Запомни и молчи

      Герхард едва ли мог самостоятельно стоять на ногах. Он никогда не просил помощи и сейчас не собирался начинать, но в этом и была самая достойная черта Ганса Зорге как друга — его никогда ни о чём не надо было просить, он понимал всё молча, интуитивно, и так же молча помогал. Он подошёл сбоку от его здоровой руки и подхватил под локоть. Его лицо было невозмутимым, оно никогда не просило о благодарности или признании, это лицо было одно из тех, которые своей невозмутимостью удивительным образом умудрялись и поддержать, и посочувствовать, и, даже, да, пожалеть в какой-то степени.       Вайс стоял напротив небольшого зеркала, что висело над старой раковиной в углу палаты и пытался пригладить грязные, сальные волосы. Ему с трудом удалось нацепить форму, которую медсёстры, по всё видимости, заменили на новую, потому что от старой после взрыва остались одни окровавленные и обугленные ошмётки, Ганса попросил одолжить ему шинель, чтобы обрубок руки так сильно не бросался в глаза.       «Жалкий урод», — сказал он своему отражению и, по всей видимости, сказал вслух, потому что заметил краем глаза, как Зорге сконфуженно поджал губы. Вайс скривился, со свистом выдыхая через нос. Его ужасно трясло и знобило, морфий от боли не особо-то спасал: обрубок руки был ещё ничего, но вот глаз под повязкой хотелось выколоть ещё раз или выколоть до конца, что б он уж, наконец, окончательно сдох и прекратил сводить его с ума. Эсэсовец, да ещё и калека — вдвойне не жаль — первым в топку. Однорукий, одноглазый, беспомощный — отходный продукт военной промышленности. Он заслужил всё, что с ним стало.       Он смотрел на себя, а видел в своей голове Веру: вот, что она чувствовала, душевно, вот, какая боль терзала её маленькое, трепещущее надеждами сердце! У него отняли руку и глаз — и он уже от боли едва ли мог нормально соображать, а у неё отняли всю её семью, убили на глазах мать, сожгли дом, лишили всего, что в её жизни имело хоть малейшую ценность. Так бы она ему и сказала, она и сказала, в его мыслях: «Почувствуй, каково это, герр офицер». Только, единственная была между ними разница: его боль можно было заглушить, хотя бы на время, самыми разными наркотиками, которыми его пичкали в госпитале, чтобы он окончательно не съехал крышей, а вот её — нельзя было ничем унять и никак облегчить тоже, она была с ней всегда и никогда не пропадала, ни днём, ни ночью, ни даже во сне, терзая душу. Теперь, он всё это понимал, и ему жутко хотелось, чтобы Вера об этом узнала. Хотелось как можно быстрее добраться до того чёртового дома, вскарабкаться, вползти по ступеням вверх, вышибить дверь, ворваться к ней в комнату, и чтобы она обязательно была там, ждала его, схватить здоровой рукой за плечо, встряхнуть и сказать на прощание искреннее: «Милая Вера, прости».       Но, конечно, что ей было до его «прости»? Всего лишь бесполезное сотрясание воздуха. Она взглянет на него и что? Вслух, конечно не скажет, побоится, но про себя наверняка подумает: «Ну, наконец-то, так тебе и надо, фриц». Так это, выдуманное, реально прозвучало в голове Герхарда, что он неосознанно рассвирепел. Не ждал он от Веры жалости, тем более — сочувствия, но ни в каком из исходов их встречи, которая обязательно должна была состояться, он не хотел видеть в её глазах злорадства.       Он жаждал её увидеть. Желал всем своим естеством ещё и потому, что хотел заглянуть ей в глаза, чтобы узнать, был ли у неё это план изначально — погубить его, или пришла она к нему в процессе, в одну из особенно тёмных и отчаянных ночей. Она же хотела его смерти. Он знал этого всегда, видел это в её глазах — тень иступленной жажды его крови, острую грань, на которой ей едва ли удавалось балансировать, чтобы не упасть, но не верил, что эта её жажда перерастёт в реальные действия. Или ему просто не хотелось в это верить, а может, что более вероятно — её присутствие рядом как потенциальной угрозы придавало его жалкой, пресной, как полевая похлёбка, жизни остроты вкуса. Он был тщеславным и был уверен, что маленькую девочку он с лёгкостью переиграет, без труда предугадает её действия и вовремя остановит. Да, Вера была для него, как та самая, последняя щепотка соли, перед тем, как снять блюдо с огня. Тонкая грань, от того и более желанная и разгоняющая аппетит — так важно не пересолить.       А возможно, — как-то размышлял Вайс, — она всегда была пособницей партизан? Ещё там, в деревне, как и её тётка? Просто в отличии от неё, она удачно выкрутилась из обстоятельств, обвела его вокруг пальца, одурманила чарами. Он не знал. И верить в это не хотел. Но, одновременно с этим, жаждал докопаться до правды, и даже жаждал безумно в ней разочароваться, по-настоящему возненавидеть как врага, жаждал убедиться: она такая же, как и все остальные, просто он — дурак, она шпионка, подпольщица, партизанка, хитрая, изворотливая дрянь, потому что, если нет — он всё погубил. Погубил её. И убил себя.       — Идём, — вздохнул Вайс, покрепче опираясь на руку друга. И, они заковыляли к выходу из палаты. Вайса распирало от злости на самого себя и свою беспомощность, и до одури ему хотелось, чтобы под руку подвернулся какой-нибудь нерадивый рядовой, чтобы сорвать на нём весь свой гнев, чтобы он, не приведи Господь, не достался Вере.       — Да, брось ты, Вайс, — проговорил Зорге, приободряя, с минуту понаблюдав за метаниями друга и усмехнулся. — Жить будешь — это самое главное. И, я готов поспорить, что у тебя, даже в такой, неполной комплектации, отбоя от дам не будет. Самое главное для них у тебя осталось в целости и сохранности, ты же в штаны к себе заглядывал?       Вайс хмыкнул в ответ. Не хотелось ему заводить разговор о том, что для него важно знать лишь про одну даму, а её-то, целость и сохранность того, что находилось в его штанах не волновала вовсе, её, похоже, вообще ничего в нём не волновало, когда как его в ней волновало всё.       — Уродец, прям как со страниц анатомического атласа кунсткамеры. Ты прав. Я абсолютно точно без внимания не останусь, — отшутился Вайс.       Они остановились у выхода и Ганс потянулся к ручке, чтобы открыть дверь. Когда они вышли на улицу, их обдало пронизывающим весенним ветром, солнце светило раздражающе, по-праздничному ярко, и слепило: стояла радостная погода и на крыльце стояло несколько человек, медсёстры, врач и пару солдат. Герхард кивнул в знак приветствия доктору и проигнорировал заискивающие, сочувственные улыбки медсестёр. Ему было так мерзко, так паршиво, так сильно хотелось стереть этих с лиц совершенно ненужную ему жалость.       — Полегче, Вайс. Для всех них ты — герой, — сказал Зорге, открывая переднюю пассажирскую дверь своего служебного автомобиля, не такого изысканного, на котором разъезжал Вайс, но вполне приличного, выкрашенного в тёмно-серый цвет, на переднем бампере и на дверцах которого были отрисованы красные кресты, обозначавшие армейскую медицинскую службу.       — В гробу я видал такое геройство, — плюнул Вайс, с приглушённым стоном усаживаясь в автомобиль.       — Знаешь, а у тебя были все шансы показать им его оттуда, — закрыв за ним дверь, доктор обошёл машину и сел рядом, заводя мотор. — Ты так злишься, потому что переживаешь, что она о тебе подумает, я прав?       Герхард устало ответил, сил припираться у него оставалось всё меньше:       — Ты всегда прав, Зорге, — спустя время, когда они уже выехали с Липовой улицы, он добавил: — Я злюсь потому, что хочу, чтобы она была цела и невредима, и была там. Я надеюсь, что она всего лишь пошла к этой твоей польке, с которой завела дружбу.       — Её зовут Галина.       — Мне плевать. Идти, по большему счёту, ей больше некуда, но, кто знает… А если вдруг она повелась на твою провокацию, с ней могло уже с десяток раз случится очень много плохих вещей. Мир жесток и несправедлив, особенно, к таким, как она.       — Цела и невредима, да? — пробормотал Ганс задумчиво. — Жесток и несправедлив больше не мир, а люди, Вайс, и ты знаешь это лучше, чем кто-либо. А мир, который ты назвал несправедливым — разве не мы с тобой строим? Разве не строит его наш Рейх? В идеальном мире, который нам обещали, не все будут счастливы, мы строим его для себя и нашей нации, а другие… Что же, ты всегда это знал и до недавнего времени принимал — другие будут страдать и умирать… — он хотел добавить ещё кое-что, но промолчал, и потом, спустя время, прокручивая в голове все эти проклятые, дальнейшие события, очень жалел. А сказать он хотел что-то о том, что даже таким, бесчестным, твердокожим ублюдкам, как Вайс рано или поздно судьба подкидывает задачку на мораль со звёздочкой и эта задачка, так же, рано или поздно, ломает таким ублюдкам хребет. Герхарду хребет сломала совершенно обыкновенная польская девочка, сколько ни размышляй, не найдёшь в ней чего-то особенного или даже на йоту примечательного, ни была она ни храброй, ни гордой, ни большой, ни маленькой, словом, была обычной. Вере же сломал хребет сам Вайс. Это судьба, — хотелось сказать Гансу, ведь он верил в неё, — и если этой девочке суждено умереть сегодня, завтра, вчера, — она умрёт, и это будет ещё одно испытание для Вайса, последнее. А она, наконец, отмучается, и это будет для неё наградой и благословением.       — Плевать мне на этот чёртов мир, пусть хоть весь сгорит, — бросил Герхард в ответ, глядя в окно, здоровой рукой он потянулся к фуражке на голове и опустил её на самые брови, — прав ты или я — не важно, я не хочу, чтобы она познала ни одну из этих истин ни в каких их возможных проявлениях… — договорив, Вайс вдруг осёкся на друга, будто раздумывая над тем, что хотел ещё сказать. Он, определённо, засомневался, но Зорге не торопился пытаться его разговорить, чувствуя нутром эту повисшую, напряжённую паузу, которая в тишине, разбавляемой дребезжанием колёс по мощённому камню тротуара и рёвом двигателя, ощущалась покалыванием щёк и кончиков ушей, точно от электричества. — Ты знаешь, Рейх, война — всё это для меня недавно показалось резко неважным, хотя я и понимаю, что только такой исход событий привёл меня к Вере, а её — пережитые ужасы, мучения и лишения — ко мне. И лишь из-за неё я задумался, нет, не усомнился, не подумай, только задумался, а исключительно ли правильно всё, что мы делаем? Ладно, что делаю конкретно я, ты, ведь, доктор, даже война не смогла омрачить твоей репутации, ты всё ещё, как и раньше, спасаешь жизни людей, а я их отнимаю. Воевать с солдатами, с мужчинами, вооружёнными партизанами — да, это священное дело и я не против этого, но с женщинами и детьми — какие из них враги, какую они представляют угрозу? А я их убивал, сжигал заживо, расстреливал в упор.       — С женщин и детей всё начинается, Вайс, — нехотя ответил Ганс, — так нам говорили, ты должен это помнить. Надежда и залог нации — это дети, не будет детей — не будет и нации. Они враги просто по факту того, что родились славянами. Это слова фюрера, слова партии. Не мои. Я никогда не хотел всего этого, Рейху бы вполне хватило Австрии, Чехословакии и Франции. И всё было бы чисто, без крови и грязи.       — Да уж, слышал бы кто-нибудь наш с тобой разговор… — сквозь боль усмехнулся Вайс.       — Ты думал, что будешь делать, если её там не окажется? — тихо задал доктор терзающий его вопрос, подводя друга к краю. Ему не хотелось представлять, каким невыносимым самодуром станет Герхард, если всё пойдёт не по его плану, но ему так же было жалко эту бедную польскую девочку, она ничем не заслужила страдания и плен.       — Думал. Но лучше тебе не знать, что я надумал, — голос Вайса был прохладным, спокойным, однако спокойствием в данную секунду, он нагонял жути. — И лучше не находиться со мной рядом в этот момент, потому что единственным человеком, который будет ответственен за её уход — будешь ты. Мне терять уже нечего, знаешь ли, — мужчина кивнул на свою руку, но подразумевал не только её, но всё в целом: ранение, пошатнувшиеся моральные ориентиры, пошатнувшуюся репутацию на службе. От него, конечно, скрывали факт внутреннего расследования, но он знал, что его коллеги сейчас копали под него, потому что ещё недавно он сам копал с ними под других. Это было стандартной процедурой в СС: удостовериться, не виноват ли человек сам в том, что его взорвали, вдруг, он был кротом сопротивления и его решили убрать, потому что он слишком много чего знал и так далее, и тому подобное.       Сейчас, он балансировал на крае, и у него были равные возможности как потерять всё, к чему он шёл последние почти двадцать лет, так и сорвать куш по всем фронтам своей жизни. Так было важно, чтобы события сложились в его пользу и сложились все вовремя, потому что без Веры, конечно, ему бы всё равно не составило бы труда вернуть себе честное имя на службе, выследить оставшиеся недобитки подполья, перерезать их всех и даже получить повышение, но буквально вчера он для себя решил, что без неё ему это не нужно. Только для единственного он был готов всё это продолжить, чтобы вернуться после войны в Германию с почестями, чином, связями и властью, тайно её выкупить и любить до конца жизни. Её мнения он не хотел спрашивать, потому что знал его, но безумно надеялся, что просто со временем она бы с ним свыклась, он был уверен, что сумел бы ей доказать, что с ним она больше никогда не познает горя, даже несмотря на то, что благодаря ему она впервые его и вкусила.       Зорге не смутился словам друга, так как хорошо его знал и принимал эту черту его характера — безжалостность. Вайс всегда ходил по головам в своих целях, потому и сидел на достаточно высокой должности в свои года, но всё же, смотря правде в глаза, Ганс не думал, что его друг перешагнёт и через него, если посчитает, что он этого заслужил. Как раз заворачивая на Весеннюю улицу, что-то внутри у мужчины ёкнуло, как бывает ёкает в поворотные моменты жизни, только взглянув на тринадцатый дом, он уже точно знал, что произошла беда.       Доктор затормозил у подъезда нервно, от чего засвистела резина на колёсах и машину дёрнуло.       Во дворе стояло пестующее беду спокойствие и безмятежность, несмотря на выходной день, служебных авто и мотоциклов у подъезда не было: весь офицерский состав был задействован в расследовании недавнего взрыва и устранении его последствий. Ганс, помогая Герхарду вылезти из машины, думал о том, что от царившей во дворе тишины его начинает тошнить. В моменте ему захотелось предупредить друга о своих предчувствиях, но он себя остановил, посчитав, что этим сделает только хуже. Герхард сам должен был понимать, что Веры наверняка в квартире не окажется, но Зорге чувствовал, что дела обстоят гораздо хуже и внутри их ждёт какой-то ужас. Это были только его ощущения, но интуиция его никогда в жизни не обманывала и сотни раз спасала, поэтому, ещё даже не зайдя в подъезд, мужчина уже ощущал, как чувство вины начинает медленно прожигать ему грудную клетку.       