Небо цвета мяса

Даже город в чёрное был одет,

Потому что некого в нём спасать.       

Тэхён шел выверенным быстрым шагом, проходя вдоль огромных панельных окон с видом вечернего Сеула. За его спиной, не отставая, следовали двое высоких людей в чёрных смокингах и невысокий мужчина лет шестидесяти, уже порядком уставший и сморщенный от старости, но ответственно продолжающий делать свою работу. Он о чем-то оповещал Тэхёна, но тот уже не слушал. Не потому, что не мог, а потому, что не хотел. Всё, что его сейчас волновало — это то, что навязчиво впивалось в его мысли уже долгие несколько лет. Но и это ему придётся откинуть в самый дальний ящик, потому что сейчас иначе нельзя. На улице пасмурный вечер прерывается множеством ярких ночных фонарей, расставленных вдоль дорожных сетей, пешеходов и световых магазинных вывесок, в ушах раздаётся глухой голос ещё оживлённого, не ушедшего спать города. Сегодняшняя погода за окном была хуже обычной: град ливня с неба громко ложился на асфальт, ветер шумно облизывал стены больших Сеульских зданий и небоскрёбов. Все мысли в голове Тэхёна расставлены по полочкам, никакая наглая мысль не соскребёт виски, не начнёт летать перед глазами. Всё так, как и должно быть. Прямо сейчас Тэхён отбросил все мысли, что большим пчелиным роем витали у него в голове, потому что знать об этом тому, кто стоял за дверью, совершенно необязательно. На входе в кабинет, Тэхён, не поворачиваясь, поднял руку, жестом приказав своим людям остаться в коридоре. Те кивнули и тут же как по команде сдвинулись к стенке. Кроме того говорливого старика, который так и остался бубнить у Тэхёна под боком. Это раздражает: бесконечный галдёж под ухом с утра до ночи, минимум сна и одиночества, внезапное появление того, кто читает Тэхёна как открытую книгу, какую бы маску безэмоциональности он на себя не напялил. И Ючи, как назло, появляется именно в тот момент, когда Тэхён только-только находит единичные ответы на все бесконечные вопросы длинной в целую его жизнь, и тут же с грохотом роняет его оземь. Раскрывать планы опасно. Испытывать злость, неприятие, ненависть, напыщенный чрезмерный интерес — тоже, не испытывать заинтересованность вообще — ещё хуже. Игра с каждым членом верхушки мафиозной семьи вообще смерти подобна, пусть Тэхён и числится в этих рядах с самого детства, ему всё равно никто не доверяет. На плаву он остался лишь благодаря людям, которых убить мечтает, а осознание того, что его жизнь крутится в чужих ненавистных руках злит и раздражает ещё больше. Шину остаётся играть по чужим правилам и удачно не навернуться, чтобы кишки и мясо однажды грязно-ярким пятном не расползлись по серой стенке кабинета. Он будет яро цепляться за жизнь по крайней мере до того момента, пока не ответит на все интересующие его вопросы, даже если придётся выбирать между чужими. Он шёл к этому слишком долго, чтобы потом тратить время на выбор: идти по головам или сохранить жизнь средствам своей цели. И упаси его Бог когда-нибудь в этом усомниться. С глубоким вдохом, который окончательно и бесповоротно привёл Тэхена к состоянию абсолютного покоя, он повернул дверную ручку и тут же вошёл в кабинет. Старик вслед за ним зайти не решился, оставшись топтаться у двери. Непривычно перед Тэхёном спиной к двери стоял без грозного сопровождения всего лишь один человек, которому он с самой первой встречи горит желанием засадить стальную пулю либо в затылок, либо в грязную псиную пасть. Тэхён тихо захлопнул за собой дверь, прокрутил замок, медленно прошёл к столику, снял с запястья неожиданно тугой ремень от часов и с бесстрастием уронил один миллион долларов на стол, но ни на секунду не отвёл взгляда от фигуры крепкого невысокого мужчины. Спустя минуту на противоположной стороне кабинета донёсся сухой смешок. — Да ты меня взглядом съедаешь, Тэхен~а. — с провоцирующе-сладким голосом проговорил мужчина напротив. — У меня аж мурашки по спине поползли. — и следующий за ним дробный, ласкающий уши смех. Чимин выглянул из-за плеча и встретился взглядом с глубокими чёрными глазами, в глубине которых блёкло искрилось пламя ненависти. Он улыбнулся, поворачиваясь к Тэхёну всем корпусом. — У тебя есть вопросы? — Ючи чуть наклонил голову. — Давно ты здесь? Мысли Тэхёна надёжно спрятаны под замком. Почти все чувства заперты. Одно чёткое желание — разорвать Чимина на куски, все остальное сейчас безразлично. Но этого допустить нельзя. — Около недели. — короткая пауза, после которой Чимин шагнул в сторону Тэхёна, взглянул на него сквозь линзы, цвета облачного неба, и хитро усмехнулся — Спросишь зачем? Тэхёна это бесит. Бесит сам Чимин, потому что против него ни одна стойкая выдержка, ни одно банальное нежелание никогда не работало. Авторитет позволял. Такой он человек, выросший среди тех, кто намертво вгрызался в глотки, если что-то понравится; среди тех, кто смотрит на остальных гордо, с высоко поднятой головой, раздавливая нежелательных своим отвратительным высокомерием. Лицо Ючи приблизилось опасно близко, а его речь, донельзя