Ghost of Hallownest

Тень никогда его не ненавидела. Не факт, что она вообще что-то испытывает к нему, даже желание остаться отделённой, даже агрессию – она бьёт, потому что ничего больше не умеет, разве что звенеть искажённой горстью нот. Это не повод, конечно, её миловать, потому что иначе Рыцарь существовать не может – только когда Пустота внутри него не пуста. Только когда невыносимый колючий холод сменится холодом обычным, ровно-успокоительным, на своё место лягут окаменевшие гео, душа перестанет плескать через обколотый край сосуда. Тень ощущается не лезвием, но шёлком, так мягко она вливается в него, даже не желая. Шёлк, как известно, может и ранить. Как минимум она никогда не виновата в том, что их разделяют, вот что. Рыцарь может быть виновен, а она нет – их промах его промах, их слабость его слабость, он сражается и проигрывает за двоих. Об этом легко забыть, когда Тень дерётся особенно ожесточённо. Хлещет Пустотой, вспарывая панцирь, врезается в маску всем несуществующим телом, заливает заклинания дегтярной чернотой – три меры Пустоты вместо двух мер Пустоты с мерой Души. Маячит где-нибудь в сложном лабиринте из шипов и сталактитов, намекая, что она-то тут повисит, а это в первую очередь ему надо до неё добраться и проколоть гвоздём. Минуя великого прыгуна и уворачиваясь от плевков первобытного аспида. И ей не нужно особенно яро пытаться его убить – среда сделает всё за неё. Она не будет смеяться, когда он истечёт чёрным дымом и растеряет осколки маски – только смотреть и звенеть. Она не сможет никуда деться от места смерти, и даже умри Рыцарь перед ней опять, она всего лишь свернётся в комок невыплеснутой энергии, чтобы появиться в полутора шагах от прежней точки. Это даже не развлечение – инстинкт. Но деваться им друг от друга некуда. Не научись Рыцарь когда-то, в прошлой жизни среди белизны и гула голосов, фокусировать душу – не научись его тело затягивать раны белой плёнкой – только Тень бы от него в конце концов и осталась. Только сгусток скорби и горечи, не способный слиться с маской. Такая жизнь понравилась бы ей больше, если вообще ей может что-то нравиться? Призрак часто думает, как сделать Тень союзником, и всё всегда упирается в "сделать насильно", а способов ведь нет. Если нельзя приручить, может, получится примириться? Для этого надо понимать, чего она хочет. Но эти замыслы отходят на второй, третий, четвёртый план, когда слишком много откровений Халлоунеста валится ему на рога, выжившие забывают себя, а мёртвые вспоминают. Умереть, вернуться и слиться с Тенью становится настолько обыденным действом, которое Призрак проделывает десять раз за сутки, что на идеи, как с ней по-своему договориться, не остаётся сил. Она же не идёт ему навстречу, и он просто устаёт. Если прежде он рассекал эфемерную форму без сожалений, потому что они в нём не рождались, то теперь они не родятся осознанно. А посмотреть с другой стороны – это по-прежнему не ненависть, а может, даже более не ненависть, чем раньше. Без Тени он никогда не проник бы в самое сердце мира, заполненный чужой Душой по кончики рогов. Без Тени, которая не даёт ему оставить жизнь окончательно, он не прошёл бы так далеко. Теперь, когда оба создателя-не-родителя, живая, почти ставшая Грёзой, и Грёза, притворяющаяся живой, даровали ему частицу себя, он был волен поступать с ней как вздумается, и вот он срастается с её новой, правдивый формой. Тень, узнав-вспомнив правду вместе с ним, наконец успокаивается. Все тени – не осталось смысла враждовать, и только рокот за спиной напоминает Рыцарю, пока он выбирается из лабиринта осколков и чёрных лоз, что они никогда отныне не оставят его. (Он чувствует себя почти в силах дотянуться до каждого клочка Пустоты по краям Бездны и разлагающегося наверху Халлоунеста, ведь каждый этот клочок в какой-то степени он сам.) Принятие происходит быстрее, чем можно было ожидать, и чем сам Рыцарь ожидал от себя. Наверное, потому, что принятие отчасти связано