Небо цвета мяса

«Мои ноги вальсируют к краю неба.

Я сойду с него или сойду с ума.»

Холодно. Было сыро и ужасно холодно. В ушах раздавался гулкий вой, будто миллионы голосов на земле задыхались в истошном крике. Я кричал в ответ, умолял остановиться, прикрывал ладонями уши, кривился от боли. На голову давило с такой силой, что казалось будто её раздавит в любой момент, она захрустит под толщей воды и безобразно распорется по швам. Лёгкие жгло огнём, я вдыхал воду, как желанный воздух. Я задыхался и дышал ею, ища в ней спасение; ненавидел ее, потому что она настолько пугала своей неизвестностью, что моё сердце замирало, готовое остановиться от страха в любую секунду. В ней было темно, я не мог увидеть глазами край этой бесконечной бездны. Я искал взглядом, кашлял, пытаясь выхаркнуть её из себя, только заполнить пустоту на её месте было нечем, и она возвращалась захлестывающей волной в двойном размере, буквально разъедая меня изнутри. Я не умирал, эти бесконечные вдохи и выдохи изнуряли, что я не мог пошевелить и пальцем. Я просто опускался ко дну, а тьма окунала меня в свои объятья и победно молчаливо ликовала. Каждая клетка моего тела захлебывалась её ядом, жутко вопила, будто реальный голос, от всех видов боли одновременно. Было страшно и невыносимо осознавать то, как она становится частью: моего тела, моей души, будто так и должно было быть на самом деле. Я никогда не умирал, но в этот самый момент я желал смерти больше всего на свете. Тьма обнимала меня эфемерно мягко, будто боялась, что если сожмёт сильнее в своих руках, то мои кости больно захрустят над её ухом, и она непременно заплачет. Хрупкая кукла в крепких тисках рук определённо сломается, но осознание потери единственного, что прерывало её скуку и скрашивало одиночество, било бы куда больнее, чем чужие страдания. Мне было ее жаль. Она обнимала боязливо осторожно и, как мне казалось, тихо всхлипывала. Потом белоснежные лучи всегда осветляли тёмную воду, а самый страшный кошмар медленно трещал по швам. И вот, противоположно тьме, я видел свет. Я поднимал к нему руки, как ребёнок к матери. Он касался сквозь воду голубыми лучами кончиков моих пальцев и дарил такое необходимое на тот момент тепло. А меня тянуло ко дну, будто все моё тело в один миг стало настолько непосильной ношей, что я не мог даже вздохнуть под тяжестью своих рёбер. В следующий момент вся жизнь останавливается — свет перестаёт касаться тёплыми руками, а тьма за спиной больше не обнимает за плечи, не целует жадно, не тащит голодным зверем вниз; голоса покорно смолкают, лёгкие покидает вода, а тело становится таким лёгким, будто все то, что съедало внутри секундой ранее, теперь покинуло и пообещало не возвращаться. И больше не было нужды дышать, больше не хотелось бояться или выть волком о том, как было больно и страшно. Я будто понял, что весь тот кошмар был позади и теперь вполне реально желание — спокойно отдаться пустоте. И больше ничего не волновало, ничто не имело смысла.Не осталось совершенно ничего. Лишь кромешная полная неизвестность внутри и снаружи. Неприятный звон будильника заставил страшному сну прерваться и сгинуть. Чонгук открыл глаза и увидел перед собой белый потолок, который от окружающей его тьмы окрасился в грязно-серый. Унылая ночь, моментами прерываемая ярким светом за незашторенным окном и, следующим за ним, длительным паузным гулом, смешавшимся с барабаном ливня. Гроза. Найдя в себе крохотные силы встать, Чонгук, не отойдя от кошмара, присел на край кровати. Зябкий холод на полу мягко укутал стопы и щиколотки. Возникло неприятное чувство, будто пол не отоплялся долгое время при низкоградусной температуре за окном. Остатки сна все ещё витали в голове шумным роем. Чонгук с тяжёлым вздохом встал с кровати и, пошатываясь на своих двоих, успешно доковылял до двери из комнаты, но как только пальцы накрыли ручку, он остановился. Секундами ранее дикие завывания грозы за окном теперь моментально