Mea memoria / На моей памяти

Тот день, когда я принял решение нанять Поттера, стал отправной точкой всех неприятностей. Несмотря на все свои глубокие размышления о мире, я оставался наивен. Мне казалось, что очень просто держать все в жизни под контролем, ограждать себя от чужого влияния и держаться своих принципов. Это был тот самый возраст, когда кажется, что кругом одни дураки да простофили, а ты – единственная светлая голова, которая имеет свое мнение касательно абсолютно всего. Возраст пренебрежения и отрицания. Возраст поиска собственного я через внутренние конфликты. Развития через саморазрушение. Я думал что влиятелен, ведь моя фамилия открывала все двери и склоняла чужие головы в уважительном приветствии. Многим простым людям совершенно безразлично, что ты из древнего рода. Оказалось, лучи славы не пробираются дальше высшего света. В последнее столетие аристократия являлась недосягаемым Олимпом - миром скрытым за облачными воротами, переживающим не лучшие времена. Люди начали преследовать идею равенства, страна отходила от монархии, многие лишались титулов, а их фамильные поместья и замки были либо разграблены, либо переданы государству. Стоит отметить, что аристократы по прежнему оставались нужны. Не те, кто разгульно проводил свою жизнь, а те, кто посвятил себя науке или должности, семейной традиции. Образование по-прежнему оставалось недоступным большей части населения. Позволить себе качественное обучение могли лишь богачи.Перевороты в системе не затянулись надолго, мир нашел новый повод для паники. Сейчас же, спустя почти век, когда человечество перешагнуло на новый уровень развития, большинство аристократов переквалифицировались в предпринимателей, бизнесменов. Точно как Люциус. Про титулы и влиятельность рода зачастую знали только те, кто сам непосредственно варился в этом котле многовекового превосходства и снобизма. К слову, моя мать до замужества носила титул Графиня Блэк. До смерти своего отца, Люциус был Виконтом, а после получил в наследство титул Герцога. Такая путаница произошла из-за того что изначально Абраксас Малфой был Графом, старшие сыновья которых носят титул Виконт. Титул Герцога достался моему деду за заслуги перед короной. Я же сразу именовался как Герцог. Звучит здорово, если не думать о том, что сейчас это не имеет почти никакого значения. Кстати говоря, Поттеры по отцовской линии также носили титул Герцога. Джеймс Поттер в последний год своей жизни был лишен привилегий, их род потерял свой особый статус. Как же тесен мир: сначала Люциус вел дела с Джеймсом, а потом и я возился с его отпрыском. Винить Гарри в его поступках нет смысла, его жизнь с самого начала была дремучим беспросветным лесом. Он просто научился приспосабливаться, а наглость – второе счастье, помогла ему выжить. Хотя я убежден: у каждого есть выбор. Выбор отражает моральные принципы и показывает, насколько крепок твой внутренний стержень. Поттер же…Не знаю. Я так и не понял его. Но обо всем по порядку. В свой первый день Поттер пришел слишком рано. Он терпеливо прождал несколько часов, пока я заканчивал свои утренние ритуалы. Этот парень выглядел совершенно не собранным, даже потерянным. Каждый раз, когда я смотрел на него, у меня складывалось неприятное ощущение. Он казался таким зашуганным, а его глаза, сверлившие меня из-под челки, заставляли ощущать себя мучителем. Он смотрел так на всех. Я винил Люциуса. У него был виноват весь мир. Поттер всегда был неоднозначным. Даже его одежда, и та – чистая, но измятая и неглаженая. Смотря на него – живой пример несчастной судьбы, я начинал благодарить жизнь за золотую клетку. Все познается в сравнении. По моему приказу Поттера привели в порядок, выдали форму, но добротный костюм вместо старых тряпок не совершил чудесного преображения. Тогда я дал поручение подобрать ему новые очки. Вид стал лучше, но длинные, неровно остриженные волосы портили всю картину. Он отказывался посетить парикмахера, и лично мне было все равно на его волосы, но было необходимо отчитаться перед Люциусом и показать «своего человека». Отец был очень придирчив, отчего и я требовал идеального вида Поттера. Я потерял терпение после нескольких отказов. Это изрядно выводило меня. Несогласие. Время поджимало, и мне пришлось напомнить ему, что он пришел на работу, и это поместье требует подобающего вида. Иронично, но у слуг, работавших с ним, было точно такое же брезгливое лицо, каким они награждали Волка. Поттер сдался и наконец позволил привести себя в нормальный вид. Теперь он выглядел не хорошо, но нормально. Он по прежнему сутулился и поджимал голову, топтался на одном месте. Сейчас я понимаю, мне всегда приходилось на него давить, чтобы добиться желаемого. Повторять просьбы по нескольку раз, закрывать глаза на выходки, только чтобы этого оболтуса не выкинули. У стен в доме были глаза и уши. Забегая вперед, спешу сказать, что у нас совершенно не складывался диалог. Я решил, что дружбы у нас не получится. Взять этого парня на работу было дурной эгоистичной мыслью — потешить свое самолюбие. Поттер – идеальная жертва, я – супергерой из кино спасающий чью-то жизнь. Благое начало во мне все же было. Очень легко рассуждать о своих поступках через время, истинно сложно действовать правильно в момент. В день собеседования во мне горели человечность и милосердие. Я будто подобрал котенка с улицы. Мысли о золотых лаврах настигли меня