. Ты ничего не знаешь, Леоне Аббаккио» Он сдавил горло прекрасной некогда русалки щупальцами и одним своим испепеляющим, точно костры преисподней, взглядом, одними своими мыслями заставил навсегда прикусить язык и больше ни слова не говорить о короле. Мгновение спустя уничтожающая аура обратилась обычной костлявой тенью с уродливыми рогами. — Вот видишь. Если ты не отговоришь Бруно и не ослабишь мальчишку. То твоего дорогого возлюбленного я убью лично. — демон прошептал это мелодично, впиваясь пальцами своей призрачной тени в плечи сирены, прошептал точно змея, почти касаясь шершавыми губами мочки его уха. — Предашь ли ты меня? Или останешься верным и живым? — Мы правда будем счастливы? — Аббаккио чувствовал себя поломанным и использованным. Он снова поверил в ту мечту, которой когда-то жил. — Да, Леоне. Когда всё закончится, — голос постепенно растворялся в закипающей воде, давление на горло и грудь ослабевало, а ядовитое сияние чужих глаз меркло, зеркало покрывалось то ли испариной, то ли инеем. Последним, что смог различить этот грешный хранитель, был хриплый, подчиняющей своей воле шёпот того, кого звали Дьяволо, звучавший точно проклятье. — Я дарую тебе ноги.

***

Рыцарь по имени Джорно Джованна так и не нашёл заветное озеро, где солнечные лучи золотыми стрелами пронзали священную воду, наполненную невероятными силами и дарами природы. В лесу его преследовал лишь чей-то холодный взгляд и влажный воздух, который будто вытягивал из дыхания воина все его силы. Вскоре весть о кончине рыцаря Джорно Джованны разлетелась по всему сказочному царству. Никто не знал причину его погибели, никто не понимал его слов о двуликости короля, никто ему не верил и никто его не слушал. Но кто-то возвёл ему могилу на заброшенной арене — символе падшей эпохи сражений и рыцарей. Кто-то выбил на мраморном надгробии «у него была мечта» и вонзил в землю вместо креста меч, на котором расписалась сама удача.