оборвала бесконечная тишина. А еще появился страх, всеобъемлющий ужас, который из всех темных углов пристально слизывал глазами капли пота с Чонгука, борясь с искушением тут же наброситься. Сковывающий конечности страх от непокидающего чувства присутствия кого-то ещё в этой самой комнате. Здесь и где-то прямо за спиной. Чонгук отчётливо слышит, как чьи-то слюни жадно стекают на холодный паркет, как дышит в затылок чье-то прерывистое от голода ледяное дыхание. И среди этих мерзких звуков ритмичный звон ударяющихся капель воды об пол. Эти звуки не дарили покой, они громко и слишком звонко били в уши, будто оглушали светошумовой. Раздражали и вводили в ещё большую панику. А ещё был свет. Внезапный свет грозы за окном, которой не было слышно, отпечатывался пятном на стенах. На какие-то ничтожные секунды эти вспышки света разделяли Чонгука от реального кошмара. Чон застыл, мелкая рябь дрожи неприятно покрыла тело, на лице выступила испарина, а сердце бешено заколотилось в клетку рёбер, готовое вот-вот выпрыгнуть. Он не видел, не мог увидеть, потому что боялся. Боялся повернуться и уже сквозь миг ощутить, как звонко и жалобно под чужими холодными лапами хрустит его позвоночник. Он не мог заставить себя пошевелиться, повернуть чертову ручку и открыть дверь. Этот страх прямо сейчас вводил его в ужас посильней недавнего кошмара. Вдохнув полной грудью, Чонгук закрыл глаза. Там, за спиной, чей-то жадно впивающийся взгляд, который он не мог увидеть, который он чувствовал на себе каждым сантиметром своего тела, продолжал впиваться когтями в его спину.

*flashback*

— Знаешь, ты мог бы не ехать со мной. Зачем согласился? Двое молодых людей сидели перед огромным окном с видом на посадочную полосу. Парень повернул голову в сторону девушки. В её голосе звучал неподдельный интерес, а вот всем своим видом она как будто находилась в совершенно другом месте. Перед её глазами, там, за пределами аэропорта, открывался вечерний Такака, прекрасный, будто слитый с природой, невообразимо красивый город отличался от душного Сеула приятной тишиной. В нем дышалось действительно легче. И Чону определенно бы хотелось здесь остаться, если бы только он мог. — В Сеуле я бы умер от тоски,— совершенно отчужденный ответ, будто Чонгуку не было никакого дела до того, куда он собирается. На самом деле он изначально не хотел сюда, не хотел уезжать из безопасного Сеула и, тем более, не желал хоть как-то взаимодействовать с водой. Он бы никогда не приехал в Такака на этот чертов остров, но сюда захотела она, а отпускать её, потому что Чон считал себя гребанным психом, было бы глупо. Он боялся за нее. Он не мог без неё. Он не видел жизни без неё. И никогда не представлял. Она с самого начала его жизни была рядом с ним, она была его всем и он тоже был её смыслом. Поэтому сейчас, несмотря на свои глупые страхи, он здесь, потому что она этого хочет. И уже плевать, что там его гложет, лишь бы она была счастлива и в безопасности. А спокойным он может быть только в том случае, если та находится перед его глазами с целыми конечностями и, как минимум, удовлетворильным настроением. Девушка скептично оглядела Бека, впервые оторвавшись от вида из окна. — Ты ведь боишься, зачем идти против себя, если тебе это не нравится? — глубокие цвета смоли глаза смотрели прямо в душу, будто видели Чонгука насквозь. От её взгляда любому бы стало неуютно, а Чону всегда нравилось. Создавалось чувство, будто она единственная в целом мире, кто видит все; которому не надо объяснять, где болит, она пригладит и бережно приложит подорожник; скажет, что все хорошо, и все действительно становится на свои места. Чонгук еще долго вглядывался в тёмные глаза напротив, совершенно позабыв о вопросе. Он не слышал ничего, кроме мерного биения своего сердца. Не видел никого, кроме неё, будто все в этом мире резко остановилось и перестало существовать. И все перестало иметь смысл. Она тоже перестала видеть всех, кроме него.

