ржавчина

Тогда. Одежда неприятно липнет к телу; хочется сдëрнуть ненавистную потную рубашку и швырнуть её в Везувий, а затем самому искупаться в снегах Эвереста, дабы остудить жар на коже и в мышцах. Шустрые птицы противно пищат в унисон с гудением в мозгу, и кончики пальцев противно покалывает. Рыжий мечтает о мягком одеяле и приглушëнном свете ночника, а также ещё прохладном душе перед этим. Беспробудно окунуться в сон и не просыпаться до наступления следующего столетия, когда люди уже придумают как зарабатывать деньги, не тратя при этом колоссальное количество морального капитала. Подпинывает листья и чуть ли не срывается в ответ на мелкую собачëнку, которая тянет поводок беспечного хозяина и пронзительно тявкает, пытаясь зацепить часть штанов Шаня. Когда он доберётся до холодильника, то съест всё что сможет, и даже не будет против ненавистных помидоров. Где сегодня был упырь? Хэ Тянь не появлялся с прошлой пятницы; не приходил в кафе. Некоторые девочки шептались о том, что он уехал на какой-то курорт, но Рыжий запретил себе подслушивать. Курорт значит. Решил отдохнуть к концу года. Устал бедняжка как заворожëнный ходить по пятам за Мо и клевать черепушку, упëртый. И не сказал ничего, как обычно. Сука. Что за отношение? То появляется то исчезает, когда вздумается без разъяснений. Свалится потом как град на голову и сделает вид, что и не уезжал, что это у Шаня проблемы с головой, и это он себя накрутил и придумал эти три дня отсутствия. А чего требовать? Он ему муженëк какой? Скандалы устраивать. Но ведь так не делают; они какие-никакие друзья, со стометровой натяжкой, конечно, но год уже почти прошёл с момента их сюрреалистического знакомства. А Рыжий всё себя чувствует как та накалëнная псина из подворотни. Хрень какая-то. Сделав всё о чём грëзил, и в придачу ещё и успев закончить эссе по биологии, он свалился на кровать и с облегчением пробороздил носом наволочку. Даже не попытался отследить скудный поток мыслей, — слишком уж хотелось спать. Рыжий долго возил конечностями, стараясь найти то самое положение, в котором познает истинное наслаждение жизнью и застынет до утра. Кое-что важное по типу терминов к зачëту или покупки нового фильтра мелькало в голове, но основное внимание он уделил далëкому шуму машин и светлым квадратам от их фар, прокатывающимся по периметру стен. Веки медленно начинали слипаться, хотя стрелки показывали десять вечера, и даже на улице ещё не темень — наступающие сумерки. Сквозь бесконечную мглу и стрекотание цикад за настежь раскрытыми окнами пробивается тихое жужжание. Прерывистое и где-то за пределами доступного. Затем затишье. И снова пару быстрых вибраций. Сначала Рыжий проснулся, а затем открыл глаза. Раздражённо застонал и плотно накрыл уши одеялом, приняв звуки за работу телевизора, который миссис Мо обычно смотрит на ночь. Но когда почувствовал ту самую трель ещё раз, уже где-то под головой, то чуть не зарычал сквозь стиснутые зубы. По ощущениям он отключился где-то, наверное, минут на двадцать и очень зол. Быстро протëр глаза и сунул руку под подушку, чтобы достать телефон. Яркий экран дисплея первые секунды выжигал глаза и доставлял режущую боль в висках, но ещё через мгновение он увидел один пропущенный и два сообщения. От Тяня. 22:34 Давай встретимся. 22:34 Сейчас. Всё как обычно. Ладно. Пока он нервно пережëвывал губу мобильник ещё раз завибрировал: 22:37 Пожалуйста. И голова стала свежа как утренняя роса. Он вывалился из оков марева, чтобы сдавить почти до хруста корпус устройства и гневно прошипеть. Он же где-то в отпуске, уже приехал? И эта его стрëмная серьезная манера. Да он и слова «пожалуйста» никогда серьезно не произносил. Стряслись неприятности? Снова? Как же заебал... Рыжий тычется лбом в экран и сильно морщит нос: надо послать на мужской детородный? Вырубить звук и игнорировать? Но потом не оберëшься проблем... Перезвонить? — абсолютно невыгодный и неприемлемый вариант. Гудки долго скребут внутренности, так же как и