а

Я не плачу, я не жалуюсь,

Мне счастливой не бывать.

Не целуй меня, усталую, —

Смерть придется целовать.

На улице уже неделю идет мелкий моросящий дождик, неощутимый до момента, пока не снимешь насквозь промокшее пальто. Перепрыгивая через бесформенные лужи на блестящем от воды асфальте, прохожие с разноцветными зонтиками спешат по своим делам. Не то чтобы они этого хотят, но деньги сами в карман, к глубочайшему сожалению, не попадают. В общем и в целом, обычное состояние для осени, а тем более осени в Париже. В и без того маленькой квартире крайне тесно из-за неимоверного количества коробок, скопившихся за несколько дней подготовки к переезду. Из высоких окон, занавешенных льняными шторами, которые в некоторых местах истончились от стирки, проходит тусклый неживой свет и неяркими полосками растекается по деревянному полу. Будучи одним из самых густонаселенных городов девятнадцатого века, Париж требовал строительства квартир в максимальной плотности друг к другу. В наше же время великолепная архитектура никак не спасает от почти нулевой звукоизоляции. И даже если предположить, что все ближайшие соседи вдруг решили провести утро вне стен дома, то сегодняшний день поражает своей тишиной. Звенящей тишиной. А всё начинается по привычному распорядку. Кофе снова без молока, потому что никому не хочется тащиться в супермаркет после тяжелого дня, вчерашняя газета с новостями о банкротстве какой-то американской фирмы и извещение с просьбой погасить счета за коммунальные услуги. Девушка коротко вздыхает и закидывает конверт к остальным таким же. Впрочем, долги и оплата услуг похоронного агенства являются главными причинами продажи квартиры матери, которая скончалась меньше недели назад «одна в насквозь прогнившем Париже». Жаклин Смит почти двадцать три года назад не выдержала нагнетающей атмосферы Нью-Йорка с его вечными грустными лицами, карьеристами в костюме тройке и расположением не на великой Сене. К тому же между непрекращающейся стиркой детских пеленок и приготовлением молочных смесей у нее совсем не хватало времени на себя любимую. Она вернулась во Францию, написав одну короткую записку и оставив дочку с её тетей под предлогом незапланированных покупок к Рождеству. Конечно, всё произошло не спонтанно. Женщина почти за месяц забронировала билеты, связалась с хозяйкой квартиры на Вожирар и выкупила эту квартиру, отправив в Париж все деньги, скопленные на когда-то несостоявшийся медовый месяц. И всё под носом у непутёвого мужа, зарабатывавшего деньги по сорок часов в неделю для достойного существования. Это, верно будет заметить, ничуть не обвинение, но сам факт того, что маленькая дочь Жаклин, ни в чем не виновная девочка, провела свое первое в жизни Рождество одна в закрытой комнате, слушая яростные крики отца, остается её самым ужасном поступком. — Je m'appelle Madison Smith. Je suis la fille du défunt. Ma mère… Моя мать бросила меня ребенком и уехала развлекаться к вам, французам, потому что была по уши влюблена в ваш четырежды проклятый Париж, — девушка снова пробегается взглядом по тексту с транскрипцией речи, которую её заставил написать священник из Церкви Святой Риты, и комкает ненавистную бумажку. Мэдисон опускает крышку унитаза и садится на него, подгребая ноги к себе. Она до сих пор не понимает, почему в больнице из всех возможных родственников выбрали её и вытащили из родного города ради вовсе не знакомого человека. Эта особа неосознанно заставила её пережить больше любой среднестатистической девчонки из колледжа (чего стоили только рассказы папы о женских «штучках» по статьям в интернете), а в итоге глупо умер от ИБС, ни разу не поздравив дочь с днём рождения. В далеком уголке души раздается ни страх, ни мучительное унижение, а только невыносимое чувство предательства. Становится совсем плохо, и в этот момент в квартире раздается телефонный звонок. Мэд