немного позже. Не стоит меня винить, о бескорыстии я слышал только шутки. Я был мягче. Тогда, стянув с меня маску безразличия можно было увидеть мягкотелую сущность. С родителей снять маски не получится — это их кожа, за которой лишь череп, кость. Наверное, это случилось потому что я слишком много времени проводил наедине с собой и постоянно размышлял о разных аспектах жизни: думал о правильном и неправильном, вспоминал добродушного Волка. Вернемся к Поттеру. Я представил его Люцису в самый первый день. Вместо похвалы за спасенную судьбу, он одарил меня самым презрительным взглядом. Не замухрыжку Поттера, а меня. Затем он пожелал поговорить с ним один на один, я ждал в коридоре, пытаясь услышать хоть что-то, но тяжелые двери не пропускали ни звука. Поттер вышел спустя около получаса. Его неуверенная фигурка теперь выглядела внушительной и злой. Он сжимал кулаки и смотрел куда-то сквозь стены. Когда я поинтересовался, как все прошло, Поттер огрызнулся – — Какое вам дело… Все в порядке… Мистер Малфой, поручений больше нет, отпустите меня домой? Меня интересовали детали разговора и реакция Люциуса, поэтому я не стал придираться к хамской интонации и отпустил его домой. Когда я ворвался в кабинет, отец сидел в кресле, отвернувшись к окну. Своим молчанием он давал понять, что не желает диалога. Любопытство взяло вверх, и я прервал молчание, прикидывая про себя, через сколько минут он выгонит меня из кабинета. — Отец, — я решил обратиться именно так, чтобы не гневить его еще больше. — Что ты думаешь о Поттере? Клянусь, я просмотрел около ста человек, потратил весь день…Он пришел под конец, и у него сложная жизненная ситуация…А еще его девушка, она беременна, представляешь? Им ведь всего по семнадцать! — Довольно, — он не дал мне закончить. — Ты все еще безответственный ребенок! Твоим главным критерием стала жалость? Наш дом, это поместье – не пристанище…людей с неудавшейся судьбой. Если хочешь побыть героем, то иди и пожертвуй пару тысяч в благотворительные фонды под прицелами камер. Сынок, может ты еще не понял, но твоя суперсила – деньги. — Его пальцы изобразили кавычки, обозначая фигуральность последних слов. Благотворительность и вправду служила отличным конспиратором душевной скупости. — Я взял его не только поэтому! Его отец был твоим партнером, — меня прервали. — Что ты вообще знаешь о Поттерах? — Люциус налил себе виски и сделал пару глотков. Было видно, он обмозговывает мысль, поэтому мне оставалось лишь молча смотреть на его фигуру. — Джеймс и Лили Поттер мертвы, на этом свете остался лишь их дерзкое отродье, в котором нет ничего святого! Никаких моральных ценностей, одни пустые амбиции. — Не говори так, будто знаешь о нем все! У него сложная жизненная ситуация, я хочу помочь. Если его родители были близки с тобой, почему мы не можем вытащить его из всего этого дерьма? Просто из-за уважения к Поттерам!? — Потому что это не наши проблемы, — грубо отрезал Люциус. — Поттер – не наша проблема. — Да что ты такое говоришь!? — Уймись, перестань визжать, в конце концов. Я знаю о Поттерах все. Если ты готов открыть глаза на мир и перестать идеализировать все, что видишь впервые, я, так и быть, соглашусь рассказать тебе о бедняжке Поттере, — последние слова прозвучали словно шипение ядовитой змеи. Я думал о ситуации очень наивно и считал такую реакцию Люциса очередным жестом малодушия. Хотел оспорить его слова, чтобы доказать обратное. Ситуация приняла совсем другой исход. К моему удивлению, Люциус не прогнал меня, лишь жестом указал на кресло, побуждая сесть и давая понять - разговор затянется надолго. Его руки то и дело подливали виски в быстро пустеющий стакан, а брови гневно смещались к переносице. Это был тяжелый разговор. С его слов я узнал, что Джеймс и Лили познакомились в университете. Лили была из бедной семьи, мечтала стать журналисткой. Она чудом попала в Сент-Эндрюсский университет, где училась одна золотая молодежь. Годом ранее туда поступил Джеймс, не горя желанием учиться, специально провалил вступительные экзамены, но влиятельные родители уладили вопрос и выбрали для него факультет политологии. Как оказалось, на одном факультете с ним обучался Сириус Блэк. Малфои и Блэки поддерживали связь, отчего Сириус и Люциус, будучи ровесниками, часто развлекались вместе. Джеймс вел развратную жизнь, весь университет знал о его выходках. Он был очень способным, но вся эта показуха была открытым протестом. Сириус пользовался моментом и веселился вместе с ним. Постепенно постоянные попойки превратились в крепкую дружбу, которая впоследствии длилась до конца жизни. Вплоть до третьего курса Лили полностью игнорировала Джеймса. Она считала его пустозвоном с набитым кошельком и не верила, что всем успехам в учебе он обязан своей голове, а не родительским подачкам. На третьем курсе Джемс сильно изменился. Ему пришлось, родителям Поттера надоело краснеть за сына и получать ежедневные записки о выходках неугомонного чада. Они поставили ультиматум — либо он берется за ум, либо лишается наследства. Сириус, несмотря на свою чистейшую любовь к алкоголю и шумным вечеринкам, уговаривал Джеймса прекратить спектакль и нормально закончить учебу. И Джеймс завязал. Почти. Исключением были выходные. Люциус учился на последнем курсе в Оксфорде, и по выходным часто звал Сириуса почувствовать все прелести богатой молодости: бары, яхты, казино, частные вечеринки в компании