с равнодушием – а он всё-таки на малую долю себя всегда оставался чуточку Полым, и это не значит атрофию чувств, зато значит, что Пустота внутри более даже не пульсирует своим странным рваным ритмом, два толчка в минуту и один через три – теперь она мертвенно спокойна. Потому что какая разница, что его создали именно таким. Какая разница, что он умеет не умирать, но очень больно и сложно, распадаясь каждый раз на двух недо-себя. Какая разница, что Халлоунест построило существо, которое никогда не признавало Призрака живым. Халлоунест мог быть землёй Бледных, Пустоты, Лучезарности, но всё это в прошлом, и жуки, ныне живущие, мучающиеся, плачущие и молящиеся покинувшим их богам, за всех троих упомянутых не в ответе. Возлюбить и пожалеть Халлоунест – его выбор. Принять наследие Черва и Корня, не планировавших расставаться с властью – его выбор. Простить собрата, которому пришлось туже всех, который не спас его и в результате попал в самую жестокую из ловушек – его выбор. Призрак выбирает свет-и-тень, мир и себя, Тень больше не злится, и слияние происходит теперь, если в нём есть необходимость, легко, без отчаянного сопротивления; может, она, которая и есть он, тоже понимает, почему им важно пожить ещё и найти лучший исход для Халлоунеста. Призрак-Рыцарь-Гвозденосец ищет и уверяется, что нашёл – в бронзе, перьях и пении гвоздя, на высоком помосте, через брызги лимфы и Души, пятнающие плащ и путь. А в итоге умирает и возрождается в очередной, триллионный раз, что-то потеряв по пути – маску, ведь так? – но это восполняется: Тень и тени со свистом рвутся к нему, в него, мир становится рёвом и холодом, втекает в раны, склеивает все трещины. Они, возопив беззвучием, счастливо расплёскиваются на всю ширь и без того мёртвой земли, огибая вспышки незачумлённой жизни – болезни больше нет, как и её истока, и таких вспышек становится больше на десятки. Возвращаясь домой, в место без боли и наслаждения, туда, где больше никто не сможет запереть их, в колыбель, а не тюрьму, чтобы свыкнуться со своей ношей, чтобы пережить ошеломление без вреда для себя и того, что звалось Халлоунестом, ибо они-он достаточно силён и достаточно убедителен, чтобы каждая тень, прикипевшая к нему, приняла важность сего. Грёзы исчезают. Приходит покой. Потом происходит много плохого. Много хорошего. Не с ним и не с ними, но что где-то далеко за их границами, наверху и вокруг, Халлоунест перестал умирать и даже как будто чуть-чуть ожил, это неоспоримо. Они не знают подробностей. Он-они знают слишком много прошлого, чтобы хватало ресурсов копаться в настоящем и тем более будущем. Жизнь ощущается как сон, да и является сном по сути – колоссальное создание из миллионов недо-сознаний приходит в себя медленно, по меркам живых – незаметно. Древний Котлован обгрызается Пустотой, когда какой-то его части, пяти-шести теням, становится тесно или скучно, но он всегда усмиряет их-себя, и дальше его границы не разрастаются, ведь он больше их всех не хочет никого незаслуженно искалечить. Пока наконец не происходит всплеск. Он открывает тысячу глаз по все существующие стороны жизни, под всеми углами. Он вспоминает имя – чужое, прозвище – своё, но уже не своё, они безголосо перешёптываются им, принимая важность и первостепенность его памяти над прочей. Пустота, всколыхнувшись, зудит, за пределами её мира ощущая помеху, проблему, непорядок даже для их всевечного хаоса. Толчки и завихрения, жадность, неуёмность без желания мести. Конкуренция – незнакомая Пустота, дикая, разозлённая, её следует отыскать и подчинить, даже если это будет значить ещё десятки лет тихого восстановления. Проблеск посередь, хрупкий, в миге от поглощения. Белый. Красный. "Наша сестра." И они устремляются вперёд – через ядро мира, глубже, чем под землёй, дальше, чем все выдуманные границы Халлоунеста, потому что для Призрака, тени, Лорда Теней и всего и всех, что они хранят в себе, жизнь алой девы Хорнет ещё значит очень-очень много.