мурлыкающая и вязкая, мягко легла на уши и дразняще защекотала. Что-то в его приятной на слух речи заставляло многих людей насторожиться, и Тэхён знает, что это: играющая манера издёвки Ючи, в голове которого одно сумасшествие, грозящее головами всех тех, в ком он усомнится. Среди семьи он самый жестокий искуситель и убийца. — Просто соскучился по своему Шинни~ Голос Чимина прозвучал слишком сладко и тягуче. Глубокие глаза хитро блеснули, а губы, дразнящие полнотой любой взгляд, не встретив сопротивления, медленно накрыли чужие. И вся выдержка к чёрту, если перед тобой человек, чей хребет из тысяч ты сломал бы в первую очередь, особенно если он нежно целует, скрывая под всей своей мужской красотой бесчеловечную жестокость. Вся ненависть к нему абсолютно оправдана, он тесно связан с тем, кто лишил Тэхёна смысла его жизни, и всячески этому провоцировал. Тэхен в ярости. Но сейчас это на руку. Он незамедлительно, жадно и горячо впился в розовые губы Ючи, тут же подхватывая того под колени. Через шаг, он уже уперся в край офисного стола, скинул одной рукой все лишнее на его поверхности и усадил на неё Чимина. Ючи в ответ легко и нежно обвил крепкую шею Шина, переплетая языки в глубоком неразрывном поцелуе и нарочно сбивая тем самым дыхание обоих. Тэхён проскользнул руками вдоль тела Ючи, больно сжимая крепкие чужие бедрё. Тот ядовито прошипел сквозь зубы. В глазах Тэхёна неконтролируемые страсть, похоть, неудовлетворенность, сильное желание впиться в чужую чувствительную плоть, разорвать её на части и испробовать на вкус каждый лакомый кусочек несомненной внешней сладости, смешанной с горькой внутренней гнилью. Тэхён долгое время подогревается желанием ткнуть Ючи в носки своей уличной обуви, приучить преданно ласкаться у ног, чтобы тот никогда больше не смел скалить на него зубы. Тэхён не хочет оставить на этой белой коже ни единого живого места, точно так же как Ючи, в своё время, не оставил живого места и в нём самом. В Тэхёне ненависти столько, что хватит на всех вместе взятых на этой грёбанной планете. Проскользнув вверх, Тэхён больно отдёрнул Чимина за волосы, тут же пригубив острый подбородок. Пухлые, налитые кровью губы Чимина жадно заглатывали воздух, а расправленные плечи покорно подставляли под укусы и поцелуи крепкие грудь и шею. Тэхён вкушал его без жалости, подпитывая вкусом отвращения. А Чимину определённо нравится. Ни от кого бы не принял и никому бы не простил ненависть к ангельскому себе, но отчего-то всегда нравится: этот яростный взгляд, жадно сжирающий глазами его тело, эта ненасытность, отпечатываемая глубокими укусами и ярким космосом на его коже, эта показушная грубость, которая не была ведома совершенно никакими намерениями. И как же приятно осознавать Чимину, что он является единственным, кто видит этого истинного нездорового Тэхёна, каждый раз пытающегося скрыть то, чего у него никогда не было и не будет — его раздражающую пустоту сквозь всю его разноцветную мишуру фальши. Чимину отвратительно сильно нравится это бесконечное ничего внутри Тэхёна, которую, кроме него, никто никогда не сможет терпеть. И Ючи всем естеством желает прямо сейчас развеять их скуку, пропитавшуюся долгой разлукой и большим расстоянием, но прибыл сюда к сожалению совсем по другому делу. Некогда наполненное страстью, лицо Ючи потеряло краски, и он подставил ладонь под чужую грудь, заставив привлечь на себя внимание и взгляд Шина. В чёрных глазах напротив плескалась ненависть, пробудившаяся ото сна похоть и, следуемая за ней, глубокая пустота где-то глубоко внутри. — На самом деле я пришел сюда по другой причине. — некогда дразнящая сладкая речь Чимина стала неожиданно серьёзной и твёрдой. Тэхён выпрямился в спине, не отводя зрительного контакта. — И по какой же? — Отец хочет тебя видеть. И промолчал, вновь придя в себя и отпрянув от офисного стола к панельному окну. Чимину весело. Он существует в удовольствии перед тем, как за такое короткое время с небывалой лёгкостью Тэхён неожиданно сменял ярую ненависть на полное абсолютное безразличие. Эта черта в Тэхёне дарила восторг и одновременно раздражала, потому что слишком легко и банально выводила годами взращиваемую собственную эмоциональную гибкость Чимина. Тэхён так просто выводил его из равновесия, из полного контроля разума своей фальшивой пустой оболочкой, внутри которой ничего человеческого и живого уже давно не проглядывается, помимо бессмысленной цели, сколько бы Чимин не смотрел в его глаза. Ючи слез со стола, заправляя выбившуюся из брюк рубашку и посмотрел на Тэхёна. Тот с самым отчуждённым на свете видом наблюдал за засыпающим городом с верхушки высокоэтажного здания, совершенно позабыв о Чимине. Все его мысли сейчас о напрягающем. Тэхён уже долгие годы горит желанием размозжить голову Чимина со всей этой его самодовольной физиономией, чтобы тот перестал отравлять его тихую мирную жизнь своим присутствием. Чимин последние несколько лет мечтает сломать Шину грудную клетку, чтобы при вскрытии убедиться, что там никогда ничего не было.