королевских наследников, тусовки со звездами, красивые девушки и дорогой алкоголь. Блэк не мог оставить своего друга, поэтому Поттер всегда шел в комплекте с ним. В попытке сбежать от скучных будней, Джеймс начал посещать разные факультативные занятия. На одном из них он и подсел к Лили и, если она была наслышана о Джеймсе, то он видел ее впервые. Поттер пытался разговорить ее, но Лили не хотела попадать под влияние столь сомнительного типа, поэтому ее ответы ограничивались короткими «да» или «нет». Рядом с ним сидел Римус Люпин. Джеймс завел беседу, и, словно случайно, отпустил слова «Сегодня впервые встретил монашку в этом университете, она была настолько нудной, что, кажется, сам Бог засыпает от ее молитв». Он хотел привлечь ее внимание. Кольнуть в ответ на отстраненность. Все сработало куда лучше: оскорбившись этими словами, Лили поставила себе цель – отомстить ему. Доказать обратное. В конце семестра университет проводил благотворительный показ. Лили сразу же подала заявку, как только узнала, что место в первом зрительском ряду куплено Поттером. Эта девушка была далеко не из робкого десятка, ее скромность была обманчива. Вопреки негодованию и осуждению подруг, она осуществила свой хитрый план. В тот вечер Лили самодовольно дефилировала в тонком, полупрозрачном черном платье. Этот кусок ткани лишь подчеркивал игривое кружевное белье на нее изящной фигурке. Под свист мужской половины она подошла вплотную к первым рядам и бросила в Поттера подвязку с ноги, а затем победоносно прошагала обратно, за кулисы. Поттер был поражен и бегал за ней как щенок. Для Лили ничего не изменилось, она упорно продолжала игнорировать парня. Блокировала номера, не читала сообщения, не принимала подарки и всегда отказывалась от встреч. Переломным стал момент, когда их общему другу – Ремусу, поставили неутешительный диагноз. ВИЧ. Поттер совершенно бескорыстно оплатил все лечение, и что более важно, он и Лили помогли Ремусу восстановится морально. Вывели его из тяжелой депрессии, помогли поверить – жизнь не закончена. Им приходилось действовать слаженно, быть командой. Этот печальный повод и стал почвой для сближения. Поттер оказался неплохим парнем, готовым на все ради своих друзей. За все время проведенное с Ремусом, он ни разу не поморщился в брезгливом недовольстве. Джеймс вел себя так, словно ничего не случилось. Друг остался другом. Это растопило сердце Лили, и она решила дать Поттеру шанс. В конце концов они начали встречаться, и поженились после окончания университета. Свою карьеру журналиста Лили начала в местной дешевой газете. Она наотрез отказалась использовать авторитет Поттеров и принимать любую помощь, мечтая добиться всего самостоятельно. Для Джеймса же было подготовлено место в министерстве. Пол года он работал в секретариате, а затем его назначили советником министра. Время шло, события сменяли друг друга. Теперь Лили работала в авторитетном издании, а Поттер стал министром внутренних дел. В то же время родился их единственный сын – Гарри. Семейная идиллия не продлилась долго. Тот год был траурным для страны. Каждый день бесследно пропадали дети, статистика смертей рожениц и младенцев стремительно росла вверх. Власти нанимали специалистов из других стран, за поиски брались лучшие детективы – все было тщетно. Лили, пользуясь своими рабочими и семейными привилегиями, искала любые зацепки и улики. Она не могла смотреть на чужое горе бездействуя. Вместе с Джеймсом они делали все возможное для помощи в поисках. Их объединяло именно это. Они не могли оставаться в стороне. Не хотели. Не было никаких зацепок – ни одного трупа, ни единого свидетеля. Один человек. Всего один человек стал причиной хаоса и народной трагедии. Один беспощадный убийца преследовавший идею бессмертия. Том Марволо Реддл. Безумец, преследовавший гнилые идеалы. Словно безликая сущность, он растворялся в толпе, затем появлялся за спинами сильнейших и пришивал к ним свои ниточки, подчиняя и вербуя. Так, под его давлением оказалось почти все правительство. Том был слишком умен, чтобы просто держать их в заложниках и требовать подчинения. Нет, этот человек создал вирус, частицы которого разрушают структуру костного мозга. Тихая, неминуемая смерть. Те, кто выражал свой протест, пытался бороться за справедливость лишались ежедневной вакцины, и с той минуты их дни были сочтены. Так, Алиса Долгопупс прожила с недугом почти месяц, Френк же умер на третий день. Самоотверженные люди раз за разом нарушали установленный порядок, привлекая к себе внимания и ожидая свидания со смертью. За бунтующими всегда приходили. Загадкой было убьют на месте или же отведут к творцу всего этого хаоса. Если кого-то выводили из помещения – смерть была не напрасной. Благодаря им и еще многим другим героям, активные члены правительства смогли выйти на след этого человека. Нет. Его нельзя назвать человеком, потому что людей он использовал как расходный материал. Все тайные встречи проводились в нашем поместье. Прежде, чем вступить в игру, Люциус предусмотрительно выслал мою беременную мать из страны. Отец знал, ее сестра Беллатриса поддерживает связь с Томом. Она была словно граната без чеки, и все судорожно считали секунды до взрыва. Открытого предательства. Беллатрисе было поручено убийство Поттеров и своих братьев – последнего звена в правительстве. Беллатриса не успела. Северус Снейп вышел из тени. Люциус старательно