метания в течении пяти минут до того как Мо решился нажать на кнопку вызова. Щас, ещё один протяжный звук, и он завершит звонок, выбросит телефон в мусорное ведро, — лучше вообще без него такими темпами, но Тянь и с телеграммами заебëт. И он продолжает выслушиваться в тишину на другом конце провода. Всё думает о том, что такого должно было случиться, чтобы Хэ вежливо просил. Он предполагает, что дело, так же как и всегда, в его тёмных загонах, тëмной семье и беспросветных подземельях головы. Едва ли Тянь расскажет, едва ли при встрече, — от которой Шань заранее принял решение отказаться, — будет разглагольствовать, не то что по телефону. Что он опять хочет, чтобы Рыжий сделал? Компанию составил в молчаливом монологе этого придурка? Потому что уж вербально оказать поддержку Шань точно не сможет. Не знает причины жизненной апатии и не знает, что говорить в таких случаях. От слова «совсем». Он ни с кем особо и не обсуждал что-то своë важное. А уж довериться и выложить душу перед нерадивым, и подавно не пытался ни один человек. Понимает, что опять тонет в этой трясине. Опять думает. Не о собственных проблемах. Вообще-то думает о том, как помочь мажору-извращенцу. И это вообще не круто по его личным меркам. Уже пятый гудок, — он невольно считает. Может, отсчитывает секунды до смерти от перенапряжения сборища нервов, — и на линии возникают громкие, в тишине пустой комнаты, для чувствительных ушей помехи. Он сглатывает, когда слышит отдаляющийся свист скорой помощи, но в следствии понимает, что это звуки ночного города на фоне громкого выдоха на другом конце. — Не надеялся, что перезвонишь. Голос очень севший и веет усталостью. — Могу положить трубку. — Нет. Прости. Какая-то рассеянная пауза, от которой Рыжий сводит брови сильнее и усаживается на край постели. Хэ инопланетяне подменили? — Рыж, я знаю, что поздно, наверное, но можешь принести сигареты. — Ты звонил только для этого? — Он слегка повышает голос, осознавая и переваривая сказанное. Сука. Зачем. Снова. Тревожить. Покой. «Где твои, блять???» — хочется заорать; сигареты и мозги. — Нет. Твою мать, что же ещё нужно. Так сложно сделать вид, что у него ничего не произошло? Отчаянно. Сложно снова прийти на уроки и витьевато голосить шутки? Королева драмы снова не в кондиции. А её рыжий шут скачет на поводке у трона. Шань несколько раз с особой громкостью вздыхает, — не специально, просто реально достали эти неопределённости. Эти вечно: «Шань-Шань, приезжай» или «О, твои волосы немного отросли», «Рыжий, оставь мне риса, он выглядит аппетитно», «Где тебя учили манерам?», а также «Давай посидим немного в тишине», «Пойдём в океанариум», «Мо Гуань Шань — красивое имя», «Приготовь то, что тогда было у вас дома», «Рыж, иди сюда, пожалуйста». Выть охота. Сплошная неразбериха. Из-за которой Мо каждое утро проклинает себя и Хэ перед зеркалом. Он выдохнул горячие испарения яда, скопившегося в лёгких и еле слышно прохрипел: — Где ты? ...Автобусы не ходят, а лёгким бегом добираться до «Тао-Тао» минут десять. Он накинул мастëрку и только сейчас не забыл про злосчастный зонт, оставленный на вешалке ещё месяц назад. Плотно и особо резко зашнуровал обувь; бросил Юйлань о том, что очень срочно должен встретится кое с кем и натянул козырёк кепки до бровей. Ватные ноги то и дело подкашивались, а Рыжий не понимал почему так спешит. Просто несётся как угорелый по грязи и дышит часто. Думать ни о чем не желается, ему как будто сказали, что сейчас где-то человек с крыши сиганëт, а он единственный по близости. ...