Mea memoria / На моей памяти

С самого детства у меня были близкие отношения со смертью. Смерть подступалась тихими шагами, не врывалась резко, желая напугать. Она, словно немой друг, протягивала руку и приглашала на свидание. Всю сознательную жизнь факт смерти завораживал меня. Этот вселенский вопрос о загробной Жизни, о Боге, о Душе не давал мне покоя. Человеческая плоть – хрупкая оболочка, тревожила мое сознание еще больше. Каждый орган, клетка, молекула – часть механизма, запускающего нечто правда божественное – саму жизнь. С начала сотворения мира прошли многие тысячелетия. Что поражает меня на самом деле – за все это время процесс зарождения жизни не изменился. Но поистине завораживает меня только смерть . Безвозвратный процесс который настигнет каждого из нас. Я был единственным ребенком в семье, мой отец был очень строгим человеком. Несмотря на большое фамильное состояние он все время проводил на работе решая дела своей крупной корпорации. У меня всегда складывалось ощущение, что бизнес для него - игра. Он не останавливается, пока не разорит очередную компанию. Наблюдать за крахом гигантов рынка было для него сущим удовольствием. Он уходил рано утром и приходил глубокой ночью. Лишь позже я понял, что каждое утро он старался сбежать от нас и наших проблем. Дом наскучил ему. Я, будучи маленьким ребенком, требовал внимания и постоянно просил поиграть со мной. Не знаю почему, но на непонятном мне подсознательном уровне я всегда тянулся именно к нему. Моя мать была писательницей. Ее вдохновляла прогрессивная, как говорил отец, «не подкрепленная здравым смыслом», литература. Мама часто делала его невольным слушателем, поэтому отцу приходилось переваривать весь тот бред, что был написан ею. К тому же мама была больна. В юности ей пришлось перенести инфекцию легких, теперь пневмония стала ее верным спутником. В какой-то момент они перестали делить общую комнату. Я отчетливо помню, как мама давала указания слугам приготовить для нее новую спальню в самом отдаленном крыле дома. Мне было неловко называть своего родителя отцом. Все звали его Люциус. «Сер, Люциус», «Эй, приятель, Люциус», «Милый, Люциус», «Господин Люциус». Поэтому и я стал звать его Люциус. Время от времени, Люциус вспоминал о своем наследнике. Признаюсь, даже в детском возрасте – таком, когда ты даже не знаешь свою фамилию, мне виделись странными его резкие перепады настроения. Вчера, как и два дня назад он кричал: «Оставь меня» — а потом сам приходил в мою детскую комнату, улыбался, спрашивал: «Как дела, сынок?» — и сидел со мной какое-то время. Наш особняк был расположен на самом отшибе города, поэтому играть мне было не с кем. Соседских детей попросту не было. Мама настояла на домашнем обучении, поэтому школьные друзья тоже оказались в пролете. Было ужасно скучно, это был именно тот уровень детского одиночества, когда мне приходится придумывать воображаемого друга или говорить за плюшевого медведя, чтобы хоть как-то скрасить день. Няня, которая стала моей гувернанткой была довольно молодой женщиной, но и она не умела играть. Все мои игры сопровождались ее длинными моралями и поучениями. Но как только на горизонте появлялся Люциус, Люси – именно так ее звали, начинала трепать меня за щеки и хвалить за все на свете. За день до моего дня рождения, я выпросил у отца собаку. У Люциуса никогда не было на меня времени, но всегда были деньги. Поэтому моя просьба была выгодной для него. Маленький ребенок никогда не забудет, как родители подарили собаку. Это был черный лабрадор. Мальчик, сын чемпионов Англии, с такой же древней и величественной родословной, какая была и у нас, людей с фамилией Малфой. Мама рассказала, что в нашей семье есть традиция – давать имена в честь созвездий. Мне пришлось перерыть много книг, прежде чем я нашел подходящее. Я назвал его Волк. Это было большое созвездие южного полушария неба, расположенное между Центавром и Скорпионом. Теперь нас было двое. Драко и Волк. Он стал моим первым другом. Черный глупый щенок понимал меня куда лучше людей. Мой детский мозг был уверен, в нем – человеческая душа. Волк всегда был рядом, такой преданный, с вечно трясущимся от радости хвостом. Я стал просить приносить обеды и ужины в мою комнату, за мой маленький детский столик. Туда же ставили и миску Волка. Собаке не разрешали заходить в столовую, а его скулеж разбивал мне сердце. Я всегда просыпался первым, щенок громко сопел рядом, и требовалось много сил чтобы растрясти его объевшуюся тушку и заставить подняться с постели. В одно утро я проснулся один. Мой день начался с прощания. Маленькое бездыханное тельце одиноко лежало на дне бассейна. Двери к крытому бассейну всегда были закрыты, рядом с ними стояли слуги: мама переживала за меня, а я был любопытным ребенком. В то утро двери были открыты нараспашку. В моей памяти навсегда остались брезгливые лица слуг, что доставали моего друга из воды. У меня началась истерика, когда я заметил на его мертвом теле несколько открытых ран. Они были ровными и очень выделялись на темной шерсти щенка, показывая рассеченные участки плоти. Жилистые, все еще пропитанные темной кровью. В то утро отец был дома - он не пошел на работу. Я побежал в его кабинет, весь в слезах и соплях, когда слуги отказались отдавать мне тельце. Люциус важно сидел за столом, потягивая из стакана какой-то алкоголь,резкий запах которого всегда тревожил мое обоняние. Я забыл как дышать, пытаясь связать слова в предложения. — П..Па…Папа! Там! Там! Они не отдают! Папа! — все еще помню, как от крика начало першить в горле. Я думал, что онемею. Люциус лишь подошел ко мне и положил свою большую руку на мою макушку. — Сынок, что-то случилось? — его голос не выражал ничего. — Там! Волк! Его не отдают! Мой щенок его…его, — я по-прежнему не мог сформулировать мысль, слезы больно жгли кожу. — Твой щенок. Он умер? — Люциус не смотрел на меня, но констатация факта помогла мне донести до отца мысль. Позже я задавался вопросом, откуда он мог знать это, все утро проведя в своем кабинете, как затворник. — Да! — набрав в легкие как можно больше воздуха, я выкрикнул это изо всех сил, пытаясь подавить внутреннюю боль. В первый раз в моей жизни мне было так больно. Тяжелые колющие ощущения разрывали мою маленькую грудную клетку. Я задыхался. Детский мозг понимал всю безысходность ситуации, а перед глазами вновь и вновь всплывал образ мертвого щенка. От обрывочных кадров становилось так дурно, что желудок был готов вывернуться наизнанку. Меня вырвало. Прямо на дорогие туфли отца. Не знаю, что осталось в моем животе с ночи, но неприятная желтоватая кашеобразная субстанция запачкала собой обувь и ковер. Горло и пищевод пропустили через себя желудочный сок, поэтому теперь я чувствовал еще и прожигающие, кислые ощущения. Я виновато поднял залитые слезами глаза на Люциуса. Он лишь тяжело вздохнул и поспешил снять туфли. — Что ты, что твой щенок, — он аккуратно усмехнулся отводя меня в сторону. — Спешите испортить мои туфли. — Он умер, папа! — за долгое время я впервые назвал Люциуса папой. — Что мне делать? Я искренне хотел услышать какой-либо взрослый совет, который непременно решит мою проблему. — Послушай Драко, некоторые попадают на тот свет без очереди. По дурости. По