скрывал существование своего таинственного друга. Снейп ввел Беллатрисе психотропные вещества и выпытал всю правду. Наркотики помогли развязать язык и узнать местонахождение лабораторий, и, что самое главное, какова цель Тома. Он преследовал идею бессмертия, искал способ поддержания жизнеспособности клеток, их адаптации и регенерации. В своих изучениях он открыл стволовые клетки спинного мозга. Искусственно созданные образцы не давали такого результата, как натуральные. Хромосомы человека, несущие наследственную информацию, на концах имеют специальные структуры, задача которых – защита ДНК и обеспечение здорового деления клеток. В клетках молодых людей эта защита очень эффективна, но с возрастом такие структуры становятся все короче и, в конечном итоге, теряют свои защитные функции. Клетки перестают делиться и организм стареет. Стволовые клетки эмбрионов под воздействием некоторых факторов превращаются в клетки различных тканей. Реддл закрыл глаза черной повязкой и приступил к поиску идеальных стволовых клеток. В начале его экспериментов жертвами стало огромное количество детей в возрасте до семи лет. Все они были для него словно лабораторные крысы. Затем, поняв, что нужен чистый организм, он переключился на новорожденных и мертворожденных младенцев. В то время он уже хорошенько подмял под себя правительство и другие государственные структуры, поэтому почти каждая шестая роженица получала свидетельство о смерти ребенка. Не могу представить, кому было хуже, врачам, которые смотрели в зареванные и безжизненные глаза матерей и пытались объяснить им скоропостижную смерть для того, чтобы выжить самим, или тем женщинам и девушкам, которые держали своего ребенка лишь первую минуту их жизни. Этот момент подкосил меня изнутри. Насколько же это были ужасные события, что, даже, спустя время, говоря о них шепотом, страх сковывает тебя целиком. Я начал понимать желание своей матери оградить меня от внешнего мира: ею тоже двигал страх, она знала всю подноготную. С новорожденными его эксперимент продвинулся дальше, но результат по-прежнему не радовал. Тогда Том решил, что нужно браться за эмбрионов. Чистейший материал. Его подопытными стали беременные женщины. Стволовые клетки искусственно выращенных эмбрионов имели “сломанную” ДНК. Эта генная оплошность синтетического строения и стала причиной убийства живых. Абортирование на поздних сроках часто оказывалось смертельным для матери. Говоря о трупах. Все использованные и уже ненужные тела либо продавались на черном рынке либо растворялись в специальных щелочных составах - останки давно смешались с водой и илом. Родных не звали на опознание, опознавать было попросту нечего. Сотни жизней исчезли по одному щелчку. Отец говорил о последней неделе очень встревоженно. Сложилось ощущение, что он до сих пор не нашел покой. Имея обширные данные, спешно сформированный тайный совет принял решение внедрить Лили в эпицентр происходящего. Она должна была выкрасть образец вакцины, чтобы Северус разобрался в составе. Узнать ее содержание через кровь зараженных не удавалось, молекулы хорошо шифровались в составе жидкостей организма. Лили справилась со своей задачей. Она передала спасительный бутылек, прежде, чем ее схватили. Джеймс не находил себе места, и Сириус кое-как уговорил друга прождать до утра, пока Северус разбирает состав. Утром, 31 октября началась спасательная операция. Границы города были закрыты, люди из спецслужб дежурили на улице в штатском. Джеймс и Сириус захватили главную лабораторию Тома. Лили удалось спасти в последний момент. Реддл держал ее рядом с собой, ожидая, что кто-то вернется за ней. Ей пришлось наблюдать за безжалостными экспериментами, видеть еще живое шевеление тел под холодными, пропитанными смертью, инструментами. Том предусмотрительно заминировал все здание, каждый угол. Детонатор в его руках сработал сразу после появления Джеймса. Массивные, многометровые потолки начали осыпаться, стены дробило на кусочки. Поттер успел выстрелить в эту тварь. Не убил, пули прошли под ключицей. Его главной заботой стало спасение Лили, Сириуса и отряда, что мог быть похоронен заживо в этом здании, словно в склепе. Он успел передать Лили Сириусу, но погиб спустя минуту. Его раздавил обрушившийся потолок. Спасение было в нескольких шагах, но Поттер обернулся на чей-то крик позади себя. Это стало его концом. Правительство, одержав первую победу, тут же развернуло операцию по поимке Тома. Очень быстро его удалось схватить похожего человека, отпечатки пальцев и пулевые ранения подтвердили личность преступника. Том Марволо Реддл. С полной амнезией. Лили обнародовала расследование с полным пакетом информации. Страну захватила немая скорбь. Отец сказал, что в тот момент все облегченно вздохнули и расслабились. Ошибочно предполагали - угроза миновала. История продолжилась через неделю, седьмого ноября. Лили вернулась вместе с Гарри с похорон Джеймса. Уложив сына спать, она отправилась в гостиную, где ее поджидал незваный гость. Ее убийца. Питер Петтигрю. Он, стоя за ее спиной, сделал несколько выстрелов в голову. Она умерла сразу – череп был сильно сколот, а внутри все превратилось в кашу. Гарри спас Сириус. Блэк проводил их после похорон, но не успел далеко уйти, и как только услышал громкие выстрелы, сиганул в сторону дома. Завидев в окнах второго этажа силуэт, он забрался в комнату Лили через пожарную лестницу