Будильник на телефоне зазвонил слишком скоро для утра. Горло саднило от боли, голова гудела, а глаза слипались и слезились. Кажись, простыл. Чонгук открыл глаза, комната была наполнена лунным светом, даже странно, ведь синоптики обещали шквалистый ветер и грозы ещё как минимум неделю. Не было слышно ни дождя, ни ветреных порывов, стояла умиротворяющая атмосфера, не вызывающая напряжения и страха. Чонгуку нравилось это спокойное время, когда он мог просто лежать в своей кровати, под тёплым одеялом, чуть дремлющий от лёгкой усталости в мышцах и голове, но телефон подолгу звонил уже раза два. На дисплее высветилось два ночи, три пропущенных звонка от Дио и смс-сообщение с просьбой прийти на вечер встречи. Чонгуку не особо хотелось идти после недавних телефонных угроз, но он должен был признать, лучше развеяться, чем догнивать и трястись в квартирной душной коробке. Вчера утром вернулась Соён, выжатая, словно лимон, с огромными мешками под глазами, Чон помнит их разговор, от него лёгкие от стыда и совести давит. Часов в 7 он рассказал об этом Хосоку, на что тот успокоил, мол, ничего плохого не случилось, и пусть Чонгук лучше подумает о том, как утешить Соён в стрессовое для неё время, вместо того, чтобы прожигать своё с виной под боком. Он приготовил скромный ужин на троих, Хосок подарил Соён маленького мохнатого щенка, а Чонгук ещё раз извинился за вчерашний неожиданный вопрос. И ей стало действительно лучше, в своей домашней компании они спокойно провели весь вчерашний вечер, посмотрели нудный итальянский фильм, вместе уговорили Чонгука отвлечься от негативных мыслей и развеяться. И Чон бы не сказал, что ему абсолютно запрещено покидать квартиру без сопровождения, совсем иначе, у него есть друзья и знакомые, он учится в Сеульском университете на втором курсе зоологии и очень популярен в своём учебном заведении, имеет неплохие оценки и уже не раз посещал всевозможные вечеринки. Чонгук пробовал на вкус сигареты дешёвые и качественные, часто пил алкоголь горький и сладкий, обжигающий горло и с лёту вышибающий как баскетбольный мяч, ощущал яркий эффект от порошка через большую долларную купюру, смаковал женщин скромных и вызывающих видом. Казалось бы, Чонгук уже попробовал на вкус многие кайфы жизни, пускай и не целиком, но на самом деле он не жил, а пытался отвлечься. Сколько Чонгук себя помнит: кошмары на постоянной основе, будто реальные галлюцинации — всё это его всегда и сильно волновало, с самого детства он считал себя ребёнком, отходящим от нормы, и многие дети, которые знали его секрет, постоянно убеждали Чонгука в его ненормальности. Негативные эмоции, неудача в дружбе, проблемы с одноклассниками, а впоследствии и с учителями с годами заставляли Чонгука закрываться в себе, словно в камере, в которой он мог защититься и ненадолго почувствовать себя в безопасности. Чон больше никогда и никому не скажет о том, что чувствует, пусть и крайне заебался жить жизнью, в которой он не только боится каждого шороха, но и водит за нос всех тех, кого называет близкими людьми. К трём часам Чонгук уже подготовился, а к трём пятнадцати закрепил бумажную заметку магнитом на холодильник и накрыл широкие плечи чёрным тренч-пальто. В 3:19 вызвал такси, выходя из подъезда. Луна на небе светила яркой виниловой пластинкой, запах сырости и свежести ещё ощутимо витал в воздухе, а шум города чуть поутих, но не угас. Где-то за громадными высокоэтажками снова темнело чёрное небо. Такси приехало через минуты две, а через 10 погода за автостеклом вновь испортилась. Звуки громкой музыки больно били в уши жителям небольшого райончика почти на окраине Сеула. Соседи не раз пытались с криками и заявлениями врываться в двери чужого дома, из которого доносился гул молодёжи, потому что сомкнуть глаза при таком шуме было и правда невозможно. Чонгук был на сто процентов уверен, что их вопли и угрозы в сторону хозяина дома успехом не увенчались, судя по неутихающим довольным крикам с конца улицы. Ему было это на руку. Что может быть лучше оглушающей музыки в ушах, бокала янтарного коньяка в руке, его древесного привкуса на языке и сладкой льнущей девчонки под боком? Планы на вечер не обещали быть идеальными, но хотя бы приносящими хоть какое-то удовольствие и отвлечение. В окнах огромного каменного дома отражались человеческие тени, которые живо вертелись в такт красивой музыке. Тянущиеся вверх руки, прекрасные изгибы женских и мужских тел, точно наверняка пропитавшихся