простоте. По неаккуратности. Но смерть – это естественный процесс, то, что затронет каждого из нас. И этого не нужно бояться. С этим нужно смириться. Твой щенок утонул из-за собственной глупости. Теперь ты должен понять какой бывает хрупкая жизнь чтобы уберечь себя. Тебе больно, ты испытываешь чувство утраты, и это нормально, но только на какое-то время. Сынок, тебе нужно выбрать. Продолжать скорбеть и плакаться или успокоится и быть благодарным за то, что этот щенок выбрал тебя. Сказать ему спасибо и отпустить на радугу. — Радугу? — недоверчиво переспросил я, все еще шмыгая носом. — Да. Собаки, кошки попадают на радугу. Там им хорошо и спокойно, — он впервые за утро посмотрел мне в глаза. Его взгляд был пустым и стеклянным. Чуть погодя, выслушав все мои писклявые слова и вытирая нескончаемые слезы, он опустился на колени и обнял меня. Строгий отец редко позволял себе такую слабость, поэтому я с замиранием сердца обнял его в ответ. На миг боль отпустила детское тело. Позже слуги обернули собачье тело в старые тряпки и вынесли за ворота. Мое сердце переполняла обида за друга. Я хотел похоронить его, как полагается. Мама стояла рядом со мной около главного входа и, стараясь меня утешить, наблюдала за тем, как слуги неаккуратно несут маленький завернутый комочек. В тот день и всю следующую неделю она не разговаривала с отцом. Сейчас я думаю, что его просто выкинули в ближайшие мусорные баки, либо скинули в реку. Мое сердце все еще терзает совесть за свою слабость в тот момент. Я точно знаю, Волк заслуживал лучшего. С того дня я начал бояться воды. И людей. Мой страх усилился, буквально врос в корку мозга, когда спустя пять лет Люциус признался, что виновен в смерти Волка. Он отдал брезгливым слугам смертоносное распоряжение. За испорченные туфли. Это всегда так странно: сегодня ты видишь кого-то живым, здороваешься с ним – а завтра он уже труп, мясная оболочка лишенная души. В такие моменты отчетливо понимаешь как скоротечна и непредсказуема жизнь. Начинаешь ценить каждое ее мгновение. После смерти Волка ничего не поменялось. Моя жизнь по прежнему проходила в богатсве и была унылой. Я бродил по территории поместья и размышлял о всяком: об отце, о матери, о своем месте в семье, о том, как могут жить другие семьи. Но, подходя вплотную к воротам, я устремлял свой взгляд куда-то вдаль и думал, где же мой Волк. Черный преданный друг оставил пятно счастья в моей жизни, к которому я возвращаюсь и по сей день, чтобы согреть душу. Люциус по прежнему пропадал на работе. Или где-то еще. Дома мы видели его всего пару часов в день. Мама разговаривала с ним только в моем присутствии. С натянутой улыбкой желала «хорошего дня» и «спокойной ночи». Она болела все чаще, к нам несколько раз в неделю приходили врачи, чтобы сделать ей уколы и послушать легкие. Иногда ей становилось лучше, и мы выбирались на прогулки. Мама старалась проводить со мной как можно больше времени. Я радовался этому, ведь раньше она не баловала меня таким вниманием. Она любила делать снимки: всегда носила с собой фотоаппарат, чтобы запечатлеть яркие моменты «на память». Мы часто ходили в кино. Чаще всего мы смотрели мультфильмы или мелодрамы. Простоватенький сюжет, все довольно мило и красочно, но один раз я увидел сцену, которая навсегда перевернула мою жизнь. В тот день я упросил маму пойти на детектив. Одна из сцен показывала хирургический кабинет. Белые стены, зеленая кушетка и большие осветительные приборы. Хирург готовился к операции, его ассистентка помогала ему надеть перчатки и маску. Когда завезли пациента, мама прикрыла мне глаза рукой, желая обезопасить детскую психику, но я отчаянно скидывал ее ладонь, желая увидеть больше. Операция прошла трагично: больной скончался на операционном столе. С этого момента началось самое интересное. Его тело перевалили на холодную металлическую каталку и поместили в морг. Это было длинное помещение в холодных тонах, наполненное кучей таких же металлических каталок. Тела скрывали белые простыни, у некоторых торчали навсегда окоченевшие ноги. Я был поражен! Я увидел, что происходит после смерти, увидел куда попадет труп. Завеса тайны на миг открылась – в мире стало на одну загадку меньше. Мне не было страшно наблюдать такие жуткие сцены, чего не скажешь о моей матери, которая столько раз предлагала мне покинуть кинозал. Я был непреклонен. Мною двигало неконтролируемое любопытство. Такое, когда ты ненавидишь читать, но готов прочесть все книги в мире, лишь бы разгадать эту тайну, узнать больше, впитать в себя всю информацию. В такие моменты игрушки и прочие мысли отходят на второй план, уступая место новому, уже более взрослому увлечению. Думаю, в этот самый момент смерть стала моим увлечением. Я упрашивал мать купить мне медицинскую литературу, начал смотреть вечерние взрослые передачи в надежде увидеть хоть что-то похожее. Мама считала мое увлечение странным, и я думаю, она начала опасаться за мое психическое здоровье. По правде говоря, сейчас я разделяю ее тревогу. Увлечение правда было странным, учитывая, что на тот момент мне было не больше тринадцати лет. Все другие мальчики интересовались машинками, компьютерами. Меня же интересовало человеческое тело. Мне хотелось найти нечто божественное, что отвечает за саму жизнь. То, за что привязывается душа. Я наивно полагал, что ответ спрятан в теле. Это поражает меня и по сей день. Нередко я встречал случаи, когда мозг пациента отмирал, а вот тело оставалось работоспособным. Кожа была теплой, органы продолжали свою работу, сердце качало кровь (чаще всего с использованием системы искусственного поддержания жизни – аппаратной вентиляции легких и тд). Не хватало лишь одной детали – сознания. Мозг был в состоянии тотального некроза. И я до сих пор не знаю, как правильно относится к таким «пациентам». Называть просто телом – работоспособным куском мяса, или они все еще были людьми с божественной искрой? И должны ли врачи поддерживать жизнь в тех, кто, по логике вещей, никогда больше не придет в сознание, тем самым отвлекая серьезные ресурсы больницы от других пациентов? Благо – это не мои проблемы. Ко мне тела попадают после констатации факта смерти. Близился мой шестнадцатый день рождения. На моих глазах распадался брак моих родителей. Несмотря на все предпосылки, это очень ранило мое детское сознание. Я не представлял папу без мамы и наоборот. Я пытался стать тем звеном, что снова удежрит их вместе. Маме становилось все хуже, ее начали чаще забирать в больницы. Легкие не справлялись, и нужна была медицинская аппаратура. Весь следующий год она почти безвылазно пролежала в белых больничных стенах. У меня особо не сохранилось о ней воспоминаний за то время. Но я отчетливо помню, как дома становилось тоскливо, и я безмерно скучал. Почему-то я начал винить себя в ее болезни. Я корил себя за каждую шалость и проступок, что заставили ее волноваться. Очень хотелось вернуться в прошлое. Где мама была здорова, а отец всегда был рядом с нами. Очень далекое безмятежное прошлое. По ночам, глядя в потолок, я долго думал, что будет когда мама вернется. Меня очень волновал вопрос, переживает ли Люциус? В конце-концов, они с мамой выбрали друг друга, а я появился у них случайно. Пока мать была в больнице, моя