Хэ полулëжа сидел на лавке, — да, той лавке, — в старой футболке и, вроде, спортивках. Издалека, увидев это распластанное тело, Рыжий приостановился, чтобы не выказать сбитого дыхания и засунул кулак поглубже в карман. Приподнял плечи и сместил дуги друг к другу. — Твою мать. Хэ Тянь. Брюнет медленно потянулся и приподнял солнцезащитные очки с глаз, — почему он в них? Перекатил голову в сторону кипящей фигуры, — рук, зонта, головы, — и улыбнулся, тепло так. — Тебе вывеска глаза жжет? — Рыжий продолжает нависать раздражением над чёрной макушкой, стоя прямо перед лицом и практически между расслабленных коленей. Хэ лишь усмехается: — Просто надел. Хочешь подарю? — Нет. Достаёт полупустую упаковку из заднего кармана и бросает на торс парня, который продолжает лениво разглядывать Рыжего снизу вверх, откинув голову на спинку. — Можешь забрать все, а я пошëл, — Шань резко ставит зонтик у края сиденья, закатывает глаза и разворачивается, чтобы уйти. Ну а чего. Он, блин, выперся из дома, когда завтра вставать ни свет ни заря. Ради сигарет? Нет, спасибо. Ещё одна выходка и его сердце выпилится нахуй. И чего только торопился. В конце концов, Тянь не из тех людей которые могут совершить суицид, только если к ним в скорейшей перспективе не прибегут их груши для битья. А он ещё и напридумывал себе всякого. Думал, что что-то серьёзное. Пфф. Пошëл этот мудила... — Стой, — хватает за предплечье. — Руки убрал. — Я знаю, что ты отпахал две смены подряд, но давай посидим тут, — Рыжий заметил глубокие и синие круги под глазами, такие как будто месяц не спал толком. Живой труп. Исхудал, что, кажется, скулы режутся изнутри о кожу. И тиски пальцев не такие крепкие: периодами сжимаются сильнее, как будто приходится много стил вкладывать в положение и удержание. — Выглядишь отвратительно. Ты ел вообще? И убери уже свои грабли подальше. Шань пренебрежительно морщится и окончательно вырывается, отступает чуть назад, глядя на то как Хэ удручëнно вздыхает, присаживается обратно и вытягивает ноги вперёд. Поднимает пачку со скамейки, шарит по карманам в поисках зажигалки и долго затягивается. Длина уменьшается на глазах, а затем плотная струя дыма летит в небо, заростая в прохладу загрязнëнного воздуха. Он касается пальцем оправы и очки падают на глаза, скрывая по собой отсутствующий взгляд. Рыжий кладёт ладони на лицо и сильно давит, выражая протест всему живому и Богу — создателю этого дерьма. Что, блять, с ним делать теперь. Бросить? Ага щас, он потратил своё драгоценное врямя для сна, чтобы пришлëпать сюда и вот так уйти без пояснений, ну нет. Вновь сдаётся и вальяжно усаживается рядом, максимально далеко. — Дай. Так и начинался их негласный обряд. Всё время. Сначала всевозможные уговоры и причины озвучивает Тянь, а затем нервничает, отпирается, но в итоге остаётся патрулировать неоновые буквы «Тао-Тао» в месте с ним Шань. Выхватывает никотин и смотрит на звёзды, — они хоть и не яркие в это время года, но уже еле поблëскивают между дымными облаками. Смотрит на мигающие огоньки спутников и самолётов. Вспоминает, как он первый раз летал на такой машине: было жутко; думал, что кабина трясется не от турбулентности, а от собственной дрожи в теле. Как родители ещё были вместе, и как отец гладил его по руке, рассказывая о том месте, где они приземлятся, красивом и другом. Где Рыжий никогда не был. Он выдыхает следом за Хэ и смотрит на его кисть, небрежно держащую сигарету между тощих пальцев: вены выступают слишком явно под высветленным покровом, — он в целом стал бледнее, — сухожилия и острые кости перекатываются как у глубокого старика, способного лишь вот так сидеть и пялиться на прохожих, которых, кстати, в вечер понедельника не было вообще. Все попрятались за замками и готовятся к следующему тяжёлому дню, а они вот, сидят тут, звёзды считают. И зябко становится. Кеды только высохли на батарее, а Рыжий их снова промочил. И оделся он, как обычно, не подумав о ночной прохладе. Не хватает ещё простудиться для полной «Карты Ада» со всеми девятью кругами. Кузнечики кричат громче обычного, — сезон спаривания, — это было в сегодняшнем эссе, — и одинокая «Вольво» шуршит колёсами на соседней парковке. Он закрывает глаза и слушает как медленно наступает полный солнечный уход с их части материка, окутывает город, оставляя только искусственное освещение фонарей и окон домов, выключая дневные раздражающие вопли. Деревья мерно пошатываются, попадают под