Ghost of Hallownest

Его маленькая и злая тень помнит колыбельную. Не странно ли это, если учесть, что некому было её петь, что он никогда не был жив? (– Где твои родители, малютка? – Трёхрогий великан склоняется над ним, и полы его мантии мокнут в луже. – Как можно позволять такому крохе гулять одному в дождь? Откуда ты пришёл, помнишь? Малое тело в их краю – признак незрелости особи, потому-то жук и допускает ошибку, полагая, что он недееспособен. И в ответ на предложение пойти вместе к стражам, взять нового знакомца за лапу и спрятаться под его мантию Рыцарь подбирается и убегает как можно быстрее и дальше, не зная, как в этом сценарии себя вести.) (– Хочешь поиграть с нами в Прыг-и-Шлёп? Нам одного жука в команду не хватает! – тянет его за руку личинка с антеннами в половину длины её тела. – Ну что стоишь столбом? Правила не знаешь? Врёшь, все знают! Я тебя осалил, теперь беги к стене, давай! Он не бежит ни по первому сигналу, ни по второму, потому что не понимает смысла этого ритуала. Жучата заключают, что он скучный чудила, который только испортил игру, но не гонят со двора, и некоторое время Рыцарь смотрит издалека, как они со смехом носятся от стены к стене, прыгают и хватаются друг за друга.) (– Это тебе, бесплатно, и даже не отрицай! – Эйнлу, швея, решительно запахивает на нём только что сотканную накидку. – Если бы не ты, что этот мерзавец сделал бы со мной и Кейрой?.. А ты необычайно храбрый малыш, ты знаешь? И малыш ли? Я ведь думала, ты ровесник Кейры, но гвоздём ты владеешь мастерски, как взрослый... Пока он вертится вокруг своей оси, разглядывая накидку, Эйнлу много говорит о том, как перепугалась за свою дочь, какое она беззащитное и нежное создание, и какой Рыцарь молодец. Похоже, замечает он на дне сознания, для неё и впрямь важны жизнь и безопасность этого существа, если в благодарность за помощь она безвозмездно оделяет его своим трудом.) В скитаниях он видит множество вариаций взаимодействия жуков друг с другом, много запоминает, сравнивает, оценивает. Лишь концепт "детства" он, родившийся сразу взрослым, только почти ничего не знающим, не может понять. Порой ему кажется, что дети и есть необученные взрослые, но жизнь переубеждает его, показывая – личинки слабее физически, прожорливее, в чём-то смелее, ведь они не знают о последствиях своих поступков, в чём-то любопытнее, ведь их головы пока ещё почти пусты, а в лапах нет рефлексов. Чтобы выжить, им часто нужны старшие. Родители. Семья. Впрочем, далеко не всегда: мир огромен, многообразен видами и культурами. Иногда родители поедают своих личинок. Иногда личинки поедают своих родителей. Иногда они вообще не пересекаются, а если и встретятся случайно через годы, друг друга не признают. Цивилизация приносит новые способы заботы, сложные ритуалы, объяснения, почему именно так, а не иначе следует в обществе поступать со своим потомством. Появляются семьи и семейные узы, кланы, что-то многопластовое, многосмысловое, с ответственностью, с защитой. Лишь со стороны, краем глаз Призрак следит за этими метаморфозами и претворением их в жизнь. Бессмысленно, ведь этот опыт ему не перенять. Белую Леди он не может назвать "королевой-матерью" ни в мыслях, ни в записях, хоть её стремление и умение размножать себя неоспоримо. Может быть, она любила из них одного, последнего, отданного в жертву? Или первых, до жертвоприношения не доживших? Ведь колыбельная... да и что с того? – ведь его-то она не любит. И трудно требовать этого от кого-то, в особенности от бледного создания, если сам не понимаешь, что, собственно, такое любовь. (Крохотная божья коровка кашляет, замёрзнув под снегопадом, и отец подхватывает её на руки, кутая в свой шарф. Их лбы и антенны соприкасаются в медленном жесте, называемом жуками "нежностью". Его когда-нибудь поднимали на руки с целью защитить, а не прикончить?) (На городской ярмарке детёныш кузнечика жалобно просит у матери купить с лотка игрушечную карету, а получив её из её рук, верещит и прыгает от радости. Он обнимает мать за ноги, и та, смеясь, треплет его по голове. Ему делали дары просто так, потому что он попросил, и это было несложно ему дать?) И всё же в воспоминаниях, закутанных туманом предполости, кою так и не вышло воспитать в себе до конца, мелькают лица и жесты. Звучат голоса, полные эмоций, иногда припоминаются даже имена, здесь и сейчас, в Халлоунесте, уже не значащие ничего. Иногда случалось. Просто он никогда не понимал смысла сих действий. Просто он не мог объяснить встревоженным взрослым жукам, что он не дитя и не живой. Просто их старания, если изредка и были, пропадали втуне. Верно? Но тень по-прежнему вызванивает на струнах Грёз и воздуха колыбельную, слышную только им двоим, как будто ей очень важно сохранять в себе хотя бы это, как будто они с Призраком когда-то были любимым ребёнком. Как будто у них были родители, а не просто создатели, как будто их считали маленькими и нуждающимися в успокоении и защите. Только родителей нет. Некого звать, когда одиноко и страшно, не на кого надеяться. И, право, ведь для жуков это не такой уж нонсенс, даже для живых, а не созданных светом и Бездной. Хорошо, что он сильный, и ему почти никогда не нужна помощь, а когда нужна – при нём всё время мира, он обязательно обучится всему необходимому, станет ещё сильнее, аккуратнее, изворотливее. Ведь у него всегда получается, даже если на это уходит вечность, и по её итогу маска и панцирь трескаются, сочась Пустотой. Он не умеет отступать, потому что иначе просто никак. В конце концов, один плюс искусственного рождения перевешивает всё. Обычный жук, даже кем-то очень любимый, умирает только единожды. Заражение и обрывки светлой горечи не в счёт. Рыцарь – ничьё дитя, бесполое и безгласное, полуавтоматон на Душе и Пустоте вместо шестерней – почти не видит выгоды в том, чтобы быть живым.