гувернантка все чаще задерживалась у нас. Ее перестало волновать мое образование. Она стала вести себя более смело, так, будто бы ее назначили хозяйкой дома. Меня это жутко бесило, и я в отместку старался хорошенько потрепать ей нервы. Зато Люциус стал появляться дома все чаще. Он по прежнему уделял мне мало времени, но факт того, что отец дома, радовал меня. Хоть так. Через стенку, но он был рядом. Мое подсознание по прежнему тянулось к этому беглому родителю, просто с возрастом я научился скрывать периодические нежные детские порывы. В один из вечеров мое моральное состояние получило удар под дых. Признаюсь, смерть Волка принесла мне меньшую боль. Проходя мимо кабинета отца, я стал свидетелем его разговора с Люси. — У меня не получается расслабиться, здесь повсюду ее дух, — говорил звонкий женский голос. Я сразу понял, о ком идет речь, поэтому замер у края дверцы – так, чтобы они не могли меня видеть. Дышать стало тяжело. Будто от слов Люси весь воздух превратился в ядовитый газ. — Ей осталось недолго, я думаю, — Люциус закашлялся. — В любом случае, ты всегда знаешь, что я найду для тебя время, — руки отца легли на талию этой противной женщины. Я не верил в происходящее. Мой родной отец говорил о том, как скоро не станет матери с такой простотой и спокойствием. Еще несколько мгновений я стоял молча и пытался унять беспорядочно стучащее сердце. До меня не сразу дошел смысл его слов, но, когда мозг, наконец, переварил эту информацию, стало невыносимо больно. Это была душевная боль пыталась найти выход , поэтому я чувствовал ее физическое проявление. Сначала это было немое оцепенение – мой мозг пытался справится с нарастающей волной страха. Потом – вся тяжесть происходящего свалилась на мое сердце, я начал ощущать жжение и болезненные импульсы. Я буквально чувствовал все, но внутри стало пусто. Потерянное ощущение. В такие моменты хочется почувствовать себя сумасшедшим и уверовать, что все происходящее – игра воображения. Не более. Или просто убежать и спрятаться. Все что угодно, лишь бы не верить в происходящее и унять наконец непослушный зашкаливающий пульс. Я понял две вещи. Во-первых, моя мать умирает. Во-вторых отец ей изменяет. Как бонус - надеется на скорую кончину. Мне не хотелось взрослеть так, проходить через все это. Оказалось, люди способны и на такое предатель. Я не верил, что человек, стоящий передо мной – Люциус. Его будто подменили. Заменяли каждый день на более суровую и бессердечную версию, пока от элементарной человечности не осталось и следа. Но правда была в том, что он сам выбрал такой путь и уже давно распрощался со всякими моральными ценностями. Я просто был слишком наивным и простодушным чтобы это заметить. Мечты о дружной, крепкой семье рухнули в одну секунду. Мой детский мир настиг апокалепсис. Крыша семейного дома падала, стены рушились - а я стоял в центре и чувствовал все это давление. Было страшно. И очень обидно. Люциус не уделял внимания нам - своей семье, зато находил время для этой мерзкой женщины. Не устану повторять, эта боль переросла в физическую, и я просто напросто не знал, что с этим делать. Тогда мою голову посетила мысль – Сколько еще раз за жизнь я испытаю нечто такое? И отчасти это стало проритцанием. Я еще много раз возвращался к этому чувству. Но с возрастом я будто покрылся чешуей. Потому что ответственности становилось больше, и единственное время, когда я мог позволить себе сломаться под тяжестью угнетающих чувств – ночь. И только дома. Знаете, есть такая группа людей, которые, в силу своей генетической аномалии боли не испытывают вообще. Медики считают это проклятьем смерти: такие люди с легкостью могут пропустить начало какого-либо заболевания и умереть, хоть и безболезненно, но совершенно напрасно. Этот научный факт – единственное, что радует меня, когда я испытываю какие-либо ужасные ощущения. Не выдержав продолжения этого диалога, я со всей злостью толкнул дверь и предстал перед ними. Люси, испугавшись резкого звука, быстро отпрыгнула в сторону. Вся детская наивность куда-то испарилась. Я чувствовал ненависть. Такую прожигающую, дикую – ту, которая непременно побуждает к действиям. Мое сердце горело обидой за мать. Я не смог спасти Волка, но просто обязан спасти ее. Я не знал, на что способен отец, но одни его слова о скорой кончине матери убили все доверие, и теперь в каждом его действии я ожидал подвоха. Я стоял посреди комнаты и тяжело дышал. Мне очень хотелось закричать на него, но что-то внутри сдерживало этот порыв. Может, остатки былого уважения к этому, ныне чужому человеку. Но я не мог позволить себе просто стоять и молчать, поэтому собравшись с мыслями, я наконец произнес. — Если эта женщина сейчас же не покинет наш дом…ты останешься без наследника, — не знаю, откуда во мне появилось столько смелости. Честно, тогда я готов был наложить на себя руки в случае неповиновения. Мне давно было понятно, что для отца не существовало моей личности – был только статус наследника. Я наивно представлял, как Люциус будет страдать от моей кончины. Люциус долго смотрел на меня своим ледяным взглядом, по-прежнему не говоря ни слова. Люси то и дело открывала свой рот, намереваясь сказать что-либо, но так и не осмелилась произнести ни звука. — Я…Я повторю еще раз! Если эта мерзкая женщина не покинет наш дом, ты останешься без наследника, — меня тяготило молчание. Люциус словно не мог решиться. Признаться честно, в те несколько секунд я все еще был готов простить его, но он молчал слишком долго, поэтому желание попросту исчезло под тяжестью здравой мысли о предательстве семьи. — Ты слышала, что сказал мой наследник, — наконец я услышал его голос. Слово «наследник» он буквально прошипел, выжидающе глядя на Люси. Теперь она была в неменьшей растерянности, чем я. Видимо, эта глупая женщина верила в его любовь либо надеялась на привязанность. — Люси, хоть я еще недостаточно взрослый, но, вам стоит помнить, что время очень быстротечно. Как только я стану влиятельным человеком, что непременно случится, либо же просто вступлю в права наследства – обещаю, я сделаю все, чтобы вы испытали то же жалкое унижение, коим пытались наградить мою мать, — мой голос даже не дрожал. Я искренне желал отомстить за Нарциссу. Люциус лишь довольно хмыкнул. Может быть, он наконец разглядел во мне хоть какие-то зачатки жесткого характера. В тот момент я потерял отца. В тот момент оборвалась моя привязанность. Детская наивная любовь закончилась. Позже, через года, Люциус пытался наладить отношения, но я так и не смог простить его. В моей памяти навсегда останутся его тяжелые слова и равнодушный, спокойный тон. Я получил серьезные проблемы с доверием. Люси ушла в ту же ночь, а на ее должность быстро нашли замену. Теперь выбор стоял за мной,и я с большой радостью отдал должность личного преподавателя мужчине. Когда мама вернулась домой, я долго не мог сказать ей правду о своем подавленном состоянии и внезапной замене учителя. Я боялся сделать ей хуже, но, думаю, она давно обо всем догадалась. Люциус, словно назло, стал больше времени проводить дома. Его неловкие попытки воссоздать картину счастливой семейной жизни вызывали у меня лишь жалость. Никогда уже не будет как прежде. Счастье осталось лишь на старых