Ганс словил на себе тяжёлый взгляд Вайса и сглотнул подступивший к горлу ком. Они молча направились к подъезду. Поднявшись по лестнице, Герхард отпустил руку друга, за которую держался, потому что подняться самостоятельно в его состоянии не представлялось возможным. Внутри у мужчины всё замерло, когда он нажал на ручку и дверь с лёгкостью поддалась и медленно открылась. Переступая порог, он уже был готов к тому, что увидит — пустоту, и был готов к дальнейшим событиям, к которым сам себя приговорил.       Вайс проковылял внутрь, безучастно осматриваясь: всё осталось ровно таким же, каким он и помнил, последний раз покидая квартиру. Чисто, сухо, тихо и тепло. Дверь в Верину комнату была слегка приоткрыта, он толкнул её здоровой рукой и в нос ударил призрачный запах, точно оставленный ею на прощание специально для него. Он на секунду прикрыл глаза, и его больное сознание тотчас нарисовало в голове картинку, как его милая Вера стоит в солнечных лучах света, озарявших комнату, и протягивает ему руку, но её образ для него недосягаем, он тянется к ней, но она быстро удаляется и, в конце концов, полностью растворяется в жёлто-белом сиянии.       Он принял это как данность: конечно, её не могло здесь быть, какой бы заложник в здравом уме остался в своих же застенках, когда ему открыли клетку?       — Прости, Вайс, — тихим, охрипшим от напряжения голосом проговорил Зорге, сейчас до него внезапно дошло, что он самолично лишил своего друга, вероятно, первой и единственной любви в его жизни. Это как вырвать сердце — и этим ситуация усложнялась ещё более: до недавнего времени, по его расчётам, у Вайса наличие сердечной мышцы было под вопросом. — Прости, друг.       Послышалось тихое, свирепое дыхание. Вайс с минуту стоял к нему спиной, и не поворачивался, только его плечи вздымались в такт его быстрому дыханию.       — Ты ведь просто хотел помочь, да? — едва слышно процедил Герхард, медленно оборачиваясь. Его губы оставались почти сомкнутыми и его голос больше походил на утробное рычание. — Помочь совершенно незнакомому и ничего не значащему для тебя унтерменшу, которого истязает злобный, кровожадный эсэсовец, да?       — Герхард…       Вайс из последних сил кинулся вперёд, едва устояв на ногах, и схватил Ганса здоровой рукой за воротник кителя, наваливаясь на него всей тяжестью своего тела, отчего они вдвоём повалились на стену.       — Ты хоть понимаешь, что ты убил её?! — сил у Герхарда было крайне мало и всё, на что их хватало, это цепляться оставшейся рукой в шею друга и колотить его обрубком второй. — Ты убил единственное, что было мне хоть сколько-нибудь дорого в этой проклятой жизни!       Вайс обессилено орал, и едва ли не плакал, наверняка ему хотелось, если бы он был на это способен, — размышлял Зорге, не сопротивляясь нападкам друга. Его самого пробивало на эмоции: ситуация была отчаянно-безысходная, ужасно несправедливая, и он был ей причиной, и исправить уже ничего не мог и не хотел. Правильного выбора тут не было, кто-то из них должен был страдать: или Вера, или Вайс, счастливого конца для обоих судьба не предусмотрела. И Зорге выбрал Герхарда, не потому, что он был его другом, а потому что он был мужчиной, и это была их доля — страдать и умирать, пока женщины в безопасности растят детей. Он только повторял:       — Прости, друг, — и придерживал пытающегося удушить его Вайса, чтоб тот не свалился на пол. Ганс понимал его чувства: ему было просто по-человечески обидно за себя, ведь он почти получил то, о чём ещё пару лет назад не думал, что будет мечтать. У него вырвали из рук самые чистые и светлейшие мечты, отобрали шанс, который судьба дала ему неведомо за какие благие заслуги.       Тень за их спинами появилась бесшумно и в нерешительности замерла.       Так их и застала Галина: штурмбаннфюрер Вайс, которого из-за увечий она не сразу узнала, повис на герре Зорге, намертво вцепившись в его шею. Он что-то яростно выплёвывал ему в лицо, точно полоумный. Только спустя пару реплик она поняла, что он повторял одну и ту же фразу: «Du hast sie getötet!». Галя хорошо знала немецкий, во многом благодаря доктору Зорге, который и выловил в темноте прихожей едва различимую фигуру девушки, и без затруднений перевела. Ты её убил! Ты её убил! Ты её убил… — как заведённый, твердил он севшим голосом снова и снова. Неужели это он из-за Веры так злился? Неужели он так из-за неё переживал?..       — Простите, господа офицеры, — тихо проговорила Галина, опуская красные, заплаканные глаза к полу. Вайс обернулся, услышав посторонний голос, на секунду в его сердце вспыхнула надежда, что этот голос пренадлежал Вере. Увидев лицо штурмбаннфюрера, Галя тихо ужаснулась: его кожа была бледно-серой, будто вылепленным из газетной бумаги маской, и на её фоне ярко светился покрасневший от полопавшихся капилляров один здоровый глаз, второй же — был скрыт толстой марлевой повязкой, на которой проступали бордовые пятна крови.       Вайс убрал руку с шеи Ганса и сейчас уже Зорге держал Герхарда за локоть, чтобы он не рухнул на пол.       — Галина, здравствуй, — спокойно поздоровался Зорге на немецком, изучая взглядом лицо девушки. — Ты что-то…       — Там Вера… Вы, доктор, нужна помощь. Срочно, — скомканно протараторила полька, указывая в сторону лестничной клетки.       — Вера? — переспросил Вайс, тут же дёрнувшись в сторону выхода. — Там?       — Да… Она… Герр Зорге, вы ей нужны, пожалуйста, я не знаю, как ей помочь. Она… Она… Её…       — Идём, — кивнул Ганс, направляясь через прихожую к выходу в подъезд, следом за Вайсом, вырвавшимся вперёд и семенящей позади него Галиной.       Сердце Герхарда обнадёжено колотилось по рёбрам, разгоняя по охладевшему телу, здоровой руке и ноющим от ушибов ногам горячую кровь, согревая. Полька выглядела встревоженной, вероятно, что-то случилось, но для немца был важен лишь один единственный факт: Вера была здесь и она была жива — это самое главное, со всем остальным можно справиться. Мужчина нервно пригладил на голове непослушные волосы, откидывая их назад, и буквально влетел в квартиру Гали, распахнув входную дверь с такой силой, что та врезалась в стену.       — Стойте! — несмело позвала девушка, пытаясь остановить Вайса. — Пусть лучше сначала герр Зорге…       — Где она? — Герхард обернулся, жёстко схватив девушку за локоть.       — В дальней комнате… Простите…       — Вайс, полегче, — Ганс, вошедший следом за ними, источал ореол спокойствия, свойственного всем врачам. Он убрал руку друга от девушки, заглядывая ему в глаза. — Выдохни. Позволь помочь. Она тут. Она никуда не денется, — и обогнув его, направился по памяти в конец коридора.       В дальней от входной двери комнате у Галины располагалась детская: в ней жил её сын, Степан. Ганс называл его Стефаном. Это была самая маленькая, от того и самая тёплая комната в доме, она прилегала к ванной, и водопроводные трубы, проходящие между стен и подполом, дополнительно грели помещение. В эту комнату Галина никогда не разрешала Зорге заходить, в ней прятался от всего мира Стёпа, который просто до безумия боялся не только конкретно его, Ганса, но и всех немецких солдат. Хотя он не давал ему никаких поводов для опасений, никогда не кричал, не бил и не командовал так, как Вайс, например, а наоборот, помогал им с лекарствами, едой и даже приносил сладости в дом, но завоевать расположение мальчика ему так и не удалось, пусть он и не ставил перед собой данной цели.       Старая деревянная дверь, выкрашенная белой краской, была слегка приоткрыта, но даже с коридора из комнаты были слышны сдавленные всхлипы и стоны. Зорге встревоженно замер перед тем, как войти, нервно сглотнул, стараясь взять себя в руки.       