ритм дыхания. И Мо сквозь тихое течение в голове слышит скрип досок: Хэ тянется, чтобы выкинуть второй окурок в бак и складывает руки в замок на груди, поудобнее укладывая затылок. Тоже, наверное, небосвод взглядом истязает. Он может созвездия знает какие, — Рыжий обычно может только одно найти, но сегодня даже с этим что-то не везёт. А вообще видно ему хоть что-то сквозь стекла-то? Опять будет молчать, а потом свалит. Ну хоть жив, вроде. Хотя скорее выжил, где бы он там не был. Так спокойно и так спать хочется... — Ты в гладиаторских боях учавствовал? — Пауза затянулась и зубы начинали постукивать от холода, а Тянь видимо неподвластен температурным скачкам — одна футболка и хоть бы хны. — Мой брат полнейший уëбок. Хэ хмыкнул, стянул очки и отбросил их на край, — как будто ждал этих слов, чтобы начать разговор. Он потëр переносицу и небрежно положил руки по бокам, снова вытягиваясь практически в полный рост. Рыжий на секунду вздрогнул от неожиданного голоса спустя десять минут гробовой тишины. Опомнился помотав головой и отзеркалил слова на повторе: он видел этого Хэ старшего и, даже не зная ситуации, полностью солидарен: — Вы оба. И брюнет тихо смеëтся, пожимая плечами и поворачивая голову к Шаню. Долго всматривается, и что-то в его взгляде пьяное, разбитое, жалкое. А Рыжий смотрит в ответ и не может оторваться: морщится, ëжится, но не в силах отвернуться. — Что? — Ничего. Ты пришëл. — Конечно же он пришёл, что ещё делать, когда тут сидит этот. Один. Бухой или порванный на части, хотя алкоголем и не пахнет. Примчался как барсук в самую ловушку за дозой и сидит пялится в разлитые зенки. Паршиво так от этого всего. Хэ ещё немного молчит, выкручивает шею и кусает собственный язык: Рыжий предполагает, что за этим действием он пытается решиться. На что — не понятно. Но Тянь никогда не рассказывает о своих проблемах. Отмахивается, когда Цзянь лезет, или Чжэнси пронзительно-вопросительно кривит брови. А Рыжий просто не лезет. Во-первых: ему плевать. Во-вторых: если не хочет, то пусть не говорит. Хотя пора бы уже что-то сделать со своим ухудшающимся состоянием. — Сегодня я узнал, что один пëс, — мой пëс, — вовсе не мёртв. Брат ещё в детстве отдал его своему другу. — Хэ дышит, — он уже такой старый... А эта мразь сказала об этом только несколько часов назад. — Он закрывает глаза и опять смеëтся, но как-то истерически, прикрыв ладонью глаза. Без понятия, что там по полному раскладу дел. Что там случилось такого, что Хэ выглядит как будто из сериала про зомби выполз, но эта частичка весьма странной биографии, видимо, очень важна, потому что таким уязвимым Тяня Рыжий видел... Да, наверное, никогда не видел. И поэтому Мо просто вертит потухшую сигарету в пальцах и прокручивает слова в голове. Не свои, которые по сценарию он должен вставить после маленькой исповеди. А слова Хэ. Рыжий и не собирается что-то говорить, по крайней мере на этот счёт. — Ты поэтому ни черта не спишь и не жрëшь? Потому что твой брат мудак? — получается с тоном укора, но плавно и чётко. — Уверен, ты знал и до этой херни. — Знал. Они оба оборачиваются на вывеску и долго медленно моргают. — Ты всё равно уже ничего не изменишь. Этот аккорд получается практически шёпотом. Шань смотрит на плавающие шарики оранжевых оттенков через стекло глаз и вообще больше не думает. — Да. ...Рыжий оказывается в кровати примерно через полчаса и не может отделаться от жара на коже там, где руки Тяня обхватывали спину во время крепких объятий. Где его холодный кончик носа утыкался в ключицу, и макушка сдвигала козырëк кепки. Горячий лоб, но абсолютно ледяные пальцы, сгребающие ткань яркой куртки и глубокое дыхание прямо у уха. Рыжий тогда точно не ожидал, что согласиться на эту просьбу. Тянь просто стоял напротив; должен был как обычно потрепать затылок и удалиться, но он стоял и смотрел, долго, сверху пытался разглядеть хмурое лицо, которое Шань твëрдо устремил в асфальт, прикрываясь, и тихим голосом говорил: «Можно тебя обнять?». Гуань