ржавчина

Сейчас. Ему снова снится кошмар. Тонкие тёмные брови нелепо и мелко подёргиваются в полумраке спальни, а ещё дрожащие веки и кривящиеся губы вызывают сильное беспокойство. Хочется залезть в эту дурную черепушку и растоптать, нет, вышвырнуть, уничтожить к чертям божьим уродливые изваяния, так сильно пугающие спящего Тяня. Убрать ошмëтки крови и спинномозговой жидкости после потасовки, оттереть всё до блеска и скрипа костей, чтобы оставить лишь тишину и темень, чтобы дать возможность выспаться. Рыжий медленно выдыхает и тянется к напряженному лбу. И как только касается, то чувствует сильный жар, будто те самые отродья развели костер и пляшут чечëтку на воспаленном сознании Хэ. Ощущается скромная дрожь и шумные вздохи. Шань не спеша ведёт ладонью по волосам, чтобы слегка вытянуть из жаркого и мучительного марева, успокоить, но не разбудить, просто отвлечь. И получается: черты расслабляются под движением прохладных пальцев, и дыхание становится умиротворëнным. Тянь плавно поворачивается, утыкаясь носом в чужое предплечье. ...Синеватый свет ночника продолжает мерно оседать по стенам студии, мерцая под рыжими ресницами, и наконец совсем скрывается, проваливаясь в ночь. Тогда. — Пошёл ты, — уже, кажется, двадцатый раз за день скидывает руку со своего плеча и сверлит испепеляющим взглядом эту самодовольную рожу. — Нам нужно зайти в супермаркет, — крепче прижимаясь, отзывается Тянь, — говядина кончилась. — Нет. Сегодня работа, — ещё раз с силой дернулся, чтобы убедиться в силе хватки и свëл брови в праведном гневе. — Я заплачу в три раза больше твоего оклада. Ну же, пропусти одну смену. — Нет. И убери ты свои поганые руки, долбодятел. — Тогда завтра? ...Он таскается за Рыжим уже целую вечность, отметая все попытки сбежать и настойчивые просьбы, — «свали нахуй, урод», — покинуть личное пространство. Одному Диртамену известно, зачем богатому мальчику, которому доступны все блага жизни, если не больше, нужен этот рыжий кусок колючей проволоки. Потешить эго — определенно да, издëвки и подколы — как же бесит. Скучает на досуге от вседозволенности. Шань ежедневно в этом убеждается. Иногда настигает поганое чувство, что «сейчас он скажет всем своим мажористым друзьям, что вот тут за углом, в соседнем кабинете, открыли новый развлекательный центр. Сходите, потыкайте палкой один подержанный игровой автомат, и он выдаст целую кипу весёлых и новых для ваших ушей слов», а сам улыбнëтся и заюлит прочь, кидая веселое ариведерчи вместе со стопкой хрустящих банкнот — спасибо за веселье, всего хорошего. Наигрался, сука. Остаётся просто ждать и, блять, терпеть. У Хэ Тяня вседозволенность, у него авторитет и успешность. Чёртова непробиваемая скала из похоти и самовлюбленности. Огромный такой булыжник преткновения на пути к спокойной рыжей жизни. Шань снова о нём думает. Откровенно достали эти мысли. Достали новые, завораживающие эпитеты, подобранные специально для черноволосого придурка, вновь и вновь возникающие в голове. Выжать бы все соки, чтобы сил не оставалось и чтобы мозг был чист, как лист на контрольной по тригонометрии, но нет. Снова, и снова, и снова спесивый изгиб рта перед глазами и знакомая фантомная тяжесть чужой конечности на шее. Навязчивые мысли, переходящие в тихую ярость, заставляют оттирать уже давно чистые тарелки с повторным остервенением, а часовая стрелка в упор отказывается сдвигаться с места. До конца рабочего дня ещё около сорока минут, зато Шань чувствует новый прилив адреналина и желание отпахать ещё как минимум две смены без отдыха. Конечно, можно использовать чувство презрения себе же во благо, — думает, — вон как трудоспособность растёт, но как прекратить мечтать о чужой смерти вместо положенного ночного отдыха? И как, сидя на занятиях в школе, перестать оглядываться на окно, ища глазами предположительно, — нет, стопроцентно, — опасный объект, дабы знать его местонахождение, и "случайно" не столкнуться на перемене или после уроков. Чёрт его знает. Здравый смысл подсказывает Рыжему плестись домой: там Юйлань и домашнее задание на завтра. Но наитие твëрдо настаивает на порции никотина для лёгких. Выходя со служебного и плотно прикрывая дверь, Шань подпирает кирпичные блоки стены и закуривает предпоследнюю сигарету, — мятный фильтр бархатным