В комнате царил полумрак: тёмно-коричневые шторы были слегка занавешены и свет падал внутрь одной ровной, неширокой полосой. На небольшой кровати с железным изголовьем, над которой весел пёстрый, красно-коричневый ковёр, виднелась миниатюрная фигурка, свернувшаяся по-детски, в клубочек.       — Вера? — тихо позвал Зорге, останавливая рукой, порывавшегося зайти в комнату Вайса.       Девушка никак не отреагировала, продолжая плакать и качаться из стороны в сторону, тогда Ганс осторожно подошёл к кровати и присел на корточки рядом. И его глаза наткнулись на голые девичьи ноги без чулок, с покалеченными коленями и гроздями синяков, грязную юбку с пятнами крови, дрожащие руки с переломанными ногтями и синяки на подбородке и щеках, удивительно точно передающие следы чьих-то остервенелых пальцев. Увиденное не вызвало у него ужаса или шока, лишь закоренелое, хорошо прижившееся внутри чувство омерзения, такое, от которого глотка сама выворачивалась наружу. Они все, девушки вроде Веры, были между собой похожи и все имели одинаковые увечья, если выживали. У них у всех был этот стыдящийся взгляд, какой возникал в ответ на прямой вопрос, они часто поджимали под себя ноги, потому что иначе им было больно, и все они молчали. Подобное было настолько частым явлением в тылу, что даже не считалось преступлением и нарушением армейского устава. Зорге успел к этому привыкнуть за то время, пока был приписан к артиллерийскому полку, квартировавшему в Борисове, а командование — свыкнуться и даже завести статистику, о частоте случаев заражения солдат венерическими заболеваниями после контакта, не уточнялось, добровольного или принудительного, с местным населением. Поляки как-то быстро сумели разглядеть в нём доброту, не свойственную большинству его соотечественников, и обращались к нему тайком, в отчаянии желая помочь своим дочерям, сёстрам, матерям и даже бабушкам.       — Боже… — пробормотал Зорге, поднимая взгляд на Вайса и нервно выглядывающую из-за его плеча Галю.       Лицо Герхарда было застывшим и неподвижным, он медленно, уже без былой рьяности, осторожно вошёл в комнату, вымеряя каждый свой шаг, чтобы, не дай Бог, половица под его ногами не скрипнула и не испугала девушку.       Конечно, он всё понял. Он всё смотрел на её изуродованные насилием ноги, которые, без чулок, он сам видел единожды, ещё в то время, когда эта девушка не значила для него совершенно ничего. Он помнил этот, теперь для него волнующий момент, и самыми одинокими и грустными ночами иногда вспоминал: это был очередной рейд по деревне, его солдаты обыскивали дом её семьи, пока Вера находилась с ним в комнате, он заметил на её щиколотке кровавую дорожку и беспардонно поднял её юбку, чтобы увидеть длинный рванный порез на внешней стороне бедра. Потом во дворе ее соседей найдут партизанскую заначку, за что тех по его приказу расстреляют на месте, а он найдёт на заборе окровавленный лоскут ткани от юбки, которую видел на девушке, и заподозрит ее в связях с партизанами. Тогда он не обратил внимания на её ноги, как на ноги женские, как на ноги, способные привлечь его мужскую сторону, его, как прирождённого следователя, тогда интересовала только рана на этих ногах и как она была получена. А сейчас его волновало только, как бы избавить её ноги и всю её целиком от синяков, боли и воспоминаний о насилии.       Его голову прожигала ненависть и ярость: кто-то посмел тронуть его Веру, которая должна была принадлежать только ему, которая никогда не должна была пережить такое насилие, какое когда-то и свело их на окраине деревни, около одного злополучного, заброшенного дома. Он даже не мог произнести про себя это, признать тот факт, что его дорогую Веру… изнасиловали.       — Вера! — вновь позвал Ганс, осторожно протягивая руку и легонько встряхивая девушку за плечо. До этого она что-то бормотала себе под нос и вдруг замолкла, замерла и перевела пустой взгляд прямо на тёмно-карие глаза Ганса.       Вера не помнила как добрела до тринадцатого дома, только, как оказалась в руках Галины.       Кажется, этот немец даже подвез её и выкинул где-то на Весенней улице, ему просто самому было по пути, потому что навряд ли бы ей в её состоянии удалось самостоятельно пройти большое расстояние. Он вытолкнул её из машины голой, одежду сгрёб с сидений и швырнул сверху. И ещё, вроде бы, он сказал, по-польски:       — Спасибо за работу, фройляйн.       Вера лежала на асфальте, пытаясь ослабшими руками натянуть на себя пальто, и даже не подняла лохматой головы на его реплику. Следом раздался рёв мотора и она осталась одна. Огляделась: это была какая-то безлюдная подворотня, кирпичные здания неподалёку были отдалённо ей знакомыми. Одев на голое тело пальто, она натянула порванную шерстяную юбку, мокрую от крови, пота и мёртвых детей Клауса Вольфа, обула свои ботинки и медленно поползла к ближайшей стене.       Вера не плакала, внешне прибывая в ступоре, однако внутри, про себя, она визжала от ужаса настолько громко, что глохла в реальности. Её била крупная дрожь. И ей казалось, что она сходит с ума. Мысли в её голове крутились по-механически и медленно, слова составлялись в предложения, точно пазлы мозаики складывались в картинку: несколько провальных попыток — бессвязное бормотание, и одна удачная — «На доме напротив табличка «Весенняя, четыре».       Было мокро. Не только на улице, от прошедшего ночью дождя, но и в ней. По ногам текала кровь, от нее воняло как от куска потекшего, тухнущего мяса. По спине стекал холодный пот, а по щекам — слёзы. Болел живот и непосредственно там, болели груди, подбородок и челюсть, горло драло от сорванных голосовых связок, пекли обломанные под мясо ногти.       Её она увидела не сразу. Но, скорее всего, она там была изначально, вернее — всё то время с момента, когда Веру выкинули из машины. Она наблюдала за тем, как она одевалась, обувалась, за всеми её попытками подняться на ноги и сделать хотя бы пару первых шагов.       Варя стояла в отдалении, у поворота на главную улицу, где были видны проезжающие по дороге автомобили и редкие пешеходы. На ней было надето всё тоже летнее платье ниже колена из ткани в мелкий цветочек и туфли, а рыжевато-русые волосы были заплетены в косу и перевязаны голубой лентой. Она просто стояла и смотрела, её образ был одновременно отчётливо-реальным и расплывчатым, как мираж болеющего сознания. Она ей помахала, развернулась и направилась к выходу на главную улицу.       Вера тихо засмеялась и схватилась руками за голову, сжимая пальцами волосы у корней. Она опустила взгляд вниз и увидела, как с её бороды на асфальт закапала крупными каплями кровь из её носа.       — Мама… — взмолилась девушка и её затрясло. — Мамочка… где ты, мамочка, помоги… Я так хочу к тебе, мамочка, — Вера закрыла глаза и представила себя дома, в родной квартире в Несвиже, ещё до войны, лежащей на диване в гостиной, и свою любимую маму, сидящую рядом, поглаживающую её голову и читающую вслух газету. Это было не видение, не галлюцинация, а одно из её любимых воспоминаний, давностью в пару лет, когда всё было просто, когда все были живы, когда она была ещё ребёнком, и была счастлива. Его не сумела стереть из её памяти ни война, ни пережитые и виденные ею ужасы. Да, пусть в материальном мире у неё не было ни крошки, ни гроша, но зато в духовном — она была богаче всех этих проклятых тварей стократно, у неё были сотни светлейших и самых радостных воспоминаний, и она ни за что их не потеряет, никому не отдаст, даже под самыми страшными пытками.       