отшатнулся было, встрепенулся, но мельком взглянув в эти блестящие, чуток наполненные надеждой глаза, остановился и пытался думать, что-то взвешивать, но атмосфера уже сыграла роль. Посупился для вида ещё, сжимая кулаки, и еле заметно кивнул. Тянь ждал ответа всё это время. Не шелохнулся, просто слегка расправил плечи, чтобы если прозвучало «Да», тут же уцепиться за возможность. И если прозвучит «Нет» отдалиться и не пугать ещё больше. Шань уловил в расторопных движениях какой-то обречённый голод. Жутко стало на мгновение, но потом тепло тела начало быстро согревать его продрогшие кости и окунать в приятную мглу. И да, он же уже кричал небесам о том, что не выносит близкого контакта с этим человеком. Особенно близкого. И так-то тяжко видеть его на школьном дворе, а тут стоять и обхватывать чужую спину в ответ... Вообще, он планировал отказать себе в мимолëтном желании также вжаться в грудную клетку; разрешил, потому что Хэ очень нужно было. Кто-то нужен был, как нужна жилетка плаксе. А рядом случайно, — не знает Рыжий это наверняка, совсем запутался, — оказался Мо, пахнущий изморозью; он с чего-то позвонил ему. Рыжему он позвонил. Да ещё и выплеснул пару капель боли из души. Это Шáнь просто выслушал и совершенно не здраво оценил свои достоинства в плане утешателя, пожалел, что открыл рот и что-то ответил, но, наверное, не пожалел, что пришёл. Спроси Хэ, и он скажет, что данный вечер был важнее, чем один оборот Земли вокруг своей оси, а может и нескольких тысяч таких оборотов. И все же, они, пропитанные сигаретным смрадом, делились температурой около минуты. Рыжий даже глаза прикрыл, когда в первые пару секунд понял, что Тянь вцепился и не двигается: не станет распускать руки, как это обычно происходит, не станет мурчать на уши и хихикать баритоном. Просто постоит так и всё. Мо осознал эти факты ещё восседая на лавке и буравя взглядом взлохмаченные тëмные волосы, но как обычно усомнился в своих догадках изначально. Сегодня демон пришёл без масок, с чистым ликом. Даже как-то праведно. И вот он лежит после преисполненных благодарностью слов: «Спасибо, что принёс зонт». И снова не может уснуть. Не осознанно смакует фразу и интерпретирует в нечто: «Спасибо, что ты оказался не слишком занят для меня сегодня», «Спасибо, что принёс свои сигареты», «Спасибо, что позволил своим ногам притащиться ко мне в вакуум». Одновременно и воротит от этих мыслей и греет. Как будто это так и есть, Рыжему кажется, что есть. Ага, — нужно разубедить себя и перестать искать подоплёку в обыденных словах вежливости. Конечно, нет. Это же Хэ Тянь — мальчик, который переиграл жизнь, и не нужно ему подобное в лексиконе иметь, хотя бы не с такой чистой интонацией. Фальшиво — да, допустимо, но не откровенно. ...Проходят минуты, часы. А Мо забыл поставить вновь промокшие кеды в сушку. И думает о том, как завтра Хэ накинет отточенный оскал в углы губ и непринужденно щёлкнет его по щеке. Зато Рыжий больше не сведёт брови слишком сильно, не до боли, почувствовав это. Сейчас. — Малыш Мо, ты такой сексуальный, когда за рулём. Выдох. — Ты же знаешь, что я терпеть не могу водить. Нужно было забрать у вас с мамой вино. ...Петляющая серая полоса и несколько бликов фар навстречу. Прохладный ночной воздух слегка затуманен тëплыми испарениями асфальта, высушенного солнцем. Ещё яркие всевозможные вывески мерцают на стекле и плавают под дворниками, сбивающими мелкие крапинки освежающего дождя; от него люди укрываются под зонтами; настолько боятся промокнуть. Снуют изредка по улицам и, переступая с ноги на ногу, ждут зелëного сигнала светофора. А Рыжему повезло: не остановился ни разу, в отличие от пешеходов. Едет ещё медленней, потому что, как принято у него считать, здесь опасный участок дороги: коварный перекресток, много знаков, от которых живот крутит, и ещё покрытие новое кажется каким-то не цепким. Чуть дальше появляется то место, где дома исчезают. Только не большой склон и вид на дачные участки, аккуратные огороды