и накинулся на Петтигрю. Питер крепко держал оружие и чуть было не выстрелил прямо в грудь Сириуса, когда тот достал нож и воткнул в руку убийце. Пистолет выпал, Но Петтигрю не думал отступать. Он говорил что-то про месть, про его предназначение, про то, что хозяин вернется. Сириус находился в состоянии аффекта, отчего поднял упавшее оружие и выстрелил в убийцу Лили. Дальше для Блэка все было как в тумане. Полиция, крики Гарри, звонки Ремуса и Люциуса. На ноже и пистолете были найдены отпечатки Блэка. Он единственный, не считая Гарри, кто выжил. Новый глава правительства - Альбус Дамблдор, запретил поднимать шум. Сириус был арестован. Люциус договаривался о выкупе, пытался образумить людей, напомнить правительству о роли отважного друга в эти тяжелые времена. И у него получилось: Блэк был оправдан, но он так и не вышел на свободу. Его нашли убитым в камере, а эта история осталась загадкой. Камеры видеонаблюдения не давали ответов: никто не заходил к нему за решетку. Лишь при вскрытии, на задней стороне шеи, под линией роста длинных волос, была найдена нацарапанная аббревиатура “VM”. Кровь была заражена токсинами – это и указали причиной смерти. Дело быстро замяли. С того дня Гарри остался один. Было решено спрятать его, отослать куда подальше, остерегаясь, что наследнику Поттеров грозит опасность. Его отправили к родственникам Лили в Америку, штат Аляска. Дурсли оказались угрюмыми и вредными людьми. Они держали Гарри только из-за ежемесячных пособий, приходящих на его имя. В четырнадцать лет, не выдержав домашней тирании, он сбежал во Флориду, там Поттер познакомился с Фредом и Джорджем Уизли. У близнецов был свой ангар, и они часто устраивали вечеринки. Братья были известны своей шаловливостью, к ним съезжался весь город. Никто не следил за тем, что творилось, ведь этот ангар был грешным местом вседоступной блажи. Один из завсегдатых – Кормак Маклагген, пользовался особой популярностью. Все, кто хотели словить мимолетный кайф сразу шли к нему. Он продавал мелкие наркотики. Поттер быстро попал под его влияние и начал спускать все деньги на плюшевые препараты. Стоит сказать, что Поттер не знал о своем многомиллионном наследном состоянии. В поисках легких денег он начал воровать: мелкие карманные кражи, были даже серьезные, такие, как угон машин. Его ничего не держало на одном месте. Он постоянно сбегал. Прятался. Искал местные банды, к которым можно прильнуть и идти на дело. Взрослое окружение показало взрослые игрушки. Этого мальчонку легко подсадили на героин и метадон. Спустя какое-то время он был готов работать просто за дозу. Так продлилось около года. Его объявили в розыск. Дурслям прекратили капать деньги и они решили, что пора бы Поттеру вернуться домой. Тогда-то он и узнал о своем огромном состоянии. Эти малодушные свиные головы просили половину за его свободу. Гарри легко расстался с шестью десятками миллионов долларов. Он вернулся во Флориду. Теперь же местом встреч был добротный бар, а не старый ангар. Близнецы преуспели в мелком бизнесе, Гарри пытался зажить обычной жизнью. Вернее сказать, обычной богатой жизнью. Он купил дорогущий особняк, почти каждый день закатывал вечеринки и вновь пристрастился к наркотикам. Местные главари быстро смекнули, что этот юноша – легкая добыча. Его выкрали из своего же дома. Никто не заметил пропажи. Люди требовали перевести все оставшиеся деньги на их счет и переписать имущество. Так Поттер снова остался в нищете. Обобранный до нитки, он пришел к Фреду и Джорджу, они же привели его к себе домой. Молли и Артур позволили Поттеру остаться, но хорошие люди не искоренили плохие привычки. Гарри не захотел возвращаться в школу, получать образование. Он был до дурного свободолюбивым. Время от времени Поттер помогал Уизли в баре, там же он и нашел новый способ заработка. В его арсенале была бессовестная харизма и выразительные глаза – полный боекомплект для покорения женских сердец. Гарри увлекал легкомысленных девушек, пробирался к ним домой и вытаскивал все что можно. Действовал по уже известной схеме. Уизли не догадывались о его похождениях, для них он был бедный мальчик, сирота. В этого «скромного» мальчишку была влюблена их младший ребенок и единственная дочь – Джинни. У нее все-таки получилось привлечь внимание Поттера, но к тому моменту о его темных делах знал весь город. Тогда он предложил ей сбежать. Так они и очутись в Англии. Какое-то время им пришлось скитаться по государственным приютам, куда приходили бездомные. Позже Поттер все же решился наладить свою жизнь и устроился на работу. Отец сказал, что за судьбой мальчонки наблюдал брат Сириуса – Регулус, но в отличии от добродушного родственника тот был типичным аристократичным снобом. Регулус все же решил помочь Поттеру, выписал чек в пару тысяч долларов и пристроил его на простенькую автомойку почти на окраине города. Спустя еще какое-то время Гарри решил, что может претендовать на наследство Блэков и показал свою наглую сущность. Его быстро поставили на место. Парнишка не выдержал напряжения и снова начал спускать зарплату на плюшевые вещества. В конце концов его уволили с работы. — Надеюсь, теперь ты сделаешь правильные выводы. Драко, избавься от Поттера, и я закрою глаза на твое безрассудство, — Люциус закончил свой длинный рассказ, в процессе опустошив полный графин виски. Возможно, пытался унять нарастающее напряжение. Градус ударил отцу в