Но мама ей не отвечала, и пару месяцев уже даже не снилась, но вот Варя её не оставляла. Она была её проклятием и виной. Она всё это время жила в её голове, ведь именно с её смерти Верина жизнь полетела в тартарары, именно её судьбы Вера боялась больше всего и именно её судьбу она практически повторила.       Открыв глаза, она обнаружила Варю там же где она и стояла, не выдержав, девушка сипло закричала:       — Чего ты хочешь от меня? Что тебе нужно?! Я уже получила своё, тебе мало?       Варя снова развернулась и пошла к дороге. Снова помахала рукой. Вера, цепляясь за стену, заковыляла за ней. Она хотела её нагнать и задушить, кинуться на неё, или ударить камнем по голове — всё, что угодно, лишь бы она исчезла, если вообще можно было заставить призрак исчезнуть.       Именно Варя привела Веру к тринадцатому дому, но ничего из этого девушка не запомнит: в её памяти отложиться только то, что её голую выкинули из машины, и как по ногам у неё текла кровь и всё было липким, и как ей было холодно, а Варя так и останется для неё насылающим беды в отместку за свою несчастную судьбу врагом.       Вера опомнится, когда, карабкаясь по лестнице на третий этаж, на втором пролёте её нагонит возвращающаяся с рынка Галина со Стёпой. Мальчик громко закричит, испугавшись измождённую, грязную и лохматую, полуголую Веру, а Галя в ужасе зарыдает, поняв всё без слов.       — Вера, как ты себя чувствуешь? — Зорге спрашивал спокойно, боясь потревожить, но, не получив ответа, с трудом перешёл на русский, запинаясь, чтобы вспомнить нужное слово. — Боль? Где? Сильно?       — Я хочу умереть, — ответила Вера осипшим, дрожащим голосом сквозь слёзы и закашлялась.       Наконец, её взгляд упал за доктора Зорге на прижавшегося спиной к стене напротив её кровати Вайса. Едва рассмотрев в полумраке спальни фигуру мужчины в распахнутом кителе, она ужаснулась и даже протёрла глаза ослабленными пальцами.       Вместо правой руки с плеча мужчины уныло свисал пустой рукав. Обрубок его плеча был явно перемотан толстым слоем бинта и марли, потому что ткань в том месте некрасиво топорщилась. У него не было руки и глаз был либо сильно ранен, либо полностью отсутствовал: из-под наглазной повязки проступали бурые пятна крови. Это был тот самый глаз, который едва не задело в прошлый раз и под которым у него зиял белый, кривой шрам.       Это был уже не солдат, нет, а сгорбленный, едва способный самостоятельно передвигаться инвалид, схуднувший до костей и сделавшийся полностью серым. Удивительным в его внешнем облике стало то, что за те несколько дней, что он провёл в госпитале, резко состарилось не только его тело и лицо, но и глаза. Теперь в них появилось то, что характерно всем старикам: какая-то обречённость пред неминуемо подступающей смертью, отсутствие страха этой смерти как таковое и спокойное, равнодушное принятие. Создавалось впечатление, что штурмбаннфюрер Вайс стоит перед самым эшафотом и готовится к собственной казни, в его глазах читалось такое, что можно увидеть только в глазах людей, приговорённых к смерти. Для него, уже ничего нельзя было изменить и его никак нельзя уже было спасти, приговорил к смерти он себя сам, и приговор этот был безапелляционный.       Не было в нём той силы, что раньше, и угрозу он своим физическим телом представлял гораздо меньшую. Бедный, несчастный инвалид, — думала Вера, — такой же несчастный, как и она.       Вайс выдержал её долгий, шокированный, изучающий взгляд достойно, он не шелохнулся и не дрогнул. Он потерял глаз, руку и, скорее всего, репутацию, но не потерял гордости и офицерской стойкости. Возможно, если бы здесь не было этой рыжей польки, не было её не менее рыжего сына, прячущегося за фигурой матери, не было Ганса, он бы упал бы перед Верой на колени и попытался её утешить, попытался бы извиниться, но комната была полна посторонних и он не проронил даже слова. Он смотрел на свою драгоценную Веру и теперь совершенно не знал, что ему делать дальше, и, что ещё хуже, теперь совершенно её не узнавал, впрочем, справедливости ради, и он выглядел разительно иначе, и она его навряд ли узнавала.       — Вера, мне нужно тебя осмотреть, — продолжал тем временем настаивать Зорге по-немецки, — у тебя может быть внутреннее кровотечение, это опасно. Галина, переведи!       — Верочка, позволь себя осмотреть, — Галя подошла к изголовью кровати и наклонилась к девушке, — милая, это важно, тебе нужна медицинская помощь…       — Нет, — тихо, но безапелляционно ответила она, — не хочу… Не могу… Простите…       — Кто это был? — вдруг нарушил собственное молчание Герхард, спрашивая в лоб по-русски и даже с едва слышимым акцентом. Ганс вопросительно обернулся. — Германец?       — Для чего вам это знать? — Вера подняла полные слёз глаза на мужчину. — К чему?       — Это германец?       — Какая вам разница? — снова непонимающе ответила вопросом на вопрос Вера. Она с трудом подтянулась к изголовью кровати, чтобы облокотить голову, сесть полностью она не могла. Вайс угражающе отлепился от стенки и шагнул вперёд. Вера лишь моргнула, не испытывая страха, но не потому что немец из-за своих ранений перестал быть опасным, желание скрыться от взгляда его глаз, глаза, все ещё было едва ли не жизненной необходимостью, она просто вообще ничего сейчас не чувствовала, кроме боли. Она смотрела на него прямо, но взгляд её был совершенно пустой — и он сжигал все мысли Вайса, точно напалмом. Конечно, она понимала, что если хочет жить, она не в праве отказываться от помощи, она должна благодарить за то, что ей хотят помочь, и кто — немцы! Но как только представляла, что к ней прикоснуться мужские руки — её бросало в дрожь.       Зорге поднялся, оказываясь между Герхардом и Верой, положив руку ему на здоровое плечо, он покачал головой.       — Не пугай её, Вайс, — прошептал мужчина, — она не в себе.       — Не лезь, Ганс, — процедил в ответ мужчина по-немецки — я просто хочу знать, кто это был, — Герхард прожигал девушку взглядом. — Кто? Германец? Солдат, офицер? Из Вермахта или СС? Хочу знать, я найти эта тварь, убивать, долго, больно, страшно. Я не успокоиться, пока не… месть, даже если это быть последние, что я сделать. Verstehst du mich, Vera?       Вера растерянно моргнула, отводя взгляд. Её сердце разрывалось от противоречий. Ей хотелось закричать, чтобы Вайс замолчал, перестал лгать, притворяться, разбрасываться такими обещаниями. Она порывалась броситься на него, пусть у неё и не было на это сил, избить кулаками, надавить на раненный глаз, ударить по изуродованной культе, только для того, чтобы вывести его на чистую воду. Он говорил так, будто она, непутёвая Вера, совершенно серый и безликий, нисколько неинтересный недочеловек что-то значила для него. Он подписал ей смертный приговор, решив отправить в Германию, и ему нисколько не было её жаль. А сейчас, говорить такое… он просто не имел права.       — Выйти, всем! — вдруг, скомандовал Герхард, рявкнув так неожиданно, что вздрогнул даже доктор Зорге.       — Герхард…       — Ганс, дай нам пять минут, — уже спокойнее, попросил немец, — найди лекарства, бинты, морфий, хорошо?       — Будь мягче, у неё шок, она может повести себя непредсказуемо.       — Хорошо, — нетерпеливо ответил Вайс.       — Я схожу в машину за аптечкой.       — Закрой за собой дверь, — кинул в ответ Герхард, подтягивая к себе стул. Ганс кивнул, а Вайс словил на себе встревоженный взгляд рыжей польки и одарил её ответным, от которого его подчинённые, обычно, бросались в страхе врассыпную.       Дверь за Зорге захлопнулась. Герхард устало опустился на стул.       — Зачем вам мстить за меня? — Вера первой нарушила тишину. Она осторожно подтянула по себя дрожащие ноги и укрылась покрывалом до шеи.       — Просто ответить мне, не красть моё время, у меня его мало.       — И куда вы опаздываете? Посадить меня на поезд в Германию? — с обидой в голосе спросила девушка.       Вайс поджал губы и нервно выдохнул через нос, начиная терять терпение.       — Морфий перестать действовать и я стать, как вы говорить, овощ. Ответь на мой вопрос.       — Значит, нам обоим не повезло, — тихо пробормотала Вера, глядя на мужчину. Он не выглядел враждебным или злым, он был безбожно уставшим и он старался держать лицо, но она его уже хорошо знала, и понимала, когда он скрывает эмоции. Скрываемые эмоции не бывают неискренними, собственно, поэтому их и скрывают, значится… он не лжет, он тревожится о ней. Тут, она вспомнила о чем думала, лёжа на спине в той злосчастной машине: тогда она хотела поблагодарить Вайса за то, что он не тронул её, что она не жила как Марина, что это не делали с ней каждый божий день. Она проклинает его за всё остальное и никогда не простит за маму, но за это она хотела бы сказать ему «спасибо».       — Вера, кто это был?       Вера не хотела отвечать в частности потому, что произнести имя этого человека или постараться описать его внешне — означало вернуться мысленно в ту машину в самый отвратительный момент.       — Убьёте его? — слёзы накрывали бесшумной волной, на последнем слове её подбородок задрожал и зубы застучали друг об друга.       — Да, убить. Как свинья, — глядя в глаза, вкрадчиво ответил Вайс.       Вера собралась с духом.       — Хотела сказать вам спасибо, теперь я знаю, что жизнь у меня могла быть хуже, и знаю, каково это… — девушка тихо заплакала. — Каково было Марине, и Варе… Это ужасно. Возможно, поэтому Бог наказал меня за то, что я не ценила, что вы делали для меня, поэтому — спасибо…       Вайс, едва сдерживая эмоции, потянулся здоровой рукой к Вере в порыве погладить по щеке, утешить, но девушка резко дёрнулась к стене, съежившись.       — Прости.       — Немец. Офицер из СС. Машина тёмно-коричневая, похожа на вашу. Тёмные волосы и брови, кривой нос… — каждое слово отматывало время вспять, и вот, в ней снова, разрывая плоть, остервенело толкался насильник, тяжёлая туша которого вжимала её в скользкое от пота кожаное сиденье и её вновь удушал стоящий в салоне смрад пота, гуталина и не чищенных зубов во рту, которым курили сигареты. — В-Водитель у него хороший, он называл его… Д-Дёниц, он хотел мне помочь. Его имя…       — Клаус Вольф, — закончил за Веру Вайс и поднялся со стула. Он знал всех своих подчинённых и всех их адъютантов поимённо, а второй Дёниц, брат его погибшего во взрыве адъютанта, буквально вчера вечером приходил к нему в больницу.       — Вы знаете его? Он выглядел как… — Вера запнулась, говорить ей было тяжело, — как кто-то важный. Похож на вас.       Вайс вскинул бровь.       — Он служить в моём подразделении, — выплюнул мужчина так, будто это сравнение задело его за живое. — И мы не быть похожи. Не одинаковый. Я есть убийца, но не есть животное. Не ублюдок.       Вера нахмурилась. Герхард Вайс, определённо точно, был отъявленным ублюдком и сволочью, он подходил под эти понятия точнее, чем кто-либо, кого девушка только знала. Однако тут, он, конечно, говоря, что он не ублюдок имел в виду только то, что не является насильником. Что было правдой.       Герхард замялся и, опустив взгляд на девушку, присел на пол рядом с кроватью. Вера настороженно отпрянула к стене.       — Я тебя не трогать, — он положил руку на кровать, совсем рядом с её, но так, чтобы не прикоснуться, — посмотри на меня. Ты слышать? Посмотри на меня.       Девушка нехотя повернула голову в сторону мужчины и её подбородок снова затрясся, пытаясь сдержать подступающие слёзы. Он оказался достаточно близко, чтобы она смогла рассмотреть сетку царапин и порезов на его лице, где их не скрывала наглазная повязка, ожог на лбу, заметить под грязными волосами разбитый висок. Она снова вспомнила, что его пытались взорвать и теперь ей снова захотелось узнать, как именно это произошло.       Вере не хотелось находиться к нему настолько близко, чтобы можно было прикоснуться, она не хотела находиться ни с кем поблизости, боясь того, что до неё могут дотронуться. Её тело было, как одна сплошная, кровоточащая рана, а она сама — как оголённый электрический провод. Ей было стыдно за себя, стыдно за разбитые колени, расцарапанные бёдра, соцветия синяков на них, за то, что из неё всё ещё идёт кровь и что она пахнет. А ещё за то, что она родилась женщиной и что в ней изначально природой было заложено то, что кто-то может вот так над ней надругаться. Было страшно представить, во что превратилось её лицо: немец сжимал ей челюсть настолько сильно, что у нее хрустели зубы, там наверняка остались отметины, её губы были искусаны, исцарапана была шея и разбит нос.       — Я не хотеть, чтобы с тобой такое случиться, — проговорил Вайс осторожно, — никогда не позволить такое случиться, если быть рядом.       — В Германии! Думаете, там бы подобного не случилось? У вас просто не хватило духа расправиться со мной самому. Не лгите мне! К чему вы играете в заботу, я для вас ничего не значу, подумаешь… изнасиловали, — хрипло воскликнула Вера сквозь слёзы, — таких как я — сотни! Мы же все для вас не люди, а так… скот. Нас не должно быть жалко!       Герхард тяжело вздохнул и закрыл глаза. Действие больничного морфия постепенно заканчивалось и его сознание начинало медленно погружаться в агонию.       — Это так. Не должно. Никого другого мне не жаль. Пусть все умереть. Кроме тебя, — последнюю реплику он сказал совсем тихо и мягче, чем предыдущие, проникновеннее и даже как-то стыдливо. Словно показывал на всеобщее обозрение открытую рану. Но Вера в ответ только хмыкнула, и мужчину пробила злоба. — Ты думать всё, что хотеть, — процедил он, резко убрал руку с кровати и встал, его колотила крупная дрожь. — Я лжец, трус. Ты ненавидеть меня, не верить, другое я от тебя не ждать и не заслужить. Главное, что я знать про себя и знать кто я: я есть убийца, но убийца, который выполнять обещание. И я убить эта… тварь за то, что он сделать с тобой, — и, он направился к двери. Перед выходом осёкся и проговорил: — Дать Гансу осмотреть тебя, ты сама знать, он хороший человек. Он спасать, а не как я.       Вайс покидал комнату с тяжёлым сердцем, закрывая дверь, он услышал, как Вера сорвалась на плачь. Видимо, она сдерживала себя при нём, не хотела показывать слабость. Бедная, несчастная девочка, ему так хотелось утешить её, обнять, погладить по лохматой светлой голове, спрятать от всего мира, однако его ласка не могла сейчас ей помочь и она ей была не нужна.       — Иди к ней! — он рявкнул по-русски Галине, сидящей в соседней комнате с сыном, едва увидел её, ковыляя к выходу, от чего мальчик вскрикнул и в панике закрыл голову руками. Вайс ухватился за дверной косяк чтобы не свалиться на пол. — Не оставлять её одну, поняла?       — Она прогоняет меня, герр штурмбаннфюрер… — боязливо ответила Галина, притягивая к себе Стёпу.       — Мне плевать. Иди. Сейчас же!       — Как скажете… — Галя послушно опустила голову и встала, беря на руки мальчика. Вайс тяжело дышал, будто из последних сил, и исподлобья глядел на польку.       — Набери воды, её нужно помыть.       — Хорошо, конечно… Я сама хотела, но она не даёт…       — И чистая одежда.       — Конечно, я дам ей.       — Нет, взять её, у неё в комнате, в шкафу, у неё хорошая.       — Да, герр штурмбаннфюрер, как скажете, — Галина замялась, не зная, куда спрятаться от этого жуткого человека, нагоняющего на кожу мороз. Столкнувшись с ним лицом к лицу, она начала понимать чувства Веры. Стёпа испуганно жался ей в шею и она то и дело целовала его в щёку, утешая.       — Выполнять! Schnell! Или тебя замотивировать?! — пролаял он, от злости из его рта брызжела слюна, и девушка выбежала из комнаты, прикрывая руками сына. Дело было далеко не в этой несчастной, рыжей польке-любовнице Ганса и не в её сыне, он, как и Вера, в этом они были похожи, не хотел показывать своей слабости посторонним. Поэтому и кричал так остервенело, вгрызаясь ногтями в древесину двери, чтобы удержаться на ногах: справляться с обжигающей сознание и внутренности болью было проще всего через злость. Ну, и, конечно, он давно привык запугивать людей, чтобы они лучше работали.       Он проводил её тяжёлым взглядом одного красного, слезящегося от, вероятно, поднявшейся температуры глаза и тотчас съехал по стенке на пол.       — Вайс, чёрт возьми! — выругался Ганс, заходя в квартиру с большим медицинским чемоданом, он еще с лестничной клетки услышал его крики.       — Я в порядке, — вяло отозвался немец, едва дёрнув головой, — иди к ней.       — Да уж, вы оба в порядке…       Доктор присел на пол рядом и принялся возиться в своём саквояже.       — Дай руку.       — Хочешь превратить меня в Геринга?       — Не паясничай. Без морфия ты окончательно сойдешь с ума, и так уже на людей бросаешься.       — Извини, что я обидел твою драгоценную фройляйн.       — Она не моя, — отмахнулся Ганс, закатывая Герхарду рукав кителя с рубашкой. Обработав место, где хорошо прощупывались вены на сгибе локтя, он сделал укол. — Всё, скоро должно полегчать. Тебе нужно возвращаться в больницу, у тебя жар, необходимо принять антибиотики.       — Сначала, помоги Вере.       — Как прикажете, герр штурмбаннфюрер.       — И это я ещё паясничаю, — пробормотал Вайс, не открывая глаз. Морфий постепенно погружал его разум в туман, он проваливался в сладкий, наркотический сон с радостью и спокойствием: пусть искалеченная, но, всё-таки, живая, Вера всё ещё тут, с ним, а значит, ничего ещё не кончено, и всё можно исправить. В этом сне его всё так же, как и прежде, встречала Вера, но, другая, нереальная, тонущая в молочно-белом райском зареве, тянущаяся к нему за объятиями и поцелуями, счастливая, полная любви… И он тянулся к ней, единственной на всём белом свете, милой его сердцу женщине, зная, что тут, в мираже, его никогда не отвергнут и примут любым, даже калекой, и улыбался.       Галина наткнулась на развалившегося на пол коридора немца, выходя с ванной, где готовила для Веры тёплую мыльную воду и полотенца. Следом за ней вышел Стёпа и ойкнул.       — Дяде плохо, мам?       — Дяде так и надо, — прошипела девушка, — иди в комнату, закрой двери и не выходи, понял?       — Можно мне лучше с тобой?       — Нет, — строго отрезала Галя, подталкивая сына к гостиной. Мальчик, нервно кусая пальцы, перепрыгнул через раскинутые ноги немца и нехотя вошёл в комнату. — И не грызи ногти!       — А ты скоро?       — Да, любимый, — девушка смягчилась и улыбнулась, — всё, закрывайся, нарисуй пока для меня открытку.       — Хорошо, — Стёпа кивнул и, осторожно нажимая на ручку, чтобы не наделать лишнего шума, закрыл дверь.       Галя посмотрела на Вайса и скривилась: какой же урод, — подумала она, — настоящий мерзавец. Если бы с ней так обращались каждый день как этот фриц сегодня, ей бы тоже жизнь казалась невыносимой, какой казалась Вере её. Это был настоящий сукин сын, форменный, отпетый негодяй, наделённый колоссальной властью, считающий, что может позволить себе всё, что только его душе захочется. Ганс Зорге тоже был не последним человеком в городе, поэтому они со Стёпой и жили хорошо в условиях войны, однако даже он не стоял рядом с этим чудовищем.       Она как-то увидела его в городе, на прошлой неделе это произошло, но не рассказала об этом случае Вере. Шла она с рынка мимо центральной площади, где немцы в бывшем райисполкоме развернули коммендатуру и гестапо, и там был он. Стоял около сколоченного из деревянных досок эшафота, где в петлях болталось три тела. Их казнили вот буквально только что, люди были ещё румяными и о чём-то размышляющими, глаза их ещё не утратили жизненного блеска. На груди у каждого из них висело по куску фанеры с надписью на немецком и русском языках чёрной краской: «Wir sind Partisanen und haben auf deutsche Soldaten geschossen. Мы партизаны, стрелявшие по германским солдатам». Может, они и вправду были партизанами, а может — и просто мирными гражданами, чем-то не угодившими германской власти или, в частности, этому самому Вайсу — на площади вешали всех без разбора, для устрашения и, обязательно, публично, собирая толпу поглазеть.       Так вот, штурмбаннфюрер был в компании таких же важных шишек, как и он сам, и даже важнее. Один из присутствующих немцев был увешан таким количеством медалей, значков и орденов, что при движении звенел, вероятно, он прибывал при каком-нибудь генеральском звании. Они общались и смеялись, их снимали на видеокамеру для хроники, фотографировали со всех сторон для свежего выпуска оккупационной газеты. На следующий день она прочтёт в статье на первой полосе: «Генеральный комиссар Беларуси Вильгельм Кубе и главный комиссар Минского округа ландрат Карл Эгер посетили Несвиж с инспекцией. Их встречали комиссар города штандартенфюрер Отто Винтер и начальник службы безопасности и полиции штурмбаннфюрер Герхард Вайс, которые отчитались о проделанной работе и успехах в установлении правопорядка в городе, в частности — о раскрытии и устранении очередной преступной ячейки, саботирующей работу городских служб».       Вот, кем был Герхард Вайс — одним из главных цепных псов нацистского режима в округе, оттого настолько невероятными и невозможными казались Гале происходящие события. Однако же, сейчас её волновало другое: ситуация складывалась неоднозначная и очень опасная. После всего, что она и, что гораздо страшнее — её сын, сегодня увидели и услышали, этот гестаповец навряд ли позволит им дальше спокойно жить. Ведь, если обо всём станет известно, дело для подонка несомненно закончится трибуналом и висилицей, а он не дурак, он прекрасно это понимает, поймёт, когда отойдёт от наркотического сна, и гораздо логичнее будет ему обезопасить себя, убив её и её ребёнка. Этого она допустить не могла.       — Галина! — вдруг позвал её Ганс с комнаты Стёпы.       — Иду! — отмерев и отведя взгляд от Вайса, ответила она. У неё уже был план, как им со Стёпой остаться в живых.       Войдя в комнату, девушка с удивлением обнаружила Веру, мирно лежащей на кровати, посапывая.       — Что ты с ней сделал? — спокойно спросила она, смутно догадываясь.       — Вколол снотворного и немного морфия, — так же спокойно ответил Зорге, и это было главным словом в их отношениях — они были спокойными. Галина никогда в его присутствии ни о чём не переживала, потому что на собственном опыте убедилась: он был хороший человек и врач, и посвящал всего себя спасению человеческих жизней, преимущественно, немцев, конечно, но и не только, когда эти «не только» затрагивали его лично или его альтруистическую натуру, сам он не лез в гущу событий. — Никак иначе она не дала бы мне себя осмотреть.       Галя кивнула.       — Молодец, правильно. Ты закончил? Как она?       Ганс кинул использованные перчатки в свой чемодан и со вздохом встал со стула, снимая с переносицы очки.       — Внутреннего кровотечения нету, это радует. Трещины и надрывы кожи… — он запнулся, замечая смущение девушки, однако продолжил вещать профессорским тоном, — внешних половых органов вызвали обильное кровотечение и сильные боли. Следы побоев по всему телу. Удушья на шее. Возможны… последствия для психики. И беременность.       — О Боже… — прошептала Галя, прикрыв рот ладонью от ужаса. На её глаза наворачивались слёзы от понимания, какие зверства с ней творили и насколько долго это продолжалось. Она осторожно подошла к кровати и присела на краешек, чтобы погладить Веру по голове. — Бедная моя девочка…       Зорге, поджав губы, наблюдал со стороны, ему до безумия хотелось выговориться.       — Это моя вина, — Галя недоумённо посмотрела на него, на его лице застыла неопределимая маска из эмоций, — я оставил ей дверь открытой, если бы только знал…       — Ганс, — девушка потянулась к нему и взяла его за руку, — Вера мне как сестра, но даже я скажу, что ты ни в чём не виноват. Любой достойный, добрый человек, у которого осталась хотя бы капля сострадания и хватило мужества воспротивиться воле друга, поступил бы так же. Ты не знал, куда она пойдёт и что с ней произойдёт, и не мог этого знать.       — Зато Герхард знал.       И, знала она… — осенило девушку, и это осознание что-то внутри неё надломило. Вера ей всё рассказала, искала поддержки, верного совета, а она отпустила её, не остановила, когда девушка уходила в гневе и обиде. А если бы… А если бы она умерла?.. Такой бы она её, Галю, и запомнила бы — как единственную подругу, которая в важный момент её жизни, приняла сторону нацистского изувера.       — Этот… Герхард! — зло парировала девушка, переполняемая эмоциями. — Не знал он ничего, он просто хотел и дальше контролировать Веру, держать её на поводке как домашнюю скотину! То, что ты оставил ей дверь открытой, даже сейчас, значит только то, что у тебя доброе сердце, — Галина прильнула к его груди. — Ты хотел ей помочь, помочь своему врагу, на это мало кто способен, особенно, в нынешних условиях. Она мечтала о свободе всем сердцем, она тогда ко мне пришла такая счастливая, такая окрылённая, какой я её никогда не видела. Ты всё сделал правильно, это был её выбор и, думаю, она это понимает. Это, возможно… это её судьба или коварство злого рока, но никак не твоя вина.       — Незавидная у неё судьба, чем же она её заслужила? — сам себе пробормотал Ганс и ответно сжал Галину в сухом объятии.       — А все мы? Весь наш народ страдает, каждый по-своему.       — Не будем об этом, — посерьезнев, перебил девушку Ганс, понимая, что она имеет в виду действия германской армии на территории Советского Союза.       — Единственный, кто несёт ответственность за то, что с ней произошло — это я, потому что не остановила её, когда она уходила, — она тихо заплакала. — И, я никогда себе этого не прощу…       — Ты не могла знать, что всё так сложится. Виноват тот, кто сделал это с ней, и больше никто, Галина, — скупо поддержал её Ганс, отстраняясь, — но Герхарду об этом лучше не знать, потому что он будет другого мнения.       — Ганс, я понимаю, что это будет слишком с моей стороны просить тебя о подобном, но…       — В чём дело?       — Ганс, он же убьёт нас со Стёпой… — сквозь новую волну слёз, выдавила из себя девушка.       — Герхард? — вскинув брови, уточнил Зорге.       — Ну, конечно. Мы видели и слышали слишком много лишнего, для него это риск — оставлять нас в живых, тем более, зная кто он, какой должности он человек…       Зорге кивнул, понимая, что Галя права в своих опасениях. Даже не будь Вайс настолько отъявленной сволочью, устранить свидетелей решился бы любой, кто был способен осуществить это безнаказанно.       — И ты хотела попросить меня, чтобы я выторговал у него ваши жизни… — закончил он за неё. Для него никогда не было секретом, что Галина извлекает выгоду от отношений с ним, впрочем, и она знала о том, что Ганс использует её в своих целях. Они использовали друг друга, и знали об этом, и их обоих это устраивало. Между ними был полный баланс и гармония. Девушка никогда не просила у него многого, точнее, — припомнил доктор, — она вообще никогда его ни о чём не просила, принимая с благодарностью то, что он сам решал ей дать. Но, видимо, ей этого было достаточно: лекарств, продуктов, сладостей для сына, помощи как доктора и ласки как мужчины. Ему так же всего во взаимоотношениях с Галей хватало. Всего-то и нужно было, что иметь безопасное место в городе, где будет чисто и убрано, где будут встречать после продолжительных командировок с искренней улыбкой и сытным обедом, где на протяжении недели-двух пребывания в городе, его одежду отстирают и отгладят, согреют постель телом и женской красотой, не будут вынюхивать и выпытывать, и будут молчать. Он очень любил тишину. А дальше — снова суровые и холодные месяцы разъездов по окрестностям, а потом — чтобы всё без проблем повторилось заново. Эта её просьба — шаг от отчаяния и безысходности, больше ей просить было некого. Он это понимал, она мать, для неё самое важное — это жизнь и благополучие её ребёнка.       — Хотя бы моего сына! — вывел его из раздумий голос девушки. — Умоляю! Стёпа-то точно не представляет угрозы. Он даже не понимает, что здесь происходит и никому не расскажет!       — Я понял тебя, Галина. Хорошо. Успокойся, — он протянул руки и огладил её по плечам несколькими движениями. В его действиях не чувствовалось эмоций, это было сделано просто, чтобы привести её в чувства. Галя улыбнулась, глядя с бескрайней благодарностью. Потом, он протёр глаза, собираясь с мыслями, надел обратно очки и снова сделался серьёзным и по-профессиональному отстранённым. — Ты всё подготовила? Её нужно помыть и одеть в сухое и тёплое, мы уже и так затянули время.       — Да, конечно… — девушка спохватилась и направилась в коридор за тазом с водой. Ганс прошагал за ней. Он любил всё контролировать.       — Раны я промыл и обработал, где требовалось, — мужчина остановился в проёме, взглянув на всё ещё спящего Вайса, сидящего на полу, опираясь спиной на стенку так, будто бы он просто перебрал с алкоголем. В молодости, когда они снимали одну квартиру на двоих в Берлине, он постоянно засыпал в такой позе в прихожей, возвращаясь после офицерских приёмов и вечеров мертвецки пьяным. Он объяснял это тем, что просто хотел разуться, но всегда засыпал раньше. Ганса это воспоминание заставило усмехнуться, но реальность быстро стёрла улыбку с его лица, возвращая в холодный коридор советской квартиры к потерявшему руку и глаз другу. Былое веселье и беззаботность теперь казались нереальными, лишь отголосками прошлой жизни, которую жил за них кто-то другой. — Так что белье одевай аккуратно, чтобы ничего не задеть и не навредить.       — Хорошо, — Галя прошла мимо него в комнату и, оставив таз с водой около кровати, вышла обратно и тоже взглянула на Вайса, но только без тени жалости и сострадания. — Я схожу в ту квартиру за одеждой? Он наказал принести именно из её шкафа.       — Да, — Зорге кивнул, — иди, только быстро, нам скоро уже уезжать, будет нужна твоя помощь, чтобы снести его в машину.       Поджав губы, девушка кивнула и направилась к выходу, решив для себя, что больше не отойдёт от Веры ни на минуту. Больше всего она боялась, что, придя в себя, она может совершить непоправимую глупость. Закрывая глаза, она сразу видела перед собой ужасную картину, навеянную чувством вины, как бедная девочка болтается в петле в комнате её сына.