фото. Сейчас же мы являлись семьей только по документам. Он был главой рода, я был его наследником. Я стал закрываться, разочаровался во всем, в том числе и в себе. Тяга к людям стремительно пропадала: я все больше времени проводил в своей комнате, заткнув уши наушниками и читая очередную книгу. В то время мои страдания разделяли Linkin Park. Я заслушивал до дыр каждую песню, но самой любимой на тот момент была “From The Inside” со своими строчками – I don’t know who to trust, no surprise Не знаю, кому доверять, неудивительно, что Everyone feels so far away from me Я чувствую, что все так далеко от меня, Heavy thoughts sift through dust and the lies Тяжелые мысли просачиваются сквозь пыль и ложь Trying not to break but I’m so tired of this deceit Пытаюсь не сломаться, но я так устал от этого обмана. Какое-то время я искренне верил что песня написана для меня, как и многие другие в разные моменты жизни. Мама, в те редкие моменты пребывания дома, старалась воссоздать былую атмосферу тепла и уюта, но все ее старания были напрасны. Каждый из нас все давно для себя решил. Наши притворные натянутые улыбки скорее горчили, нежели дарили тепло. Люциус задумался о моем будущем. Не то, чтобы он раньше об этом не думал - я ведь был наследником. Теперь же он велел сопровождать его на важных встречах, брал на работу, на совещания, проще говоря началась моя подготовка на его место. Я бы назвал эту маленькую часть своей жизни «Введение в бизнес. Карьерный путь наследников». Утром безмолвные слуги затягивали бабочку на шее. Порой мне так хотелось чтобы меня просто придушили. Я ненавидел общество своего родителя. Но выбора у меня не было. Опасаясь за душевный покой матери, я избегал скандалов и каждое утро следовал за отцом в его грязный мир в идеальной, дорогой упаковке. Я приходил домой полностью выжатым. Меня совершенно не тянуло в бизнес. Меня не интересовали все эти махинации с валютой и компаниями. Но кто спрашивал что мне интересно? Никто. И поговорить об этом мне было не с кем. Поэтому я развязывал узел на шее, надевал наушники и уходил в себя. Порой мне казалось что Люциус специально отводит меня дальше от дома, чтобы я меньше общался с матерью и не рассказал ей о том случае. Видимо, он думал, что я такой хороший сын – прикрываю его выходки. Нет, я просто не хотел рушить тот хрупкий покой и тревожить маму. Детские мысли о своей причастности к ее ухудшающемуся состоянию стали самым настоящим страхом. Никто не потрудился объяснить мне ее болезнь сразу. Эту тайну не выдавала даже мама, за исключением фраз: «Мне просто стало плохо». Я видел как она увядает. День за днем. Становится все худее, молочная бледность словно приобретает нездоровый серо-зеленоватый оттенок, голос теряет мелодичность и превращается в тихие хрипы. Каждый день, ровно каждый день когда я видел мать, в голове всплывали те злосчастные слова, брошенные некогда любимым отцом: «Ей осталось недолго». Это воспоминание в мгновение убивало во мне все спокойствие. Я долго ходил по дому, желая успокоится. Чувство вины просто накрывало мое сознание. Считал, что вспоминая об этих словах, я хороню мать заживо. Какая же все-таки избирательная память: все самое отвратительное запоминается сразу. Плохие, тяжелые эмоции оставляют более глубокий след и еще долго способны напоминать о себе, либо же повлиять на человека так, что появится новая фобия, а она в свою очередь запустит цепную реакцию, которая может довести вплоть до серьезных заболеваний психики. А вот светлые моменты наш мозг воспринимает как данность, нечто обыденное, поэтому не акцентирует на этом должного внимания. И чаще всего, мы задумывается о том, как было хорошо, опять таки, только после потери. Вы можете каждый день есть свой любимый шоколад и уже не считать его чем-то особенно вкусным. Но стоит только пропасть ему на несколько дней – вы сразу же почувствуйте его призрачный вкус на кончике языка. Счастливые эмоции – именно то, что спасает нас и наше здоровье. Даже в медицине настрой пациента нередко помогает ему быстрее поправится. Мозг – очень сложное скурпулезное строение, которое человек все еще не способен изучить досконально, так как другие органы. Наши фантазии этот орган вполне способен воспринимать за реальность. Порой бывает, что вы представляйте, допустим, какую-то неприятную, нервную ситуацию, которая возможно никогда не произойдет, это всего лишь игра вашего воображения. Но от этих мыслей тело начинает напрягаться – вы можете ощутить себя подавленным, пульс скачет либо понижается, мурашки пробегают вдоль тела и оставляют холодное ощущение: мозг уверовал в вашу мысль и начал через импульсы передавать информацию о возникшей стрессовой ситуации по всему организму. Вы проиграли собственной фантазии. Именно вы, потому что мозг со своими установками и различными реакциями – это вы. Но нередко эта функция оказывается полезной. Например, эффект плацебо. Плацебо — это вещество без явных лечебных свойств, которое может использоваться в качестве лекарства. Проще говоря, пустышка. Пациент верит, что ему дали действенное лекарство, тем самым настраивая себя на выздоровление. Волшебство да и только. Конечно, такие махинации с восприятием действительности не могут дать точную гарантию на выздоровление, как настоящие препараты. Но когда это случается, начинаешь задумываться, насколько же причудлив этот мир. Я отвлек вас от сути происходящего научной вставкой, поэтому продолжу. Каким бы это не было парадоксом, но смерть по прежнему была моим увлечением. Тревогу вызывала только смерть матери. Тревогу, но не страх. Я давно уяснил, что все мы здесь – гости. Там, где кончается одна жизнь – начинается другая. Первая и главная задача человека, как организма – передать свой код ДНК, проще говоря – оставить потомство. Это истинный смысл жизни – его заводские настройки. А все прочие увлечения, размышления о философии и эстетике в поисках смысла бытия – вторично. Не говорю что не важно: в конце концов должно быть то, ради чего хочется просыпаться. Но для организма с анатомической точки зрения это не имеет никакого значения. Книги по анатомии и хирургии я читал словно классическую литературу. Меня безумно притягивал медицинский мир; я хотел разобрать каждый орган, прочитать о каждой болезни, узнать, от чего умирает человек, как поврежденные ткани влияют на организм, как сращиваются кости. Но я по прежнему искал не там: все это касалось живых, меня же интересовали тела без искры. В то время выходил сериал “Кости”. И вот тут то я влюбился в судмедэкспертизу. Тело так податливо рассказывало специалисту свою историю, а после эта информация помогала торжествовать справедливости в суде. Мысль, что когда-нибудь, возможно, от моего немого диалога с телом может зависеть чья-то судьба, или я своим цепким умом буду раскрывать тайны следствия, изводила мое сознание. Тогда еще я даже не подозревал, насколько многогранна эта профессия. Я хотел быть нужным и кем-то важным. Профессия судмедэксперта стала моей мечтой. Шестнадцатилетний мальчик желал стать экспертом в мире трупов. Благо мне хватило ума не рассказывать маме о своей мечте. Уверен, она бы точно отправила меня к врачу – лечить голову. Переходный возраст дался мне тяжело: наружу стали