A Single Loose Thread

Только много позже она снова думает о том, чтобы рассказать Мстителям о Питере. Пенни находит область дуги, когда ей звонят по телефону. Карандаш, которым она пользуется, розовый в горошек, который она украла у Мэй. Это те мелкие детали, которые будут торчать у неё в голове — вещи, которые важны для неё не имеют значения. Это один из друзей Мэй звонит ей, она не помнит его имени (это не имеет значения), и он говорит, чтобы она пришла в больницу. Пенни роняет ярко раскрашенный карандаш, и её мир переворачивается с ног на голову. Она буквально ворвалась в больницу, и её не волнует, что люди могут спросить, как она добралась туда так быстро. Ничто не кажется реальным. Её мир перевернут вверх дном, она лежит на больничной койке, и её мир холоден. Пенни смотрит на тело своей тёти, и она даже не притворяется, что слушает, когда люди вокруг неё говорят. Они говорят, что ничего не могли сделать. Говорят, водитель другой машины был пьян. Они говорят, что сожалеют о потере Пенни, и спрашивают, можно ли кому-нибудь позвонить. Она даёт им номер Мистера Старка, потому что больше никого нет. Пенни — последний Паркер. Пенни одна. Осколки Пенни Паркер разбросаны по больничному полу, острые и сломанные вещи, которые когда-то были частями её тела, хрустят под ногами врачей и медсестер, а также под шинами пикапов. Пенни Паркер чувствует себя сломленной при виде тела своей тёти; как стекло; она разбивается. Но Пенни Паркер — не стекло. Она всего лишь девушка с мёртвыми глазами и слишком большим горем, чтобы нести его в одном теле. Может быть, она вообще никто. Она не чувствует себя настоящей. Возможно, всё это просто кошмар. Пенни Паркер была дочерью Ричарда и Мэри, но они умерли. Пенни Паркер была сестрой Питера, но он умер. Пенни Паркер была племянницей и ребёнком Мэй и Бена, но они мертвы. Теперь Пенни Паркер вообще никто. Она — слияние конечностей. Она — тело, которое сидит и смотрит на бледно-зеленые стены. Затем на её плече появляется знакомая рука. Она не уверена, что именно она для Мистера Старка, но она что-то. Что-то лучше, чем ничего.  — Пойдём, малышка, — он помогает ей подняться с жесткого пластикового стула, на котором она сидит. Забавно, она не помнит, как садилась.  — Я не могу, — она хрипит, говоря вслух впервые с тех пор, как увидела тело Мэй.  — Почему нет? — терпеливо спрашивает Мистер Старк.  — Я — проклятие, — она стонет. Это ужасный далекий звук, доносящийся со дна могилы, и она захлебывается слезами, которые никак не могут пролиться. — Я — проклятие. Все, кто мне дорог, умирают.  — О, Пен… — Мистер Старк издал печальный хриплый звук. — Ты не проклятие. Мы все любим тебя в лагере, и мы всё ещё живы. Это правда, что за последние месяцы она сблизилась с командой, но пока ещё не назвала её своей семьёй. Это было похоже на проклятие.  — Это всего лишь вопрос времени, — тихие слова Пенни смирились с судьбой. — Мои родители, Бен, — перечисляя имена, она пощелкивает пальцами. Питер. Она мысленно произносит его имя, но оно так и не слетает с её губ. — Сейчас Мэй. Пенни Паркер думает, что она должна плакать или кричать. Она просто чувствует себя опустошенной. Она пуста. Что ещё остается? В фильмах люди рыдают, когда их близкие умирают, в шуме слышна их тоска. Пенни смеется. Это горький безумный звук, но он почти беззвучен. Она трясется от смеха и почти синеет от него, но почти не издает ни звука. Звук, который она издает, — это тихий далекий шум, и почему-то он ещё больше сбивает с толку.  — Вы же знаете, — мягкое хихиканье вырывается из её горла. — Я двойная сирота. У меня было две пары родителей, и я даже не настолько взрослая, чтобы водить машину, — это не смешно, но почему-то ужасно истерично. Вот она какая — истеричка. Должно быть, этот безумный задыхающийся смех выводит Тони Старка из себя, потому что внезапно её поднимают сильные руки. Всего несколько часов назад она боролась бы с захватом, но теперь она может только тихо смеяться про себя и позволить ему нести её к машине. К тому времени, как Тони пристегивает Пенни на заднем сиденье машины, рядом с Пеппер, её смех утихает. Хэппи бросает на неё взгляд. Это взгляд жалости — взгляд, которым ты смотришь на бездомного щенка, которого пинают злые дети. Так смотрят на грустных двойных сирот, которые должны были что-то сделать, совершить какое-то ужасное преступление в прошлой жизни, чтобы заслужить это. Пенни всегда была в центре этого взгляда. Она это хорошо знает. Она это ненавидит. Она ненавидит это, хотя они не знают, насколько дерьмовой и наполненной горем была её жизнь, они всё ещё смотрят на неё так. Может быть, именно поэтому она не рассказала им о Питере ни за ужином, ни в тишине мастерской, ни в любое другое время. Может быть, она просто ненавидит этот взгляд. Но сейчас это не имеет значения. Пенни Паркер определялась в своих отношениях. Она не дочь, не сестра и не племянница. Она вообще никто. У неё ничего не осталось. После смерти Питера Пенни плакала месяцами. Когда она сидела за столом или в школе, она сдерживала слезы, чтобы потом разрыдаться. Она плакала, пока не засыпала. Она плакала, когда просыпалась. Она плакала и в душе, и в школе, и в постели. Она плакала почти целый год. Она задаётся вопросом, выплакала ли она тогда все слезы, потому что теперь она может только тупо смотреть и ставить одну ногу перед другой. Она не плачет. Смерть Питера была громкой. Это были огненные самолеты, несущиеся к земле. Это была жгучая агония, когда боль вырвалась в мир в форме ужасных душераздирающих криков боли. Когда она услышала новости о Питере, она закричала — завыла, завизжала, завопила. Мэй Паркер снились кошмары об этом крике, когда она была ещё жива. Смерть Бена прошла спокойно, как и смерть Мэй. Наверное, человек может так кричать только один раз в жизни. Возможно, ей просто лучше удается держать крик внутри. Пенни не уверена, но смерть Мэй была тиха. Даже её безумный смех был тихим. В ней нет ни звука. Смерть Бена оставила её пустой. Она молча плакала и отказывалась есть и спать. Она плакала, пока не опустошилась, а потом снова начала подниматься. Мэй вытащила её обратно в мир после Бена, после её родителей, после Питера, но теперь она просто идёт в лагерь. Мстители там, и они — нечто. Что-то лучше, чем ничего, но это не Мэй. Пенни хочется рухнуть в постель. Она хочет проснуться от этого кошмара и быть утешенной нежными руками Мэй. Наташа ведет её в постель, и Наташа более терпима, чем другие. Она не смотрит на неё, как другие. Наташа помогает ей добраться до кровати и не пытается произнести слова, которые Пенни сейчас не в состоянии осмыслить. Пенни сидит на кровати, а Наташа не отходит от неё. Мэй тоже никогда не покидала её. Пока она этого не сделала. Питер обещал, что никогда не оставит её, и не оставил. Он преследует её в часы бодрствования, вечно в кожаной куртке и дерьмовых футболках группы, вечно шестнадцатилетний. Он даже преследует смерть Мэй, которая должна быть о ней, а не о Питере. Горе сливается в ужасные волны, и она, наконец, плачет. Горячие слезы текут по её лицу, и она не кричит, но ей хочется. Ужасные тихие сотрясающие рыдания пронзают её тело, и она пытается пробормотать слова, чтобы объяснить это — объяснить, что её брат и все, кого она любит, умирают, — но слова не выходят, и Наташа укачивает Пенни, как ребёнка, когда она плачет.  — Я знаю, детка. Я знаю, — успокаивает Наташа. Пенни — это проклятие. Она убивает всех, кого любит, но на мгновение забывает об этом. Пенни позволяет самому смертоносному убийце в мире держать её, когда она плачет, и она никогда не хочет отпускать. Пенни засыпает. Она всё ещё пуста, но она не одна.