*end of flashback*

Внезапный звук входной двери заставляет Чонгука испуганно вздрогнуть. Смотреть за спину до сих пор не хотелось, но порядком успокоившись, он все-таки нашёл в себе силы обернуться к окну. И никого. Перед глазами все та же унылая ночь, моментами прерываемая ярким светом за незашторенным окном и следующим за ним длительным паузным гулом. Их звуки все так же размеренно и гармонично мешались с барабаном ливня. Проснувшись от резкого хлопка входной двери, Чонгук вновь испуганно вздрогнул, запоздало разлепляя слипшиеся от сна глаза. Спать хотелось неимоверно сильно, но его не покидало чувство напряжённости даже во сне. На самом деле Чонгук давно забыл, когда высыпался в последний раз. Хотя, сколько Чон себя помнит, он на протяжении уже нескольких лет толком и не спал, потому что все его оставшиеся в памяти воспоминания омрачал страх, который преследует его и по сей день. — Почему ты до сих пор в постели? – красивый мужчина опустил три доверху набитых пакета у стола и дёрнул себя за мокрое пальто, тут же скрываясь в прихожей. Чон Хосок частенько отсутствовал дома из-за частых командировок. Семья буквально держалась на его плечах, пускай и состояла для него из одного Чонгука. И Чон как никто другой это понимал. Ему было не по себе оставаться одному, хоть и ни для кого не секрет, у него явные психические проблемы, поэтому одного его почти никогда и не оставляют, кроме некоторых случаев. Внешне на нём это сказывалось лишь в постоянно уставшем невыспавшемся виде. Чонгук промолчал. Повторять о том, что снова нормально не спал смысла не было никакого. Но именно сейчас просто молчать он хотел меньше всего. — Как прошла командировка? – Чонгук повернулся лицом к прихожей, не имея желания встать с дивана. Хосок вышел в тот же самый момент, одетый на удивление не в официальные одежды, а в плотное бежевое худи и джинсы. Выглядело по-домашнему уютно. Сейчас при виде брата, Чонгук мог по-настоящему успокоиться и почувствовать себя в безопасности. — Я бы сказал отлично, если бы не возникшие проблемы в перевозке нашего нового продукта для ознакомления. – Хосок подошёл к холодильнику и достал оттуда бутылку минералки, после чего неспешно, с интересом обернулся к кровати. Он ещё долго не прерывал молчание, прежде чем оправдаться. — Ты должен понять ее, Чонгук. У Соён возникли некоторые проблемы и ей пришлось срочно уехать по семейным обстоятельствам. Она бы никогда не оставила тебя одного. – Хосок пригубил обод бутылки, обеспокоенно изучая брата. — Да, я знаю. У нее есть своя личная жизнь и проблемы. Нянчиться со мной у нее уже чаще не выходит – Чонгук понимающе кивнул и встретил старшего натянутой улыбкой, в которой не скрывалась обида, но что-то определённо волнующее Хосока всё же было. Чон улыбнулся Чонгуку в ответ, отбросив навязчивые переживания в сторону. Он не спросит Чонгука о его проблемах. Не спросит, потому что не хочет испортить его короткий покой своими вопросами, на которые, как никто другой, прекрасно знает ответы. Сильный ветер за панельным окном разгульно нёсся по Ичхонским улицам, огибая высокоэтажные здания, небольшие забегаловки, людей и разноцветные машины. На улице было чуть меньше народу, чем в обычные рабочие дни. Люди не вылезали из под тёплых одеял на улицу — либо сидели дома, либо укрывались в комфортных салонах своих автомобилей или такси. Поздней осенью мало кому вообще захочется разгуливать под шквалом сильного ветра или идти по мокрому асфальту и лужам. Пока Хосок вежливо беседовал с медрегистратором, Чонгук наблюдал с первого этажа за потоком людей сквозь огромное панельное окно Ичхонской частной клиники. Он смотрел на счастливые несмотря не напегоду лица, на улыбающихся, куда-то спешащих, зло ругающихся на уже осточертевший мелкий дождь с ветром и не мог понять, почему его жизнь не могла быть такой же обычной, как у этих людей. Этой мирной счастливой жизни Чонгук мог только позавидовать. И он бы сделал что угодно, лишь бы хоть раз опробовать вкус этой жизни, в котором у него бы не было постоянной борьбы с собственным воображением. — Чонгук, идем.