и лужайки. Деревья, обрамляющие с правой стороны, мелькали, гипнотизируя, успокаивая, так же как и полная Луна на распахнутом небе. Левитировала следом между облаков, ни на секунду не упуская из виду. Катилась быстро, и освещала, высоко над кронами высоток и башен электропередач. На ней такие темноватые пятна, круглые. Лет шесть назад один странный посетитель кафе, где Рыжий работал всю среднюю школу, рассказал ему любопытную теорию о том, что эти кратеры оставлены после испытаний ядерных бомб на спутнике. Этот гений в шляпе сидел тогда до закрытия, пока Шань не убрался на кухне и от нечего делать не решил послушать надоедливого астронома, присел за соседний стол, через проход. Его гипотезы были довольно увлекательны: мужчина предполагал, что метеориты это кара инопланетных существ, которые создали нас, и приносят отмщение за не разумную трату ресурсов. Булыжник иногда прилетает и убивает половину населения, чтобы сама жизнь тут не иссякла; с горящими глазами шептал что созвездия — это их, — и указывал пальцем в потолок, — способ коммуникации; древние люди могли понимать этот язык, и когда гуманоиды прознали, что до цивилизаций дошёл смысл расположения светил, то уничтожили их, потому что нельзя было допустить, чтобы люди, какие-то люди, — он делал акцент, — превзошли создателей. Рыжий в тот вечер был полностью истощëн, — день выдался хреновым, — и сил спорить, опровергать, доказывать не было, но было любопытно, чем ещё поделится незнакомец. А он, как знал, добрых двадцать минут распинался об экспериментах на людях; о том, что мировой океан, который на минуточку изучен только на три процента, — это их, — снова указывает на люстру, вот фанатик, — пристанище на Земле. Большеголовые там копошатся и гадают, как улучшить генотип вида homo sapiens и повысить уровень интеллекта, чтобы потом снова убить, — под конец он сильно повысил голос и с испуга оглянулся по сторонам. Затем долго молчал и полез в карман за парой лишних юаней: очень ласково посмотрел в глаза, протараторил: «Хороший ты парень», и положил купюры на стол. Они явно были адресованы Шаню, и он с лёгким недопониманием засунул их в джинсы, — ладно, странный мужик, одинокий наверное. Мо включил более тщательный и частый режим дворников, потому что капли сильнее стали барабанить по крыше. Они проехали через мост и впереди появились знакомые улицы и указатели, которые Мо выучил наизусть много лет назад, таскаясь на автобусах то в эту, то в обратную сторону, а иногда и пешком. Шум города поутих, но стал каким-то более тревожным и гнетущим: рëв мотора под капотом его пугал. Пугала и ответственность за две жизни, заложенная в руках, плотно лежащих на руле. Рыжий тяжело дышал и сбрасывал скорость, пока недовольные водители сзади не начали активно нажимать клаксон; старался выровнять пульс и давление на педали, — на пустой дороге казалось безопаснее, но они уже скоро подъедут. Ещё парковаться... Стаж, который составлял практически год, читался только в документах, на деле же Шань водит от силы пару раз в месяц. Просто не нравится. Гневные взгляды на дорогах, яркие цвета, мелкие детали — не нравятся. Вообще не разделяет увлечение Тяня, который откуда-то в пробках впитывает спокойствие. А на трассах будто вообще спит — настолько умиротворëн и молчалив. Но сейчас кто-то умудрился влить в себя половину бутылки крепкого вина и без устали выжигает взглядом рыжий профиль, вальяжно развалившись рядом, на пассажирском. Это его нечитаемое выражение лица, которое плавно менялось в течение поездки: от лукавости и дешëвых комплиментов, до глубокого, глухого пения космоса под веками, — Шань косился пару раз в немом вопросе, но затем бросил затею: следует давно привыкнуть, что Хэ временами отбрасывает окружающий мир и все свои потоки внутренней энергии направляет в сторону одного человека. Одними глазами что-то говорит-говорит без устали. По позвонкам проносится холодок, и следом волна непонятного жара. Знобит нереально. Поэтому Мо сильнее