алкогольной горечью и возбуждающим запахом пота, — всё это создавало атмосферу молодёжной тусовки — что-то между «нам все можно, бунтуем» и «мы ещё дети». Годы юности студентов можно назвать одной, если не из самых прекрасных, то, хотя бы, из самых важных времён в жизни. В этот период они познают любовь, настоящую дружбу, страшное навязчиво одиночество внутри себя, ставят цели на жизнь и учатся жить правильно, разбиваясь о ряды совершенных ими ошибок. Кто-то идёт вперёд, кто-то постоянно топчется на месте, а кто-то падает, больше не попытавшись встать, потому что скосило, а вывернуться обратно уже не получилось. Главное во всём этом было понятие индивидуальной правильности каждого. Но Чон относил себя ни к тем и ни к другим. Пусть у него было всё — деньги, близкие друзья, свободная личная жизнь, семья— всё, что ему было по-настоящему дорого и чего он так сильно жаждал — сгинуло, испарилось, застряло где-то глубоко, а с течением времени безвозвратно смешалось с памятью в одну громадную кучу, что уже даже не вспомнить от чего лет 5 назад он так широко улыбался и радовался жизни. Сейчас эта самая жизнь для Чонгука казалась одним сплошным серым пятном, на который он положил крест, но под силой весомого предлога замертво прибил к этому кресту и себя. На улице уже давно не было так жарко, как летом — лил дождь, отстукивая свой мерный ритм, частенько завывал промозглый ветер и шелестели редкие листья под ногами. Громко гудела клубная музыка. Участок вокруг дома был прилично забит богатым хламом на колёсах. Единицы пати все-таки решались выйти за пределы дома — либо шайка сумасбродов гуляла под барабаном холодного ливня в одном исподнем, либо встречалась, как минимум, одна целующаяся парочка в новореченной тачке. Видать чьи-то папенькины сыночки подхватывали изголодавшихся по любви девчонок и, как по сюжету дешёвой драмы, теперь морили их обещаниями о светлом будущем. Чонгук никогда никому ничего не обещал. были те, кто просил у него ласки, любви, нежности — он тактично отмалчивался, давал девчатам понять, что ловить им с ним было нечего и уходил, ни разу не пожалев о своих действиях. И он не лгал, он давным — давно потерял себя. Всё, что от него осталось — яркая прекрасная оболочка, что идеально скрывала его уродливую душу. Так он считал и считает до сих пор. Заходить в дом не хотелось совсем. Казалось, громкая музыка отбивалась от стен слишком ощутимо и больно, а дождь над головой Чонгука только набирал обороты. Выбор очевиден. Свободно пройдя через входную дверь на Чона тут же налетели две в дрезину пьяные девицы и так же быстро сползли с него с неразборчивыми извинениями и довольными улыбками. Безразлично переступив девушек, так и разлёгшихся на полу, Чонгук прошёл в гостиную, здесь картина обстояла ещё хуже: белые дорожки на массивном деревянном столе, куча денежных купюр валялась на полу, не пересчитать было и бутылок из-под крепкого алкоголя, много полуголых девчонок в одном нижнем, слюней на стенах и паркете. Чрезвычайно дохуя людей. И среди этого роя больше шуму наводила, как видимо, одна из хозяек дома, которая как соник оббегала весь дом, упрашивая и злобно скалясь, чтобы гости ненароком ничего не сломали. Чонгук знает Юци, как сестру своего однокурсника, с которым он, разумеется, довольно близко знаком. Миловидной внешности девушка во многом походила на своего брата, кроме характера. Взбалмошный, слишком многое себе позволяющий, харизматичный Чонин и с виду тихая робкая Юци, но по словам Кая злая и сумасшедшая ведьма, которая в отсутствии вокруг свидетелей грозит скормить его соседскому слюнявому бульдогу. А Чонгук никогда не верил. Юци увидела Чона не сразу и, прежде чем подойти, ещё раз двадцать спилила взглядом всех тех, кто вёл себя вразрез со всеми теми правилами поведения в её доме, которые она битый раз озвучивала, но её как всегда никто не слушал. Теперь понятно, кто предотвратил приезд полиции при живых-то раздражённых соседях. — Привет. Я уж думала, что ты не придёшь. — Юци неловко улыбнулась Чонгуку, зачесав выбившуюся тёмную прядку за ухо. И Чонгук само собой улыбнулся ей в ответ, вновь натянув на себя маску человека, у которого всегда всё в порядке. — А в честь чего такой праздник? На его вопрос Юци непонимающе скосила глаза. — Так Юнги же приехал. Ты не знал? Вот это новость. Уж Юнги-то Чонгук сейчас видеть точно не готов, ведь он до сих пор помнит, как перед отъездом два года назад, они в совершенно пьяном состоянии