вылезать все эмоции, что я так долго старался подавлять. Я больше не мог молчать и соглашаться со всем. У меня начал прорезываться голос – личное мнение. Я стал делать то, что правда хочу, стал доказывать свою правоту, ставить свои условия. Люциус, разумеется, был не в восторге, поэтому снова начал пропадать на работе. Теперь все реже в моем сопровождении, что меня непременно радовало. Тугой узел бабочки постепенно развязывался, и я почувствовал свободу. В какой-то момент меня так взбесили эти бездушные куклы – будто немые, слуги, которых отец лично нанимал в наш дом. С ними нельзя было о чем-то поговорить, они лишь с абсолютной точностью выполняли свою работу и делали на меня доносы, тоже по приказу старшего Малфоя, разумеется. Мне хотелось чтобы в доме была хоть одна живая душа, с которой можно поговорить. Старенький профессор Мойер – мой гувернер, разумеется вызывал у меня глубокое уважение, и, хотя с ним можно было подискутировать на любую тему, я искал общения со сверстниками. Простыми ребятами, которые не обращаются ко мне «мистер Малфой». Признаться честно, до сих пор не могу понять, почему родители решили изолировать меня от внешнего мира. У меня не было друзей детства, мне не разрешалось посещать общественные кружки, секции – все преподаватели приходили к нам домой; выезжать в город до определенного возраста мне разрешалось только в сопровождении родителей, и все в таком духе. На званых вечерах, которые устраивал отец, взрослые также приходили без детей. Мама говорила что у нас «Очень древний и благородный род», мне это осточертело, я начал считать это статус проклятьем одиночества. В первый раз за свою жизнь я взбунтовался. Меня до глубины души обижала такая несправедливость. Я подумал, если мне запрещают ходить куда-то, то пусть друг будет в этой золотой клетке вместе со мной. Решимость переполняла меня. Я был готов отстаивать свою потребность в общении. Быстрыми шагами я миновал большой зал, столовую, лестничные пролеты и уже буквально бежал к кабинету отца. Меня не сковывали ни рамки этикета, какой-то воспитанности ни псевдоуважение. Я видел только свою цель – свое эгоистичное желание. И почему-то в тот момент я был настолько воодушевлен, что моя природная скромность ушла на второй план. Возможно, начали проявляться гены Малфоев, и я начал думать, что все, непременно все, о чего я только пожелаю, должно быть исполнено. Безо всякого стука я буквально ворвался в кабинет. Его интерьер всегда оставался неизменным – стены из темной породы дерева с рельефным рисунком, гигантские шкафы до потолка, полки с алкоголем, массивные кресла, обитые дорогой тканью с серебряными изголовьями, из того же металла были сделаны подсвечники, рамы на картинах, статуэтки. По центру стоял нелепый стол, громадная столешница которого была украшена драгоценными камнями, а сверху закрыта стеклом. Люциус важно сидел в кресле, перекинув ногу на ногу, в его руках были какие-то документы. Я потревожил его покой, поэтому он одарил меня раздраженным взглядом. Но мне было все равно, я пришел изъявить свое желание. — Люциус, — начал я уверенно, но его вид постепенно убивал во мне весь тот боевой настрой, который нес меня в кабинет. Люциус даже не оторвался от документов. — Люциус! — повторил я. — Ты знаешь правила: я закрою глаза на твое беспорядочное вторжение в мой кабинет, но даже слушать не стану твой жалкий писк, если ты не обратишься как подобает, — в последние несколько месяцев он вновь пытался внедрить слово «отец» в мой лексикон. Я же со всем упорством продолжал называть его Люциус, потому что «отец» остался в далеком прошлом. — Не имеет значения как я к вам обращаюсь, слово «отец» не добавит нам родства, мистер Малфой, — самонадеянно решил съязвить я. Несмотря на всю правдивость слов, сейчас бы я такого себе не позволил при всем желании, но переходный возраст – тяжелое время, я еле различал границы. — О, Мистер Малфой! — голос Люциуса понизился. — Видно вы забыли с кем разговаривайте. Я – ваш отец. Человек, благодаря которому вы появились на свет. Поэтому, либо вы усмирите свой тон, либо можете выметаться отсюда, — его глаза чуть прищурились. Дальнейшая дискуссия по поводу обращения была бессмысленной, поэтому мне пришлось уступить. Снова уступить. — Отец, — я произнес это очень обрывчато, чтобы он почувствовал мое недовольство. — Мне нужен личный слуга. — Я займусь этим вопросом. — Нет. Я лично выберу себе прислугу. — Что ты можешь знать о выборе персонала? Все те, кто служат у нас – достойные люди, которые умеют держать язык за зубами, в противном случае весь город давно прознал бы о твоем отвратительном поведении и нескончаемом истеризме. — Мне не нравится ни один из них, они все лишь твои марионетки. Я хочу нанять своего человека. — Не слишком ли ты юн для «своего человека»? — Нет, я намерен лично заняться подбором. Просто пришел тебя уведомить, дабы новый человек в доме не стал для тебя сюрпризом, — я старался выглядеть максимально безразлично. Это забавляло Люциуса, было видно, он не относится к диалогу с должной серьезностью. — Какое благородство. Сын, моя маленькая самонадеянная копия – пришел меня уведомить. — Я – не твоя копия, и я высказал свое желание предельно точно! — начались мои капризы, я по прежнему не был достаточно взрослым. — Не забывай в чьем доме ты живешь, и кто оплачивает твои счета. Чем бы дите не тешелось… — он усмехнулся. — Надеюсь, ты знаешь, что я выпру «твоего человека» при первой же оплошности, а пока можешь поиграться в влиятельного человека. – Он жестом указал на дверь, снова принявшись читать бумаги. — Поиграть в влиятельного человека, — я обиженно бубнил себе эти слова под нос почти весь день. Стыдно признаться, но эта привычка – бурчать себе под нос и передразнить остается у меня и по сей день. Отец вновь не обращал на мои просьбы должного внимания, видимо, он лишь повеселился, выслушивая мои очередные бунтовские визги. Люциус никогда не выглядел слабо, от него исходила очень тяжелая и сильная энергия, порой она своим давлением заставляла меня молча подчиняться. Он никогда не повышал голоса – но даже разговаривая спокойно, он выдавал такую интонацию, от которой ты уже автоматически ощущал, как падает твое достоинство. Этот вкрадчивый голос словно говорил «Я всегда на ступень выше. Я владею – ты служишь». Командовал даже шепотом. С одной стороны, это всегда завораживало меня, и до того события я даже гордился такой силой своего отца, но с другой – неимоверно раздражало. Он обращался так со всеми, даже с нами – домашними. Даже будучи маленьким, я не слышал особой нежности в наших разговорах, но, кстати, помню как раньше он относился к матери – с любовью. Отец назвал маму Лирон (сокращенно от Лирондэль) Он обращался к ней на французском и часто произносил: — Mon hirondelle, tu voles dans les nuages roses. (Моя ласточка, ты паришь в розовых облаках.) А она отвечала ему: — Un renard rusé m'attend sur terre. (На земле меня поджидает хитрый лис.) В очередной раз окунаюсь в те далекие детские воспоминания. Я мечтаю сохранить их до самой смерти, как доказательства существования моей семьи. Все еще искренне и наивно верю – я был рожден в любви. Несмотря на все дальнейшие события, в раннем детстве мне удалось погреться