голову и он немного размяк. Сменил свой светский лексикон на простой, разговорный. Наверное, как раз из-за простоты слов я и запомнил все почти досконально. Я знал дальнейший сюжет: девушка Поттера забеременела и он решил найти новую работу. Так он оказался у моего порога. Вся история Поттера вызывала у меня дискомфорт. В то время я не знал, насколько его намерения были благими и действительно ли он заботился о своей девушке. Мой внутренний голос пытался оправдать его, найти объяснение. Если бы я сразу признал его худшим вариантом, это означало бы, что я не справился с самолично возложенной задачей. Проще говоря, облажался. Я был слишком упертым индюком, потому твердо наступал на горло здравому смыслу, даже тогда мною двигала идиотская гордость. — Нет! Не решай за меня! Может, он оказался в такой ситуации из-за таких как ты? — Из-за таких как я? — Да, из-за таких как ты! Поттеру нужно просто помочь чтобы он понял, жизнь может быть другой! — Такие, как он, не меняются, это осознанный выбор, пойми наконец! Они сами выбирают тлеть, как окурок под чьими-то ногами. Живут одним моментом, одним грязным сумасбродным моментом, и, даже если ты протянешь им руку помощи, они ухватятся и сломают ее. — Я не стану выгонять Поттера! Я докажу тебе, что люди могут меняться! — Могу сделать только один вывод, — я воспитал идиота. Моя наивность не знала предела. Не понимаю, как я мог совмещать в себе такие глубокие знания о человеческом теле и словно слепой, не видеть душевной натуры. Человек всю жизнь растит в себе свое истинное «я», но, если корни сгнили, надеяться на вкусные плоды нет смысла. Люциус и Нарцисса выбрали эту своеобразную изоляцию осознанно – ими двигал страх минувших лет. Как-то я залез в архив и изучил материалы дела Тома Реддла – он отсиживал свой срок в лечебнице для душевнобольных, но люди, пытавшиеся остановить его, погибали неестественной смертью еще долгие годы. К тому же, отец видел, во что превращается общество, как ломаются устоявшиеся морали, и как легко зараза может поселиться в человеке. Пытаясь уберечь, они заперли меня дома и сделали асоциальным человеком с пассивной агрессией, который, к тому же, ничего не знает о внешнем мире. Спасибо, уберегли. Верю, вы старались. Знаете, если бы у меня был шанс все изменить – я бы не стал. Нельзя все сделать идеально. Нельзя быть идеальным. На смену одной проблеме всегда придет другая. Тяжелые моменты помогают проверить свой стержень. Определить свой внутренний предел. — Ты меня не воспитывал! Ты – никто для меня! Единственное, что ты дал мне – деньги! Так вот, можешь забрать их и подавиться! О, и спасибо за постоянное одиночество! Тебя никогда нет рядом, сбегаешь при любой возможности, только бы не быть с нами! А если появляешься, то всегда, абсолютно всегда, случается что-то херовое! — Я дал тебе жизнь, идиот! Читаешь свои умные книжки и не знаешь откуда берутся дети? Твое начало заложили мои гены! Видимо я перестарался, когда делал все, что обеспечить тебе роскошную жизнь. — Ты снова забыл про маму! — Тебя обошел испорченный генофонд Блэков. Одни пьяницы да сумасшедшие, — Люциус жестко отчеканил слова, из-за всех сил сдерживая свой гнев. По нему было видно, он – очень злиться. Брови то и дело сдвигались к переносице, образуя морщинку, которую он спешно разглаживал. — Поттер больше не перешагнет порог моего дома. Прикуси язык и сделай так, как говорят взрослые. — Почему ты думаешь, что я послушаю тебя!? Я не выгоню Поттера, а если это сделаешь ты, то сбегу сам, — аргументы закончились и я решил импровизировать. — Нелепость. У тебя кишка тонка. Ты слишком привык к хорошей жизни, — Люциус был прав. Мои угрозы были чистой воды манипуляцией, не более. Я просто не мог остаться без ответа. — Я нанял Поттера, и я сам решу, как с ним поступить! Не нужно лезть в мои дела! Кажется, в этих словах и в моей интонации Люциус узнал себя. Такого же непокорного и самоуверенного. Он мог просто щелкнуть пальцами, и Поттер тут же покинул бы наш дом или даже страну. Все, чем я мог похвастаться, на самом деле принадлежало ему. Стоит признать, Люциус был по-своему мудрым и ответил мне только: — Видно, ты хочешь разочароваться в людях сам, — помню, он тяжело вздохнул. — Я уже разочарован в людях, ты думаешь я забыл? “Ей осталось недолго”, — я выплюнул эти слова со всей ненавистью. Принял доброту за слабость и решил уколоть его. Непозволительная дерзость моего непослушного языка создавала проблемы. Очень часто я говорил, а только потом думал. — Наивный глупец, думаешь, ты достаточно вырос? Все знаешь, все можешь сам? — последние песчинки его терпения падали и разбивались о мое неуважение. — Да лучше быть наивным глупцом, чем предать семью из-за пары длинных ног и смазливого лица тупой куклы! Надеюсь тебе было хорошо! Если бы она не проводила в твоем кабинете столько времени, я знал бы о жизни куда больше! — о, я готов был обвинять Люциуса сколько угодно. Не стеснялся того, что он – мой отец. Детская обида - это чувство брошенности, зудело, словно открытая рана на спине, до которой я никак не мог дотянуться. — Ах ты, недоносок! — он подошел ко мне вплотную и больно вцепился в плечо, продавливая большим пальцем пространство между костями. Было дико мучительно, но я не повел и глазом, не желая показывать слабость. — Моя маленькая самонадеянная копия будет поучать меня, давить на мораль!? Да что ты знаешь о жизни!? Тебе до сих пор приходится объяснять элементарные вещи, но у тебя хватает наглости ставить себя на одну ступень со мной!?