определили между собой не только отношения эмоциональные, которые выделялись в их необъяснимом тяготении друг к другу, но и физические, в тех, что Чонгук потерял свою юношескую девственность. Эти отношения закончились, хоть и не начинались, но успели принести Чонгуку массу негативных послевкусий. Чонгук на новость отозвался тяжёлым вздохом, что всесило в Юци лишь большее непонимание ситуации. — Где сейчас Кёнсу? По дороге они ещё немного поболтали с Юци, после чего Чонгук нашёл Дио на широкой полукруглой лестнице и на удивление трезвым, а девушка, развидев как кучка парней на заднем дворе что-то поджигает, извинилась перед Чоном и быстро поспешила на улицу. Дио стоял в компании из нескольких парней и девушек, вид которых тоже собой радовал. Все трезвые и, вроде как, приличные. Среди них нашёлся статной внешности Чонин, его пухлая щёчками девушка Суджин, сонбэнимы Сюмин и Исин, прекрасная Дженни, лучший друг —Кёнсу и, о боже, Мин Юнги — парень, что себе на уме, слишком неадекватный поведением, яркий и холодный, как снег. А ещё сексуальный и этим раздражающий Чонгука. Дио увидел его ещё в компании Юци. Кай взглядом указал на закрытую дверь, а Кёнсу поспешил встретить Чонгука, потому что тот, как все заметили, не имел особого желания к ним присоединяться. До остановился прямо перед Чонгуком с таким видом, будто сильно им разочарован, мягко взял Чонгука за предплечье и повёл в сторону закрытой второй кухни, куда всем гостям по сути вход был запрещён, но Кай сделал исключение для этих двоих. Только сегодня. Кёнсу небрежно швырнул Чонгука к столу да так, что последний нехило ударился поясницей со звуком трясущегося кухонного хламья. — Какого хуя я узнаю о том, что ты трахался с блядским, мать его, Юнги? — слова Дио звучали слишком спокойно для человека, которого прямо сейчас в прямом смысле распирало от злости. Он остался стоять у двери, спиной к Чонгуку, так и оставив руку на дверном замке. — Ты водил за нос Розэ, правильно? ТЫ, БЛЯТЬ, ПУДРИЛ ЕЙ МОЗГИ! — сначала спокойный, потом резко переходящий в крик тон Кёнсу заставил Чонгука опустить взгляд. Что ему ответить? Они дружили втроём уже больше пяти лет. Дио познакомил его с ней. Он встречался с Розэ долгих два года, они продумывали наперёд будущее, она была для него и другом, и товарищем, и первой взаимной любовью. Она знала о его прошлом, о его проблемах и никогда не критиковала Чонгука за то, кем он по факту родился. А потом он познакомился с Юнги, который нагло перевернул с ног на голову его мир. В тот вечер, два с половиной года назад, он впервые выпил в компании друзей, сказал Розэ, что хочет развлечься. Они попрощались где-то в шесть вечера, в десять она уже легла спать, а Чонгук напился, в час ночи он уже безудержно трахал Юнги в задницу, впервые познавая, каково это иметь мужчину. Это был его первый секс и, если бы Чонгук сказал, что это было скучно, то определённо соврал бы. Секс с Юнги как наркотик, возбуждающий психоэмоциональный шлагбаум, который целую ночь качал Чонгука в разные стороны, одаривая новыми, несомненно сногсшибательными ощущениями в паху и в затуманенной голове. Юнги — зависимость, в которую Чонгук нырял с рассудком долгих пол года своей жизни, пока днём встречался с Розэ и говорил, как сильно её любит. А потом её не стало. И отчего-то только тогда Чонгук понял, какими мерзкими были его поступки по отношению к ней. Он буквально втоптал её любовь, всё то, во что они вдвоём верили. У них была одна мечта на двоих, которую он своим инфантильным отношением в одночасье без сожаления развеял по ветру. Чонгук разрушил Розэ в тот самый момент, когда без сомнения в голове, будучи сплошь в алкогольном опьянении выбрал Юнги. Эта та самая точка отсчёта, из которой она больше не нашла выхода. Чонгук боится подумать, что, быть может, в ту самую злополучную ночь, когда он видел Розэ в последний раз, она тянула уголки в по-настоящему любящей улыбке, которая редко когда встречается в этом мире, со скрываемой тоской за маленькими губами. Розэ любила слушать громкую музыку в белых AirPods, но Чонгук постоянно замечал, что она всегда её выключала прежде чем перейти дорогу. Он считал этот жест её особенной привычкой, которая навсегда отпечаталась в его памяти. В день поминок отец Розэ сказал, что она не заметила приближающегося автомобиля, потому что в ушах громко играла её любимая песня. Но Чонгук точно уверен, что в тот момент она поставила её на паузу. Чонгук смотрит на белый