сжимает пальцы на чёрной коже. Во дворах, оторвавшись от преследования Луны, он с облегчением выдохнул, потому что путь завершëн, потому что соседских машин нет и места предостаточно для комфортного процесса парковки. — Тянь, возьми контейнеры, — Рыжий выплыл из машины, прокручивая ключи на большом пальце и вдохнул мокрый воздух. Пару крупных капель осыпались за воротник и он тряхнул головой, слушая приглушëнный хлопок двери за спиной. Только сейчас понял, что очень устал. Пока стоял в лифте хотелось опереться куда угодно, или вовсе дождаться нужного этажа, сидя на полу. Но Шань лишь провёл ладонью по важным волосам. Хэ быстро соорудил картой, открыл дверь и нажал на переключатель. Жёлтый свет разлился по прихожей и кухне, части гостиной. Парни сразу завернули направо: Мо — мыть руки в раковине, а Тянь — раскладывать пакеты, бережно собранные Юйлань, со всякими специями и яблочным пирогом по ящикам и шкафам. Начало первого ночи. Кипящий чайник, потому что не выпив чашку каркаде Шань вряд ли уснëт. Включëнная вытяжка и старое обещание Хэ, что бросит курить до двадцати пяти, — ещë два года впереди, но пока особого продвижения не наблюдается. Это не Рыжий настоял, Тянь сам решил. А Мо вдыхает никотин только на Рождество, они вдвоëм стоят у панорамных окон и пускают дым. Горько, едко, но ахренительно; когда все комнаты погружены в полную темень, тихий блеск гирлянд и мишуры отражается на стекле, так же, как и огни города, в основном синие и фиолетовые, падают на лицо, когда в венах течёт спокойствие, а глаза неотрывно следят за чужим силуэтом. И сейчас Шань греет фаланги о горячую керамику и смотрит в ответ. Сидит за столом и ждёт, пока Хэ закончит, чтобы вместе лечь в постель, забив на душ. — Рыж, расскажи, когда ты понял, — Тянь очень часто спрашивает. Не поясняет детально, что имеет в виду, но Мо понимает. Он о том, что творится с ними, между. Гуань иногда пытается очертить четкие границы, разделить на до и после, и у него не выходит. Просто со временем Хэ каким-то образом смог его убедить. Потребовался ни один год на завершение цикла детских забав и сближение полюсов. Рыжий в те времена чуть не помер от инсульта, ведь мозг каждый день прогонял моменты, слова, подколы и генерировал всё больше параноидальных мыслей, грузивших посильнее физики и химии вместе взятых. Он просто помнит, что стал чаще видеть грусть в этих глазах, когда они оставались наедине, слышать больше тихих и низких нот в голосе. Сначала жалел Хэ. Принял тот факт, что деньги не решают всех проблем. А потом медленно проникался. Учился принимать помощь. Учился понятию безвозмездность. Иногда вспоминает, как рассказал Тяню об отце, и как тот щурил глаза и метался, был растерян, не верил, что Мо сам сделал шаг. А этот придурок мажористый всегда просто... Просто всегда, блять, рядом оказывался. Знал что нужно, чтобы сорвать Рыжему шифер, чтобы тот мог говорить, ругаться, кричать от гнева и несправедливости, чтобы облегчить жизнь. Все эти года слились во единое и крутятся вокруг них двоих уже, кажется, вечность. Может он и не ждëт ответа от Рыжего, но определенно заставляет пласты памяти ввинчиваться в подкорку сильнее, глубокими рубцами оставляя в памяти моменты, выжигать ошибки и окунать в то, что есть сейчас. Шань смотрит на розоватую жидкость в кружке. Первый, желанный Шанем, поцелуй на этой кухне. Осторожные тëплые губы, постоянно спрашивали своей молчаливой нежностью; уходили к скулам и касались миллиметра за миллиметром. Пальцы гладили затылок, заводя в беспросветные дебри приглушённых ламп. Первый секс, когда Мо чуть не помер от возбуждения. Психовал, дëргался. Но доверял. Хэ часами гладил родимое пятно на пояснице. И это слишком много чувств. Он столько не должен был за всю жизнь испробовать, а получилось пить без остановки, взахлëб несколько лет, и лимита, как он понимает, у источника не существует. Он — Всё. Хэ Тянь уместился меж сухожилий и выдернуть — подобно смерти. — До сих пор осознать не могу.