— Люциус повысил голос. В первый раз за всю мою жизнь Люциус повысил на меня голос. Не ушел от разговора. Не проигнорировал. Не выдержал. Накричал. Сквозь меня будто прошла волна, которая напрочь выбила всю смелость и дерзость. Он поставил меня на место, а мне оставалось лишь склонить голову, сжаться, как Поттер. Люциус слишком долго терпел все мои выходки, капризы и истерики. Его отец не позволял ему даже поднять глаза в немом протесте. Я же отрывался как мог и винил его буквально во всех грехах. Будь мои дети такими же, клянусь, на весь пубертатный возраст я бы запер их в чулане. Люциус наконец отпустил мое плечо, в месте его прикосновения осталась фантомная тяжесть. Он вновь налил себе виски и осушил одним глотком, а затем подошел к столу и открыл первую полку, долго молчал, вглядываясь в нее. — Что ж, видимо сегодня вечер откровений. Я лишь молчал и не сводил с него взгляд. Напряжение путешествовало по всему телу, то и дело отдавая колющие разряды в конечностях и в грудной клетке. Необычное ощущение. Тяжесть этой тайны вот-вот должна была упасть на мою голову и поработить мозг. Заранее натянутые нервы, как предвестники неизбежного разочарования. Колющие вдохи. Рефлексивные выдохи. Тишина. — Думаю, ты ненавидишь меня, как отца. Тебе, разумеется, плевать на все, что я тебе даю и делаю для твоего будущего. Для тебя это данность а не привилегия. Ты зациклен на ненависти ко мне, но я ни в коем случае не снимаю с себя ответственности за тот поступок, не говорю “Эй, сынок, просто забудь”, — он снова замолчал и смотрел куда-то сквозь стену. — Это сложно для меня, — его пальцы обрисовывали контур обручального кольца. — Но…Ты так стремишься вырасти. Защищаешь мать, выставляя меня злодеем… Где-то это я уже видел. Как думаешь, причин для твоей ненависти станет меньше, если я расскажу тебе правду? — он усмехнулся и потянулся за новой бутылкой виски. — В любом случае, все тайное становится явным. Нам никуда друг от друга не деться. Мои губы были по-прежнему склеены в тонкую полоску. Я чувствовал себя ужасно неуютно, все его слова казались слащавым ядом. Этот разговор отца и сына нес в себе…что-то угрожающее. Непривычное. — Драко, моя маленькая самонадеянная копия… Прежде всего, мне следует сказать, можешь не сомневаться, между нами были прочные связи, когда ты появился на свет. Возможно, сегодня твой мир пошатнется еще больше, но ведь ты у нас «знаешь все о разочаровании», — Люциус прищурился в привычной манере, улыбнулся одними только уголками губ. У меня нет своих детей. Я не знаю, каким бы я был отцом. На самом деле, я не знаю ничего о том, как обращаться с детьми. Они очень хрупкие, снаружи и внутри. Каждый неверный шаг или слово может их травмировать. Люциус…Отец по своему пытался разрушить многолетний барьер. Может, я действительно слаб. Я не смог простить его тогда… Не смогу и впредь. Тема моих родителей принесла мне столько разочарования, что теперь вызывает только отторжение. — Твоя мать — писательница. Во всяком случае, таковой себя считает, — он презрительно фыркнул, глядя на фотографию в громоздкой серебряной рамке. — Тебя не волновал вопрос, почему ты не видел ни одной ее книги? И вправду. Это был наводящий вопрос: тогда я не видел ее книг, она лишь изредка читала нам свои рукописи. В последние годы ее творчество и вовсе иссякло. — Нарцисса… Твоя мать всегда тянулась к славе. Ей не хватало статуса Герцогини Малфой, величия нашего рода. Женщины начали отстаивать свои права, говорить о своей силе, вот и Нарцисса решила, что хочет прославить свое имя. Стать авторитетной женщиной, а не просто быть красивым дополнением семьи Малфой. Осмелюсь сказать, я даже поддерживал ее стремления выделиться, — он перевел свой взгляд на меня, а затем снова посмотрел в полку. — Знаешь, любовь вышла мне боком, — я увидел на его лице ироничную улыбку, после которой он перестал казаться мне кем-то черствым, приносящим угрозу. Это так странно. Я видел его таким очень, очень давно. В раннем детстве, тогда еще он спешил домой, к ужину. Теперь же дежавю щекотало мне нос. — Нарцисса написала две книги. За моей спиной и с «моей помощью», — Люциус подозвал меня к себе и жестом указал на открытую полку. — Я строго запретил их печатать, — вздыхая, протянул он, одной рукой хлопая меня по плечу, а другой поигрывая стаканом виски. На дне полки и правда лежали книги. Две пестрые книги в матовых обложках. Но в глаза бросалось даже не это. Названия. Всю суть содержания выдавали названия. “Несчастье или синоним брака”. “Мужчина, которого я ненавижу”. Мама была умной женщиной и быстро смекнула, что семейная психология становится популярным направлением в литературе. Она решила написать о своей тяжелой жизни в замужестве. Ее история начиналась с навязанного брака по расчету. Люциус был описан как скупой тиран, отчитывающий ее за любые мелочи. Она же благородно пыталась вырастить из скудной привязанности настоящие чувства. Во второй книге засветился даже я. Матери пришлось устроится на работу, чтобы не выпрашивать у жадного мужа несчастные копейки, в то время как он ежедневно тратил кругленькие суммы. Стоит сказать, что весь этот печатный бред заканчивался разводом. Блять. Весь ее образ эмансипированной женщины был построен на лжи. Мама не работала ни дня. Ни единой минуты. Все