паркет не в силах что-либо сказать Дио. Ему казалось, что их общее молчание длилось слишком долго и невыносимо. Что ему ответить? Что убил Розэ? Что рассказал ей правду накануне её смерти? Что она попала под машину, потому что её никто не остановил, не успел или не хотел останавливать. Что именно он виноват в её смерти? Кёнсу его убьёт, прямо сейчас возьмёт тяжёлую гипсовую статуэтку с ближайшей полки и размозжит ему голову да так, чтоб мозги наружу и умирал долго и мучительно. И плевать, что лучший друг, он любил Розэ так же сильно, как когда-то любил её Чонгук, но в отличие от него никогда и в мыслях не думал её предать. А Чонгук отвратителен и безбожен, — безжалостный живой организм, жизнь которого сплошь отравлена. Он ещё и сам себе помочь не может, куда до других. А сдохнуть, разумеется, боится. Со стороны Дио послышался глубокий тяжёлый вздох. Он понял и теперь знает. Знает, что внутри Чонгука настоящее червивое месиво и их больше никак вытравить не получится. Да, Чонгук его друг. Да, лучший. Но этот самый лучший друг забрал у него того. кем он дорожил больше всего на свете и каждый раз повторял Чонгуку, чтобы тот никогда не смел её обижать. Он вспомнил об этом лишь спустя два года. Теперь в этой комнате мерзко обоим. — Ха — Кёнсу медленно повернулся к Чонгуку, взирая на того сверху вниз. Чонгук так и продолжил смотреть в ноги, не в силах поднять голову. Лицо Кёнсу лишено красок, слишком устал, чтобы ругаться или выяснять отношения. Он разочарован? Определённо. Ему грустно? Ещё как. — Извини, сейчас мне нужно время. — голос Кёнсу показался Чонгуку слишком грустным, но тот поднял голову, наконец осмелившись взглянуть в лицо друга. В тёмных глазах Чонгука таилась надежда, вина, чувство одиночества и безысходности. Только это их и связывало. Быть может, не такие уж они и лучшие. Короткий стук в дверь заставил обоих отбросить мысли, а следующий за ним голос Кая — покинуть кухню и ненадолго отложить их важный разговор. По крайней мере до тех пор, пока они оба не будут в порядке. — Говорят в этом парке водятся призраки. Там каждый раз находят истерзанные трупы, может быть и мы на него наткнёмся? Ахаха. — Чёрная Хендай остановилась неподалёку от каменной арки входа. Из машины вышло пятеро человек. Сонбэ ещё в доме уговорили младших съездить в известный всем парк развлечений с целью хоть когда-то в своей жизни познакомиться с местом, куда следовало бы пускать детей, но теперь не пускают, потому что оно теперь имеет громкую славу. Причина? Приблизительно двадцать лет назад, во время праздника, который удачно выходил в выходные, около двух или более тысяч человек приехали в Инмён-парк, на тот момент это было очень популярное место, всё было прекрасно до тех пор пока их здания с игровыми автоматами не послышалась серия выстрелов. Оказалось, что это была террористическая осада, число жертв которой перевалило за тысячу. Это был самый громкий терракт двухтысячных. — Ещё поговаривают, что это место сплошь пропиталось кровью, труп лежал на трупе, ни одного места, где смерть не оставила бы следа. А теперь, как видите, это кладбище. — Сюмин с ухмылкой обернулся к своим, выискивая в лицах корни хоть малейшего страха. — Мне кажется, ты преувеличиваешь. — Дженни, казалось, и вовсе не было страшно, она прошла мимо Сюмина, прямиком ко входу. — А мне кажется, что ты выделываешься перед младшенькими. — вновь ухмыльнулся Минск, догнав девушку. Чонгук достал небольшой фонарик из карманов своих джинс, всеми силами игнорируя нахождение рядом Юнги. Он согласился на эту ночную поезду только потому, что понимал, что Кёнсу следует поразмыслить над всей той правдой, что большим балластом на него сегодня навалилась, но как же неудачно но получилось, раз Юнги согласился составить им компанию, хотя никогда в жизни не любил эти бессмысленные детские страшилки. И вот сейчас он здесь, мозолит глаза своим фальшивым интересом, и у них общий фонарь на двоих. Они все вместе прошли арку входа, а, когда подошли к центральной площади, Минсок предложил всем разделиться, как он сказал, для остроты ощущений. Спорить с ним было не только лень, но и плохо для Чонгука, ведь если он откажется, Минсок тут же припишет ему клеймо труса, а потом польются бесконечные вопросы от однокурсников, отвечать на которые тоже лень. И вот сейчас Чонгук идёт хуй знает куда с человеком, которого не хотел бы видеть ни сегодня, ни завтра, ни вообще когда-либо. Ещё и ебанный дождь, что льёт не