– голос Хосока, несмотря на расстояние между окном и регистратурой, прозвучал отчётливо и ясно. За всю свою жизнь Чонгук прошёл немало известных психотерапевтов, специализирующихся на психоанализе — диагностике и лечении различных по виду психических расстройств. Все они, в случае Чона, несомненно гарантировали полную анонимность медзаключений, но сказать, что они хоть как-то помогли, — это ничего не сказать. Чонгук помнит, что ни один индивидуальный план лечения не помог; Через сколькие, впустую проведенные, доверительные беседы он уже прошёл, и сколькие из них так и не способствовали прогрессу. Новый Ичхонский профессионал в области лечения психических заболеваний укоренился среди общества, как грамотный специалист своего дела. Хосок возложил на него большие надежды, а Чонгук, давно утративший веру в свое выздоровление, покорно отмалчивался и позволял брату таскать себя, как тряпичную куклу, по известным психиатрическим клиникам. Чонгуку плевать. Уже давно и глубоко плевать, что станет с ним, если он однажды вечером забудет выпить снотворное или, что хуже, выписанный препарат, который ещё более - менее мог его утихомирить. На сколько его хватит? Начиная с того момента, как в его жизни появилась гребанная переломная черта, что-то внутри него постоянно предательски ломалось с каждым новым наступлением дня. Начиная с самого его рождения на сколько его ещё могло хватить? Сколько часов он ещё был в состоянии вытерпеть в бесконечном страхе перед самим собой? И главный вопрос — стоит ли это всех его усилий, если единственное, чего хочет Чонгук в данный момент, — это просто бесследно исчезнуть? Серый, казалось, бесконечный коридор был пуст. Вдоль него мелькали единичные диванчики для посетителей, будто здесь каждый день собиралась куча народа, чтобы доктор выписал им чудо-таблетки от эмоционального выгорания и депрессии. Кажется такие названия психических проблем имелись у доброй половины Кореи по мнению Хосока. Чонгук подметил про себя, что этот длинный коридор, каждый шаг в котором звучным эхом отбивался от стен, пропах одиночеством так же, как морги. Запах смерти в воздухе несомненно отсутствовал, но чёткое ощущение пустоты неприятно налегало. Эта давящая пустая атмосфера вокруг целиком наполнила всё перед глазами Чонгука. Хосок шёл впереди, слишком спокойный, чтобы чувствовать это давление вокруг, а Чон, больше всего ненавидящий одиночество, ярко ощущал его на собственной шкуре. Его сознание играло с ним злые шутки уже почти пять лет. Поэтому сейчас он попытался успокоиться и сконцентрировать слух на своих шагах. Чонгук перестал видеть что-либо вокруг, он просто шёл и слушал, пытаясь убедить себя, что он вновь придумал себе очередную проблему. Ладонь Хосока на плече выбила у него всякие мысли и вернула в реальный мир длинного и слишком пустого коридора перед глазами. — Ты снова меня не слушал? – Хосок взглянул на Чонгука с упреком. На самом деле он уже давно привык к тому, что их с Чоном разговоры проходят мимо ушей второго. Было неприятно, но раз это был