в тепле родительского счастья. За это я всегда буду благодарен. Спасибо, мам, пап. В тот же день я обзвонил несколько агентств по подбору персонала. Единственным моим требованием было – люди не старше двадцати пяти лет. Через пару дней мне перезвонили и сообщили, что нашли сто тридцать девять кандидатур на эту должность. Я был в полной растерянности. Мне до сих пор кажется, что столько откликов не видела еще ни одна вакансия в нашем пригороде. Тогда, правда, для меня это был шок. Я наивно полагал, что зарплата пять тысяч долларов в месяц – нищенская подачка. Честно, все свое детство и юность я совершенно не смотрел на цены. Никто не обсуждал у нас цены, средние зарплаты и прочие траты. Даже когда я приходил к отцу на работу, мне не приходилось узнавать что-то о зарплатах простых людей – он обсуждал миллионные контракты, рассказывал о грамотных инвестициях, об управлении компанией. Забегая вперед, скажу, что спустя несколько лет ставка на моей первой работе была сорок долларов в день. Следующий вопрос, который мучал меня – как проводить собеседования. Какие вопросы задавать? На что опираться при выборе? Спрашивать совета у Люциуса была унизительно. Юношеский максимализм кричал – я все могу сам. Мама лежала в больнице, отец был все время на работе: дом остался в моем распоряжении. Я решил “поиграть во влиятельного человека” и назло отцу выбрал его кабинет, как место для собеседования. Наглости мне было не занимать, поэтому, надев свой лучший костюм, я важно уселся на отцовское кресло. Слуги неодобрительно смотрели на меня, но я лишь отдал свое распоряжение: — Скажите мистеру Мойеру, сегодня не будет занятий. У меня деловая встреча. — Но, мистер Малфой, — хотел было возразить Уолден. Этого пожилого мужчину – любимого слугу отца, что по совместительству был и дворецким, звали Уолден Макнейр. Эта марионетка постоянно докладывала о каждом моем шаге Люциусу и в начале пресекала любые мои попытки самовыражения. Именно он выносил завернутое в тряпки тело Волка, и именно он отвлекал меня в те моменты, когда Люси уединялась с Люциусом. Самый отвратительный человек, которого я только знал. Его манера говорить, привычка следить исподтишка, подминать под себя остальной персонал, так, что порой казалось – служат ему, и полная фальшивость делали его исключительно мерзкой личностью. В те времена ко мне приходила мысль, что первый, кого бы я хотел видеть на своём медицинском столе – именно Уолден. Меня переполняла злость при одном только взгляде на него, поэтому желание исследовать его «внутренний мир» не казалось мне неправильным. Сейчас то я понимаю: такое желание было как минимум, странны, учитывая, что даже в переходный возраст, по сути, я был мягкотелым пацифистом. Наследственная мания величия порой все же вырывалась наружу со всеми вытекающими, но большую часть времени я был спокойным. — Я сказал, сегодня не будет занятий, Уолден, вы свободны, — я жестом указал ему на дверь. Он наградил меня недовольным взглядом и двинулся к выходу, но тут я вспомнил кое о чем. — Хотя, задержитесь на секунду. — Да, мистер Малфой. — Если вы первым делом побежите к телефону для того, чтобы доложить все Люциусу, а он, в свою очередь, прервет мою рабочую встречу, то уверяю, вас ждут последствия. — И какие же, мистер Малфой? — голос выдавал все его раздражение. Мне кажется, он думал что я, мелкий щенок, не могу ответить ему. Но, он по прежнему был в статусе слуги, а я по своему происхождению был господином. — Полагаю, вы не хотите лишиться своего рабочего места верного...слуги, — мои глаза прищурились, точно так же делал Люциус. — Уверен, Люциус дорожит наследником… Мной, и выполнит любую мою прихоть, стоит только щелкнуть пальцами. Я вас предупредил. Можете идти. — я оттолкнулся ногой, и кресло развернулось, скрывая своей спинкой мое тельце от прожигающего взгляда Уолдена. Деловая встреча в шестнадцать лет. О, моя самооценка подскочила до небес. Видимо атмосфера кабинета добавляла уверенности, я чувствовал себя главным. Сам того не замечая, я начал подражать Люциусу. Время было 11:00. В полдень должно было начаться собеседование. У меня был свободный час, поэтому я попросил принести свою любимую газировку и достал плеер. Linkin Park по прежнему были моей любимой группой. В плеере было около двухсот песен, но начинал я всегда с этих ребят. В наушниках послышались первые аккорды песни Numb. Она, как и весь альбом Meteora в свое время взрывали музыкальные чарты. «I've become so numb I can't feel you there Я так оцепенел, что не чувствую, тебя здесь. I've become so tired so much more aware Я так утомлён, но знаю теперь гораздо больше. I'm becoming this all I want to do Я становлюсь таким. И всё, что я хочу — Is be more like me and be less like you Стать похожим на себя, а не быть таким, как ты.» “Стать похожим на себя, а не быть таким, как ты”. Эти строчки надолго забрали мой покой. Я копался в себе, как и все подростки. В то время вопрос сходства с Люциусом был больной темой, я верил, что мы совершенно разные люди и от него мне досталась только внешность. Неуступчивость, требовательность, наглость, высокомерие - это были его качества, которым я невольно подражал все это время на подсознательном уровне. Я почти не видел маму, она безвылазно лежала в больнице или восстанавливалась после нее, Люциус пропадал в своем бизнес-центре, у меня больше не было няньки, а слуги, которые пытались сделать мне замечание, тут же слышали в ответ какую-то несвойственную для меня колкость или грубость. Меня стало безумно раздражать, когда кто-то начинал командовать мной и поучать. Мой эгоизм начал цвести. Из тихого мальчонки а превращался в копию Люциуса с надменным взглядом. Сейчас мне стыдно вспоминать свое поведение в тот отрезок времени. Переживания за мать ушли на второй план, и я позволял себе грубить даже ей. Я никого не боялся и начал активно пользоваться своим статусом наследника. Но ночью мне всегда становилось грустно. Помню то ощущение, будто тебя наконец вернули в тело. Лежа в кровати, я вспоминал свои выходки и не верил, что правда способен на что-то подобное. Весь прожитый день мне казался просто фантазией - игрой воображения. Реальность же чувствовалась лишь одинокими ночами в своей комнате. Когда тишина становится приятной, а ты просто смотришь в потолок и начинаешь о чем-то думать, твои веки тяжелеют, и постепенно проваливаешься в сон. Мне не хотелось взрослеть и проходить через все это. Я попросту не понимал своих эмоций и мотивов, то есть не понимал всего себя. Это чувство потерянности доканывало, но от себя не сбежишь. Может быть поэтому я так хотел друга - не от одиночества, а чтобы заглушить поток собственных мыслей чужим голосом и понять, как другие справляются с взрослением. Как иронично: детстве я постоянно был один, а теперь мне приходится отключать телефон, чтобы абстрагироваться от внешнего мира и хотя бы пару минут провести с женой в тишине. Честно, теперь знаю точно, я бы не смог работать с живыми. Пропуская все их эмоции и переживания через себя, я бы просто обезумел. Мои трупы ведут немой диалог и всегда по делу - чем болел и как умер. Живые люди, как правило, нуждаются именно в слушателе. Иногда они просто ждут, пока ты закончишь говорить, даже