переставая. А Юнги шёл впереди и подозрительно молчал, отсвет от фонаря освещал ему заросший высокой травой путь. Повсюду глазам открывалась картина, будто забытого, слитого с природой города из фильмов ужасов про зомби: поросшие мхом и плесенью стены зданий, отцветшие краски на каруселях и вывесках, сухая шуршащая трава под ногами. У этого места была бы своя эстетика, не имей он реальные очертания и кровавое прошлое. И Чонгука напрягала не столько давящая атмосфера вокруг, сколько внезапная пустота между ними двумя. Юнги прервал молчание лишь тогда, когда оба случайно наткнулись именно на то место, где двадцать лет назад началась вся эта кровавая резня. — И как тебе разговор с Дио? — Юнги не повернулся к нему, так и оставшись взирать на двухэтажное здание. — Оставляет желать лучшего. — Да неужели? — Юнги повернулся к нему с широкой усмешкой на лице и прерывистым смехом. — На его месте я бы тебя в стену ткнул, чтоб больше не смел мне показываться на глаза. — Какой смысл на меня злиться? — Юнги не стал дослушивать, повернулся и прошёл через дыру в здании, вероятно обрушившуюся либо от старости, либо от взрыва. Туда, куда ещё не проникал свет от фонаря, Чонгук проследовал за Юнги. Оба сохраняли дистанцию. Чонгука встретил застоявшийся запах сырости, плесени и пыли. Мерзко, будто вдыхаешь яд, что распускается цветами в дыхательных путях. Противное чувство, будто медленно гниёшь изнутри. — Мне плевать. — Мин достал из карманов джинс помятую пачку милдсевен и зажигалку, явно доживающую своё, и закурил прямо там, не церемонясь, наплевав на все ранее сказанные сонбэнимами правила. И это действительно правда — Мне похуй на тебя, на Дио, на ту умершую девку, что вешалась на шею такому отвратному тебе. Что сказать, дура. — лёгкая затяжка, полные лёгкие едкого горького дыма и выдох, вместе с которым выплёвываешь всё здоровье. — Я знаю тебя как никто другой Чонгук, твоё гнилое внутреннее я и твои лживые чувства по отношению ко всем. Понимаешь ли, ты нихуя не чувствуешь, но вместо того, чтобы это принять, ты зовёшь это искренней любовью. — Юнги протёр пальцем пыльные экраны автомата, прежде чем вновь повернуться к Чонгуку. На этот раз Мин внаглую прервал их дистанцию, которую Чонгук так старательно выстраивал и которую сам Мин поддерживал. Рука Юнги промелькнула ладонью прямо перед носом Чонгука. — Открой глаза, ведь на самом-то деле такой ты никому и нахрен не сдался, даже если даром отдадут: окончательно поехавший головой, не умеющий чувствовать и отдавать взамен, отравляющий общество. Ты как поломанная кукла, которую раз выбросили, но больше не подобрали. А какой смысл? — А на бледном лице Юнги вновь проступила так сильно раздражающая Чонгука улыбка, которая в открытую насмехается. Бесит. Чонгук готов прямо сейчас блеснуть острым кулаком по этим красивым скулам, повалить этого ёбанного Мин Юнги на этот грязный пыльный пол, обхватить его белую, как снег шею грубыми пальцами. И давить. Давить. Давить. Давить. Давить до позвоночного хруста, чтобы перестал внаглую лыбиться и наконец заткнулся. И, ей Богу, ещё чуть-чуть и Чонгук бы сорвался. На другом конце здания, помимо звука протекающей крыши послышался звук хрустящего под подошвой стекла. Оба обернулись именно в тот момент, когда на том краю на стене высветилась тень, идущая к их направлению. Чонгук в ту же секунду выключил фонарь и ткнулся грудью в спину Юнги, закрыл его рот ладонью и тихо, но быстро сел за огромный игровой автомат. Звуки приближающихся шагов и чего-то тяжёлого волочащегося по полу громким эхом отбивались от сырых стен. Юнги, казалось, задохнулся, на его висках проступил пот, а Чонгуку тоже страшно, будто кошмарный сон, который прямо сейчас в этих приближающихся к нему тяжёлых шагах и в этих, оглушающих уши, звуках капающей воды с потолка доказывал Чону, что он вполне реален и ему больше нигде от него не скрыться. Юнги не видит лица Чонгука и не чувствует дрожи от страха в его крепкой хватке. И зря он думает, будто Чонгук не двигается, потому что ему не страшно. Чонгук напуган до такой степени, что больше не в силах шевельнуть и пальцем. Шаги с приближением в ушах каждый раз звучали всё отчётливее и громче. Нечто, прямо за этим автоматом, волокло за собой что-то непонятное и тяжёлое. Ещё чуть-чуть и оно с ними поравняется. Спустя четыре секунды, чужая подошва шумно легла где-то под ухом, Чонгук задохнулся, сжал крепче Юнги в своих руках и молил Бога в своей башке, чтобы тот дал