способ отвлечься от тревог, то Хосок был не против. В ответ Чонгук смог лишь виновато улыбнуться. Хосоку достаточно и этого. — Мы пришли. Ты зайдёшь в кабинет, а я договорюсь о повторном приёме. Доктор Ким выразил желание поговорить с тобой наедине. Справишься? – Чонгук согласно кивнул, а Хосок, подбадривающе потерев его плечо ладонью, направился обратно к стойке регистрации. А Чонгук ещё долго мялся у двери, не решался зайти внутрь, искал любые причины вновь не дать постороннему человеку с целью помощи нагло рыться в его, Чона, проблемах, потому что эта самая помощь ему все равно не помогала. Он стоял, как вкопанный, у двери психотерапевта, пока краем глаза не заметил инвалидное кресло на другом конце длинного серого коридора. То же панельное окно, та же погода за окном и такой же какой-то слишком одинокий человек сидел в этом кресле спиной к Чону и смотрел на динамичную, несмотря на непогоду, жизнь города за стеклом, не в состоянии даже встать на ноги. Чонгуку стало интересно, о чем тот думает — скучает ли о нудных, но таких важных пробежках по утрам, мечтает ли о свободе, семье, карьере. Хочет ли быть нормальным, как все те, на кого он смотрит из этого самого окна. Может его цель состояла в том, чтобы лишиться жизни, но по каким-то причинам у него это не получилось? Чонгуку отчего-то навязчиво кажется, что нахождение этого человека здесь означает тот самый переломный момент, после которого он беспомощно погряз в своём кошмаре и теперь барахтается на поверхности своей бесполезности. Сейчас вот-вот исчезнет стекло между ним и бесконечной далью, он решительно надавит на колеса кресла, чтобы уже через секунду на целый миг проскользнуть кончиками пальцев по краю неба и ощутить, как сладок на самом деле бывает вкус свободы; чтобы на вторую с горечью и сожалением понять, что за пределами своего воображения падает вниз не в состоянии что-либо исправить. Он будет лететь ещё долгих три секунды — успеет пожалеть о выборе: пересмотрит пыльную кинопленку судьбы; подумает о важном, чего не успел сделать; поймёт, что жил вполне достойной жизнью. Он обязательно будет счастливо улыбаться, прежде чем с глухим треском ломающихся костей упруго отскочить от мокрого асфальта. Он непременно будет слишком долго и надрывно смеяться. Смеяться, чтобы не зареветь. Ни через минуту, ни через пять, человек в инвалидном кресле не сдвинулся с места. Это раздражающее чужое бездействие Чонгука злило и нервировало. Тот остался смотреть на тучный город по ту сторону окна, а Чонгук позади него кривил губы от жалости и злости под тихий звук чужого тяжёлого дыхания. Чонгук не может себе поверить, но ему на мгновение показалось, что эта чужая инвалидность какого-то одинокого человека приковала по конечностям и его самого. Кабинет доктора оказался достаточно уютным в отличие от обстановки и тяжёлой атмосферы за дверью: большой бежевый диван, по бокам которого расположились многочисленные полки, идентичное ему кресло, шкафы с литературой о медицине, награды, грамоты, милые причудливые фигурки ангелов и живые растения. Ещё удивительно домашний запах свежесваренного кофе в воздухе, куча рамок с фотографиями на столе и стенах, а среди этого уютного убранства — красивый высокий мужчина в медицинском халате и ослепительной, располагающей к себе улыбкой. Ким Сокджин, так представился доктор в начале их знакомства, на протяжении всего разговора казался Чонгуку кем-то в реальном мире не существующим. Он не только укоренил себя в обществе, как грамотного знатока своего дела, он легко убедил в этом по жизни ко всему