не вникая в суть сказанного, чтобы потом быстрее вставить свое слово, а затем эгоистично ждут твоей реакции. За последние годы я научился разделять нужную и ненужную информацию. Мне все равно на жалобы соседки, которая не понимает, что я судмедэксперт а не обычный врач, мне все равно на шефа полиции, который почему-то решил, что мы друзья и начал откровенничать о своей семейной жизни. Но я точно знаю, что просто обязан, например, выслушивать жалобы жены, когда она устала на работе, или дать пинок веры неуверенному в себе другу. Все просто. Я не пытаюсь нравится всем и сам определяю круг своего общения. Я снова отступил от рассказа. Было примерно 14:30, холл и гостиная, которая стала местом ожидания, была наполнена людьми. Кто-то пришел в строгом костюме, кто-то в повседневной, но чистой одежде, а кто-то и вовсе выглядел либо чрезмерно вычурно, либо совершенно неряшливо. Но все до единого были поражены моим домом и ходили из угла в угол, изучая обстановку. Слуги будто переквалифицировались в надзорную инспекцию и следили за толпой. Я не подумал, что эти люди могут что-то украсть когда решил устраивать собеседование дома, но за первый час прислуга выпроводила уже двух парнишек, которые пытались стащить золотую рамку с камина. Все шло совсем не по плану. Люди, заходившие в кабинет были поражены еще больше от вида самодовольного подростка в большом кресле. Хоть я и выглядел важной птицей, моя речь подводила, я терялся в мыслях. От волнения забывал даже те вопросы, что хотел задать человеку напротив. Это прошло где-то после 15 человека. Мне пришлось поставить лимит по времени: для каждого не более пяти минут. Их было больше сотни, а я должен был управиться к вечеру. Встречая очередного человека, я стал жалеть, что отверг помощь отца. Из-за того, что до этого я не так часто общался с кем-то, я быстро уставал от людей. Мне хотелось все бросить, выбрать случайного человека и уйти к себе в комнату, побыть в тишине. Но я держался, чтобы доказать Люциусу - я все могу сам. Теперь я общался как истинный аристократ. Здавал сложные подготовленные вопросы и заменял простые слова более сложными, чтобы казаться важнее. Люди начинали теряться и я видел, как в их глазах угасает надежда на работу. Что я мог поделать, все они отвечали однотипно и никто не цеплял меня. А скучных людей и так полно в моем доме. Я послушал еще около 50 человек и прикинул статистику - кто мне может подойти, а на кого я даже не буду тратить время. Впервые за 4 часа я встал с места. Несмотря на все удобство отцовского кресла, ужасно болела спина. Я хотел прохрустеть каждым позвонком, чтобы хоть как-то снять напряжение. Мне подали мою любимую газировку, и я важным шагом направился в сторону гостиной. Она была на первом этаже, а большая часть жилых комнат, включая кабинет Люциуса, на втором или третьем. Я не стал спускаться до конца, просто прошел немного вперед и облокотился о лестничные перила. Стоило мне только появится, как шум утих, и все присутствующие молча замерли в ожидании. Это было очень неловко для меня. Я правда чувствовал себя важным человеком, оглядывая толпу с высоты. Если забыть цель их визита, то ситуация напоминала тухлую вечеринку. Мне кажется, они очень хотели получить эту работу, ведь никто из них не произнес ни звука, хотя, думаю, я выглядел так нелепо, что заслуживал пару шуток в свою сторону. Неловкое молчание затянулось. Я не знал что нужно говорить, поэтому выпалил простое заученное — Здравствуйте. Я – Драко Малфой. Глазами я пробежался по толпе, изучая каждого из оставшихся молодых людей. Я читал много медицинской литературы, включая анатомию, поэтому обращал внимание на такие вещи, как пропорциональность тела, правильное строение черепа. Это было очень странно. Люди внизу по прежнему молчали. Я тяжело вздохнул, прикидывая, сколько еще часов мне придется провести в отцовском кресле. От мысли, что еще не скоро смогу отдохнуть, я стал раздражаться, подступающий голод удвоил негативные эмоции. Во мне по прежнему был только завтрак, а время уже близилось к ужину. Эгоистичное решение пришло в мою голову быстро - небрежно указал на 10 человек в толпе, приказал слугам привести их ко мне а остальных выпроводить. Мне пришлось быстро скрыться из виду, чтобы не слышать чужое недовольство. Я думал, что это не мои проблемы. Сейчас я понимаю их недовольство. В то время, когда я сидел в кресле, большинство из них вовсе не присели ни на минуту и провели эти злосчастные часы ровно стоя на ногах. Некоторые, возможно, отложили все планы, чтобы прийти на это собеседование. Да, организатор из меня был никакой. Я совершенно не подумал о людях. Но это вполне логично, учитывая, что мной двигал лишь юношеский максимализм и желание доказать Люциусу свою взрослость. Там не было пункта “гостеприимство”. Я был измотан и решил отойти от заученного текста. Это было единственным моим правильным решением. Просто быть собой, а не притворяться важной персоной. Слуги открыли мне двери, и я лениво плюхнулся в кресло. Я двинулся вперед и опустил голову на стол, руками закрывая лицо от солнечного света, что пробивался через тонкие шторы. — Питер, запускайте, — попросил я, принимая приличный вид. Десять человек. Осталось продержаться всего десять человек. В кабинет зашел высокий, худощавый парень. Он был одет с легкой небрежностью, но воротник его рубашки выглядел идеально выглаженным. — Здравствуйте, мистер Малфой, — парень поприветствовал меня. Он очень волновался, отчего чуть не выронил портфель из рук. — Здравствуйте, — даже протянул ему руку, пытаясь казаться более дружелюбным. В конце концов я искал друга. Забавно, учитывая, что никто из претендентов не догадывался о моей истинной цели. Мне даже не приходило в голову, что, возможно, они не захотят со мной дружить. Но за такие деньги подростки готовы сделать все. Поэтому я фактически покупал их общество. — Меня зовут Теодор Нотт, — он пожал мою руку, а затем торопливо открыл портфель и достал большую красную папку. — Вот. Здесь все мои рекомендации и дипломы. Я лениво взял папку в руки и пролистнул несколько страниц. — Оставим это. Расскажи о себе: кто ты такой и зачем тебе эта работа. — Мистер Малфой, сэр… — он запнулся, очевидно не зная как ко мне обратиться. — Меня зовут Теодор, можно просто Тео, — неловко улыбнулся. — Мне 18 лет. Я окончил старшую школу и еще не решил куда хочу поступать. Точнее не прошел туда куда хотел. — И куда же ты хотел поступить? — Театральное. Моя бабушка была актрисой, я решил продолжить ее путь. — Интересный выбор, — мне вспомнились походы в театр и я невольно улыбнулся. — Вы спросили, для чего мне эта работа… В вакансии была указана зарплата в пять тысяч долларов, я поначалу даже не поверил, — он начал активно жестикулировать руками. — Мистер… Сэр! Для меня это отличная возможность не только самому оплачивать учебу, но так же слезть с шеи родителей и даже помогать им. Его ответ заставил меня задуматься. Помогать родителям. Мои родители никогда не просили о помощи. Тем более о материальной. Мы ругались с отцом ежедневно, я мечтал о том, как полностью стану свободным и буду жить без его постоянного давления. А кто-то наоборот, тянулся к своим родителям и желал облегчить им жизнь. Я начал понимать, как