им возможность увидеть завтрашний день. По звуку мешок упал прямо наравне с ними, а нечто, на которое Чонгук так и не решился взглянуть исподлобья, остановилось там же. Чон осмелился полностью открыть глаза в тот момент, когда не ощутил фонарь локтём в кармане старой куртки. Он валялся в луже, прямо перед, мать его, человеком, разодетым во всё чёрное. Он блять видел этот ёбанный фонарь и просто стоял на месте. Если это нечто хоть на ничтожный угол повернёт свою голову в их с Юнги сторону, то наверняка, сможет рязглядеть их силуэты в темноте. И Чонгук не мог ни пошевилиться, ни уйти с поля зрения. Им остаётся ждать и молиться, чтобы тот их не заметил. Из любопытства Чон посмотрел на огромный мешок прямо за этим человеком. Это был огромный чёрный пакет, по формам схожий с людской. Точно пиздец. Чонгук попытался переместить свою ногу подальше от падающего с улицы света. Нога, как некстати, легла на маленькое стёклышко, которое отозвалось негромким, царапающим подошву звуком. Чонгук вновь задохнулся и прикрыл глаза, чтобы через секунду поднять испуганный взгляд и встретить на себе чужой равнодушный. Чонгук тут же толкнул Юнги в сторону, а сам уклонил голову к низу, пока длинная металлическая труба со звоном не ударила в бочину автомата, проделав в нём огромную дыру. Юнги с глухим криком поскользнулся на луже, Чонгук, найдя его распластавшимся на полу, с лёту из сидячего положения накинулся на человека в чёрном плаще. — БЛЯТЬ БЕГИ, ЮНГИ!!! ПОЧЕМУ ТЫ ЛЕЖИШЬ!!! ВЫЗОВИ ПОЛИЦИЮ! — Чонгук перешёл на крик, отчего больное горло засаднило ещё больше. Юнги не обернулся, с криком за спиной встал, перешёл на бег и так же быстро скрылся из виду, пока это нечто, чью ногу сейчас Чон удерживал, не ударил его прямо по печени. Бок отозвался сильной болью, руки Чонгука тут же ослабили хватку. Убийца отбросил Чона в метр от себя, полоснув того коленом по челюсти, прямо в грязную холодную лужу. Он тут же загнулся в позе эмбриона, челюсть предательски заныла от боли, но не так сильно, как его сломанные ребра. В глазах заплыло, он видел, как за окном мелькал свет от молний, слышал, как дождь отстукивает музыку о землю. Чонгук знает, что тот приближается к нему и, наверное, полный идиот, раз остался для того, чтобы Юнги успел сбежать. Он ведь и сам мог, но отчего-то в тот момент почувствовал себя каким-то смелым героем из сказок. И кому это геройство сейчас нужно? Кто о нём вспомнит? Юнги, жизнь которого он сейчас спас и который пятью минутами ранее говорил, что никому Чонгук нахер не сдался, даже если даром отдадут? Чем он заслужил столь раннюю смерть? Разве он хуже других? Ведь на самом деле Чонгук не такой уж и плохой, каким описал его Юнги. Он очень сильно любит свою семью, искренне переживает за Соён и за своих родителей. Правда любил и дорожил Розэ, поэтому пусть и поздно, но сказал ей правду. Он ничем не заслужил такой глупой смерти. Так почему сейчас всё происходит именно так? Нечто пнуло его по животу, вновь возвращая яркие вспышки боли от сломанных рёбер. Чонгук закаркал, сплёвывая кровь в лужу. Туман перед глазами, человек расставляет ноги между телом Чонгука, нагибается и, будто заученными движениями, обхватывает горло двумя руками. И душит, совершенно не думая о том, что Чонгука, возможно, ждут дома. Это горько. Умирать вот так. Плотно прилегающие к гортани руки сдавили с такой силой, будто Чонгуку хотели сломать позвонки. Воздуха перестало хватать уже в следующую секунду, глаза сильно заслезились, а слюни смешались с кровью и ручьём потекли по щекам и подбородку. Чонгук вцепился ногтями в руки убийцы, но у него не хватало сил их сдвинуть. В глазах темнело, а голова гудела микровзрывами. Несколько дней назад, перед тем как вновь взять академ, Чонгук слушал лекцию профессора, который преподавал у них цетологию. Однокурсники, разговорив преподавателя, уговорили рассказать его о том, что происходит с человеком, когда тот умирает от удушья. Асфиксия. От недостатка воздуха он потеряет сознание, упадёт в обморок и задохнётся. А потом целая ядерная война в его теле, которая медленно разорвёт его на мелкие куски. Дальше только конец. Чонгук царапает ногтями чужую кожу. Давно выбился из сил, но продолжает упорно цепляться за жизнь до конца. Голову туманит боль, которая стихает уже через десять секунд. Через пять в глазах Чонгука вновь темнеет, а через ещё три он видит сплошную черноту перед своими глазами. Где же Юнги? Кажется Чонгук реально скоро сдохнет.