придирающегося, мнительного Чонгука. Методы взаимодействия этого доктора с пациентами могли одни стоить всех хороших отзывов на сайте Ичхонской ПК. Доктор Ким был не только профессионалом с огромным опытом за плечами, он мог похвастаться и необыкновенно красивой внешностью. Чонгук не мог понять, но что-то в этом человеке ему было определённо знакомо. Они расположились друг напротив друга. Доктор Ким — на широком диване, а Чонгук — на кресле , и такое размещение мысленно создало для Чонгука атмосферу безопасности и спокойной обстановки. Они ещё долго разговаривали ни о чем, ознакамливаясь друг с другом, выпили по чашечке горячего маккиато, обсудили политику, экономические проблемы многих стран и даже шоу-бизнес, прежде чем задеть проблему Чона. — Когда ты испытывал приступ в последний раз? – доктор Ким, полностью погруженный в беседу с Чонгуком, вежливо не стал буравить того взглядом, а уставился в бланк своих записей, в которой временами между их общением что-то записывал. — Где-то неделю назад. Я проснулся посреди ночи от кошмара, забыл выпить снотворное... Я плохо сплю в последнее время, точнее, хуже обычного. – вновь рыться в неприятных воспоминаниях одной из тех ночей, после которых Чонгук испытывал дикий ужас, не хотелось совершенно. Но почему-то сейчас, пройдя через кучу людей, лекарств и бесед, Чон по-настоящему захотел позволить кому-то попытаться вытащить его из этого кошмара. Дать себе еще один шанс и попробовать в последний раз. Чонгук пообещал себе, что это будет последний. — Но я не был в кровати. Я проснулся в ванной, она была наполнена водой. Я был не в силах подняться, будто все мое тело перестало быть моим. Не мог пошевелиться от слова совсем. Было страшно. Я не видел, но слышал кого-то, он был в соседней комнате, вплотную упёрся в дверь ванной и выжидал. Выжидал, когда я выйду... – сухие губы и совершенно отрешенный взгляд, на дне которого глубоко блеклым пламенем горел страх перед неизвестным. Прямо сейчас Чонгук был похож на мраморную куклу, которая безэмоционально повторяла чьи-то слова под диктовку, не задумываясь о сказанном. Будто весь ужас и страх, которые он постоянно испытывал при очередном приступе навязчивых галлюцинаций, были для него совершенно незнакомыми чувствами. — Я не смог заставить себя выйти и убедиться, что все это было не по-настоящему и так и пролежал в воде всю ночь. Мне не хватило одной гребанной ночи, чтобы избавиться от чувства страха и хоть на время отсрочить то, что с каждым приступом, как мне кажется, приближается кое мне всё ближе. Это ожидание невыносимо. Чонгук замолчал. Доктор Ким сделал еще несколько коротких записей в блокнот, после чего перевёл участливый взгляд на своего пациента. — Ты его видел хоть раз? — Нет. Улица встретила неприятной моросью дождя в лицо и сильным ветром. Пальто и джинсы уже давно промокли, Чонгук ненавидел дождь, но, чтобы отвлечься, его раздражающая холодность помогала, как ничто другое, притупить неприятные чувства, что прямо сейчас кислотой разъедали Чонгука изнутри. Он правда ненавидел дождь всем своим естеством, но прямо сейчас эта крохотная морось, завесой падающая с неба, сковывала по конечностям его эмоционального зверя, готового вот-вот вырваться наружу. Чонгук высоко задрал голову, обращая взор на то самое панельное окно, через которое не так давно за целым миром наблюдал, возможно, один из самых грустных людей на свете, так печально неспособных изменить свою жизнь. Он встретился взглядом с прозрачным стеклом, за которым стояло одинокое и совершенно пустое инвалидное кресло.