спрыгивает на пол и бежит на кухню. От радости каждый раз переполняющей её в момент, когда на экране высвечивается «ПАПА», подкашиваются коленки и не с первого раза удается снять трубку. Она включает громкую связь. — Привет, солнце, — раздается на всю комнату заспанный голос отца, и жизнь снова приобретает краски, — Я скучаю всем сердцем. — Папа, — от этого слова тепло разливается от центра груди по всему телу, и Мэдисон кажется, что она способна согреть весь этот промозглый Париж, — Мы же договорились созвониться позже, почему ты не спишь? — Как спать, когда ты там? — Всё хорошо, пап, — она в который раз пытается убедить его не думать о бывшей жене и её смерти, — Я справлюсь. Это как случайно попасть в церковь, когда там похороны. Совсем не сложно выстоять и уйти. — Будь осторожна. Не дай городу засосать и тебя, сопротивляйся своей внутренней француженке. — Да ну его. Нью-Йорк куда привлекательнее, а от старины меня тошнит, — Мэд пытается вместить в слова всю неприязнь, на которую способна. — От старины? Я попадаю в список? Где-то далеко, за океаном, раздаётся смех отца, который не смотря на все суровые жизненные обстоятельства не потерял прежней искренности. Сердце щемит. Очень сильно. Ещё в Америке Мэдисон не представляла, насколько сложно ей будет находиться вдали от родного дома. А сейчас она скучает даже по назойливой старушки из дома напротив, которая вечно причитала соседям за испорченный газон. — Нет, пап. Ты мужчина в самом расцвете сил. — Что-то я так не думаю. — Давай заканчивать. Тебе рано вставать, а у меня много дел. — Сложно уснуть. Без тебя дом опустел. Удар в самое больное место. Оставить отца и поступить подобно матери, струсившей перед первыми трудностями? Нет, так Мэд никогда не поступит. — Думай о том, что я скоро вернусь и спи. Доброй ночи. — А тебе — утра, не забудь про социальную службу, — в динамике раздаются протяжные гудки, а разорванное сердце стремиться воссоединиться со своей половиной на другом конце провода. По принятой давным-давно традиции каждому входящему в церковь выдают небольшую брошюру с текстом поминальной песни. Мэдисон сгибает глянцевый лист бумаги несколько раз и убирает в сумку: песнопения начнутся после основной церемонии. Здесь пахнет ладаном, а светлые, украшенные в обычном стиле стены храма создают впечатление, что ты внутри дорогой шкатулки, из которой не выбраться без помощи кого-то снаружи. Но девушка здесь одна, и священник совсем не похож на того, кто смог бы протянуть руку помощи. Мэдисон проходится вдоль рядов деревянных скамеек, касаясь каждого первого сиденья кончиком пальцев. Она останавливается в нескольких метрах от резной коробки из красного дерева, купленной исключительно из уважения. Гроб матери перед глазами ребенка, которого она никогда не любила, никогда не была рядом и никогда не хотела видеть на своих похоронах. Чувство детской обиды, безысходного отчаяния вдруг возвращаются и спазмом схватывают горло. Девушка действительно хочет заглянуть в ее мертвенно-бледное лицо, однако гроб во время прощания стоит закрытым. Но так лучше для всех в этом помещении. — Вonjour. Je vous présente mes condoléances , — внезапно слышатся за её спиной негромкий женский голос. Обернувшись, Мэд не может сдержать удивления. Перед ней стоит высокая женщина. Волосы её разделены боковым пробором и собраны в тугой хвост на затылке. Чёрное траурное платье выше колен красиво оттеняет бледную кожу, которая словно излучает серебряное свечение. Воздух вокруг таинственной незнакомки наполнен мощной энергией жизни. Она не вписывается в атмосферу похорон. Женщина едва заметно улыбается, и Мэдисон смущенно опускает голову, внезапно осознав, что нагло её разглядывает. — Вonjour je ne parle pas bien français. - Извините, думала, что вы знаете язык, - отвечает незнакомка на английском, хотя с явным акцентом, ничуть не портившим впечатления. -