живут обычные люди. Теперь сцены из сериалов по телевизору не казались дурацкой выдумкой сценаристов, от этого становилось грустно. Все таки жизнь - это большая лотерея. Я задал еще несколько вопросов, он отвечал очень эмоционально, отчего мне становилось смешно. Несмотря на странности, он был приятным человеком. Определенно, рядом с его именем в списке стояла галочка – так я отмечал понравившихся. Пока таких было двое. Мы вновь пожали друг другу руки и попрощались. Спустя пару минут зашел следующий человек. Слегка полноватый парень в модных рваных джинсах. Не дождавшись моего разрешения, он свалился на кресло напротив. — Я знаю тебя, — он протянул мне руку. — Ты – сын Люциуса Малфоя. Руку я ему так и не пожал. Имя отца из его уст быстро испортило впечатление, и все оставшееся время я сидел с недовольным лицом. — Я – Драко Малфой. — Винсент Крэбб. Наши отцы работают вместе, — он самодовольно хмыкнул. Я задавался вопросом, на кой черт ему эта работа, раз его семья достаточно обеспечена? Имею ввиду, что на отца работали только состоятельные люди. Оказалось что нет. Мое мнение было ошибочно из-за того, что Люциус познакомил меня только с руководящим составом компании. Отец Винсента был обычным офисным планктоном, поэтому я никак не мог вспомнить их семью. — Итак, зачем тебе эта работа? — спросил я, заведомо зная, что никакой его ответ не удовлетворит меня. — Я люблю компьютерные игры. Вся моя комната в плакатах и фигурках героев. Мама не дает мне деньги на игры, говорит, что мы еле оплачиваем дом. Пока он рассказывал о тяготах жизни бедного игромана, я думал лишь о том, почему в моей комнате нет плакатов. Портреты 18 века можно считать плакатами? Этот парень болтал без умолку, поэтому я поспешил выпроводить его. Следующие семь человек были вполне обычными студентами, но некоторые из них имели свои замашки, что раздражало меня. Я был настолько уставшим, что пропускал половину их слов иногда поддакивая для вида. Мне было уже все равно, подберу я сегодня человека или нет – у меня по прежнему было два кандидата в запасе. Я взглянул на наручные часы – время было 20:10. Осталось продержаться последние минуты. Мои мечты уже рисовали кровать, одиночество и вкусную еду. Еще никогда в жизни я так не уставал от общения. Еще никогда в жизни у меня не было столько общения. В такие моменты начинаешь ценить свою спокойную жизнь со всей ее скукой. — Приглашайте, — вновь попросил я у слуг. Двери послушно открылись и передо мной предстал невысокий неказистый парень. Первое, что бросилось в глаза – его волосы. На его голове творился полный хаос – растрепанные волосы торчали в разные стороны, а длинная челка лезла в глаза, закрывая собой уродливые круглые очки – такие я видел только у пожилых мужчин в библиотеках. — Здравствуйте, сэр, — Здравствуйте. Драко Малфой, — представился я и указал рукой на кресло, приглашая присесть. — Гарри Поттер, — парень стыдливо поправил край свой клетчатой рубашки, которая явно была на несколько размеров больше и почти висела на нем. Поттер. Что-то знакомое. Я ушел в раздумья, вспоминая, откуда же мне известна эта фамилия. Поттер был одним из инвесторов моего отца. Он с супругой даже присутствовал на одном из приемов, что устраивал мой отец. Я смотрел на него и не мог поверить – неужели этот парень и впрямь сын того самого Поттера. — Скажи, имя твоего родителя случайно не начинается на “Д”? — я вспомнил, что видел эту фамилию на одной папке в офисе отца. “Д.Поттер”. — Моего отца звали Джеймс Поттер, — Гарри склонил голову еще ниже. У меня сложилось ощущение, что он пытается спрятаться. Как будто я ему угрожаю. — Откуда ты...Вы его знаете? — Не имеет значения,— я пресек его любопытство. У меня просто напросто не было никакой информации, чтобы поделиться с ним. — Лучше расскажи о себе. — Что бы вы хотели знать? — этот парень удивлял меня все больше, но я был таким уставшим, что не хотел устраивать уроки хороших манер. — Возраст, образование, все то, что я должен знать. И зачем тебе нужна работа, — мне пришлось перечислить все самые банальные вопросы. Я лениво откинулся на спинку кресла. — Мне 17, сэр, образование… Неполная средняя школа. — Неполная? — Меня отчислили, — я уже сделал отметку о его недалекости, и начал думать ко скольки завтра позвать Нотта. — Но не надо думать что я тупой, сэр. — Он будто прочитал мои мысли. — Из-за чего же тебя отчислили? — не знаю, как выглядело мое лицо со стороны, но я помню, что скептически изогнул бровь. — Неуспеваемость. Мне некогда учиться, сэр. — Почему? — Я работаю, чтобы прокормить себя, сэр. — Где же твои родители? — Они мертвы. — Мои соболезнования, — мне стало очень неловко,и я поспешил отвернуться. — С кем ты сейчас живешь? — С девушкой. Мы снимаем комнату в общежитии. С моими опекунами случилась неприятная ситуация, поэтому мне пришлось съехать от них, — я сделал еще одну заметку: проверить этого парня по различным базам. Он рассказывал такие жуткие вещи, что мне просто не верилось. — Для чего тебе эта работа? — мне стало интересно услышать его ответ, поэтому я проигнорировал слова о самообеспечении. — Моя девушка беременна, — Гарри виновато улыбнулся и начал перебирать пальцы. Я совсем не ожидал услышать такой ответ. В моей голове просто не укладывалось – стать отцом в семнадцать лет. Насколько же у всех разные судьбы. Почему-то мне стало его жаль. Мне просто хотелось помочь, превратить этого затюканного лохматого человека в нормального парня. Во мне будто заговорила Мать Тереза: помоги ему. Гарри был исключен из школы, жил в непонятном “общежитии”, на его плечи свалилась беременна девушка. Даже одежда на нем, и то не его, все потрепанные лохмотья просто висели на тощей фигурке. И почему-то я разжалобился. С Ноттом мне определенно было бы интереснее, но его жизнь не нуждается в таком спасении. Тогда ко мне пришло осознание: я решаю чью-то судьбу. Я влияю на чью-то судьбу. Эти пять тысяч долларов для меня – копейки. Но для кого-то они станут спасением. Если я смогу помочь человеку – повода для личной гордости станет больше. Возможно даже Люциус будет горд мной, не говоря уже про мать. Я успокаивал себя тем, что если что-то пойдет не так, и Гарри окажется нечистым – я всегда смогу выкинуть его из дома. Уволить. Мы пообщались еще несколько минут, все это время я пристально следил за ним: за его движениями, за его мимикой, за голосом, и, вроде бы, меня ничего не раздражало. По крайней мере не отталкивало. Я решил дать ему шанс. — Большинство слуг здесь – безэмоциональные марионетки. Надеюсь, ты не станешь одним из них, — мне пришлось перебить его, чтобы сообщить решение как можно быстрее, ведь в мыслях я уже бежал к кровати. — Что? — Вы приняты, Поттер, — я протянул ему руку. Гарри снял очки и несколько минут смотрел на меня иногда открывая рот, для того, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывал, так не произнеся ни звука. — Поттер? Что с вами? — Нет, сэр, все в порядке, я просто… Я просто не верю что вы выбрали меня. — Удача на вашей стороне. Жду вас завтра в 10:00, — моя рука по прежнему была протянутой в ожидании ответного жеста. — Да, Мистер Малфой, — Гарри наконец протянул свою руку и завершил рукопожатие. Одной проблемой стало меньше. Мне так казалось.