и жгучим оседает на задней стенке гортани, — огненное пламя слегка обожгло нервные пальцы и утонуло в тишине вечернего города. Притуплëнный мозг только сейчас заныл от усталости и истощения, отдаваясь громким гудением в ушах. В воздухе витал аромат сырости и асфальта, а взгляд падал на периферию зелёного парка, расположенного прямо напротив центрального входа в «Тао-Тао». Там, вдалеке, играючи лаяла собака, игнорируя замечания молодой хозяйки, и неспешно прогуливалась пожилая пара. Прохладный ветер затесался под тонкую ветровку и прошёлся стайкой мурашек по позвонкам. Рыжий тут же ощетинился и выдавил сквозь сжатые зубы едкую струйку дыма, затем поднял воротник и выкинул остатки сигареты в мусорный бак, посильнее закинув на плечо лямку рюкзака, и двинулся на автобусную остановку. Завтра должны прийти счета за свет и воду, — носок кеды небрежно подопнул валявшийся на дороге камушек, — и ещё мама в ночную сегодня, значит нужно приготовить ей ужин и собрать остатки в бокс. Цзянь снова позвал в кино, — сдался ему этот «Астрал», хочет лишний раз найти повод вцепиться в этого пшеничноголового и не отпускать, пока не перестанет визжать как девчонка, — нужно побыстрее смотаться после уроков. А это уродское дежурство... Трель мобильного вырвала из остросюжетных размышлений и заставила вернуться в реальность, а именно: мимолëтно подмигивающий фонарный столб и тарахтящий автобус, медленно приближающийся из-за поворота. Шань нехотя потянулся в карман и снял трубку, не смотря на имя: — Да, — немного хрипло и заëбанно. — Привет, ты закончил? — отозвался голос на другом конце линии. И сознание снова проткнуло тысячами заточенных игл, прогоняя злую дрожь от пяток к макушке. — Какого хрена тебе надо? — стиснул пальцы на корпусе мобильника и зубы на зубах. — Ты мне так и не ответил насчёт завтра. Тембр звучал совершенно расслабленно: не выражал ни сарказма, ни усмешек. Как будто они старые друзья, и Хэ звонит, чтобы потрепаться о сложном дне. — Сам готовь себе жрать, — автобус прибыл, и Шань рывком ступил в салон, прижавшись спиной к обогревателю. Что каждый раз побуждало выслушивать эти непонятные речи — вопрос. Рыжий просто сильно вымотался и продолжал лениво удерживаться в сознании. Молчание прервалось, когда машина тронулась: — Я купил говядину, приезжай сейчас, — Хэ наигранно выдохнул в трубку. Как будто не знает, чего ждать в ответ. — Блять, — и завершил звонок. Ну вот зачем? Сука, зачем? «Как дела? Как настроение, Шань? Как сердцебиение?» А сердцебиение давным-давно, с первого взгляда в эти тёмные ртутные пустоты, не в порядке. От злости, непонимания, усталости. Конечно же, он никуда не поедет. Отключит мобильный и в относительном спокойствии доберется до дома, снимет кеды, расправит брови для Мо Юйлань и нацепит привычное: «Да, мам, хорошо день прошёл», а в голове осмыслит: «Не, нихуя». Сейчас. Утро поступательно озаряет голые стены, медленно касаясь щиколотки, обжигает приятным теплом. Так не хочется двигаться и тем более распахивать глаза, находясь в пограничном, комфортном состоянии дрëмы. Шань чувствует то же родное дыхание, так и не оторванное от плеча, и расслаблено обвивающуюся вокруг талии руку. Просыпаться вот так — очень уютно. Рыжий никогда не спал с кем-то в одной кровати и иногда очень жалеет о том, что не додумался согласиться на совместное проживание раньше. Но все сожаления всегда бегут прочь, когда уши улавливают знакомое размеренное сопение сбоку. Очередной лучик солнца щекочет висок, а глаза все-таки приходится открыть. Это прошибает в невероятную и до сих пор непривычную улыбку, одними уголками губ и тающим миокардом. Потому что спящий и умиротворенный Хэ Тянь — восьмое чудо света. Все круги ада кольцами сжались и рассыпались мелкими пылинками в помещении, чтобы Мо мог видеть растрëпанные чёрные пряди, слегка отросшую щетину и покинувшее лицевые мышцы ночное беспокойство. В этом столько любви. И, о Морфей, возьми наконец на себя ответственность и избавь уже этого парня от кошмаров, — он ведь и правда не заслуживает. Шань неотрывно, вновь и вновь, исследует картину, — редко удаётся проснуться раньше Хэ, — пока чужие ресницы не начинают подëргиваться, оповещая о том, что их обладатель вот-вот севшим и тихим голосом скажет: «Доброе, малыш Мо».