ее увлечения - чистый душевный порыв, удовлетворение личных потребностей. Она была совершенно свободной, даже летящей — никак не могла уняться и посвятить себя чему-то всерьез, пренебрежительно отнеслась даже к замужеству. И ко мне. Так и рушатся стены семейного храма: сносится каждая несущая стена, каждая украшающая колонна. И вскоре не остается надежды, все разбегаются в разные стороны. Верить близким уже не хочется, да и не получается. Остаешься один. Пантеон падает. А ты стоишь и наблюдаешь как оседает пыль над грудой разрушенных частей, что когда-то были твоим домом. Твоей семьей. Люциус не выгнал Поттера, оставил решение на моей совести, которой я благополучно завязал глаза. Если Фемида надевала повязку для беспристрастного суда, то я закрывал глаза и открещивался от здравомыслия только из-за своей гордыни. На этот моменте пора закончить лирическое отступление. О своих несчастьях можно говорить вечно. После того разговора я послал все к черту. Я устал грузиться проблемами и искать какой-то смысл. Устал даже от ненависти, что порой питала мое слабое эго. Устал. Просто заебался. У каждого человека есть предел и, перейдя за черту, я не оказался в депрессии, напротив, у меня словно открылось второе дыхание. Это было своеобразным обнулением. Если копать глубже, могу сказать, что это были защитные механизмы мозга и нервной системы. Внезапное облегчение не несет ничего хорошего. Это скрытое отчаяние на ближайшей границе с нервным срывом. Минус быть слишком умным – знания заполняют все пространство, не оставляя места для волшебства и тайны. Пропускаешь этот трепетный момент непонимания, и точно знаешь – ничего не бывает просто так. Я чувствовал себя настолько легко и непринужденно, что пустился во все тяжкие. Обратная сторона равнодушия – готовность на все. Просто потому плевать. Что случится? Кто что скажет? Будет хорошо или плохо? Плевать. Следующий месяц был одним из самых насыщенных в моей жизни. Я больше не хамил Люциусу, просто избегал любого контакта. Игнорировал. Перестал навещать мать, звонил через силу и обменивался с ней парочкой сухих фраз. Совершил огромную ошибку – подпустил Поттера и попросил провести меня куда-то в мир. В свою первую неделю он попросил выдать ему аванс. Бормотал что-то про оплату комнаты и прочие житейские нужды. Мне не хотелось напрягаться, поэтому я просто щелкнул пальцами и выписал чек. Поттер доставил мне достаточно хлопот. Всего за пару дней этот скромный зашуганный парень освоился и начал вести себя слишком развязно. Как-то даже развалился на моей кровати, пока я отчитывал его за невыполненные поручения. Он оставался прислугой, и, с каким бы дружелюбием я не относился к нему, мои поручения должны были точно выполняться, а границы – не нарушаться. Я так привык. Дисциплина должна быть во всем. Поттер будто специально не подчинялся порядку, отчего мне частенько приходилось напоминать ему, что он находится на работе. Поведение Поттера выдавало его скрытую натуру. Под его маской пряталась слабая завистливая душа, жаждущая внимания и власти. Я же не маскировался. Всегда брал что хотел. К чему этот спектакль в доме, где все и так подчиняется тебе? Можно сказать, мой эгоизм спасал меня время от времени. Без этой черты я бы давно повелся на все душераздирающие рассказы Поттера и стал одним из тех, кто подтирает рот мальчику-сироте. Моя спасательная операция закончилась в день собеседования, когда я предпочел помощь замухрыжке приличному другу. В нашем доме был один большой зал – общая гостиная, скорее служившая местом приема, нежели уютным уголком для сбора семьи. У хозяйских покоев были также свои небольшие гостиные. Планировка особняка не менялась несколько веков. Хозяйские комнаты делились на три части: спальная комната, кабинет и гостиная для личных приемов. Я проводил все свободное время в кабинете: читал любимые медицинские книги, даже делал какие-то научные заметки, слушал музыку или играл сам. После того разговора с Люциусом у меня случился конкретный срыв. Я еще никогда так не жаждал свободы. Это странно, ведь обычно все наоборот: богатая жизнь предполагает ежедневный кутеж на высшем уровне. Такая молодость была у моего отца, его друзей и их друзей. Меня же почти не выпускали в свет, за исключением светских раутов, скачек, крокета и прочих унылых мероприятий для снобов благородной крови. Родители отбивали желание выходить из дома как могли. Так я и жил. Одиноко, богато и скучно. Желая оставить прогнившие стены, я попросил Поттера об одолжении — сводить меня куда-то, где отдыхает молодежь. Удивление на его лице быстро сменилось самодовольной ухмылкой. Мне кажется, он ждал этого момента. Осталось только воспользоваться возможностью, в очередной раз ослушаться Люциуса и пойти на поводу своих безрассудных желаний, игнорируя благоразумие. Должен вам сказать, я делал это мастерски. Я чувствовал себя полным идиотом, когда собрался сбежать на вечеринку в смокинге с бабочкой и с зализанными волосами. Поттер рассмеялся мне в лицо, ощущая свое превосходство. Помню как сейчас — я чуть не врезал ему по глупой физиономии. Мы перерыли весь гардероб в поисках чего-то менее официального и вычурного. В тот вечер на мне была кожанка от Philip Plein, какие-то джинсы, белая футболка и найки. По-моему Nike air Jordan. Портмоне с чековой книжкой так же пришлось оставить дома. Оказывается в барах и прочих местах не принимают чеки, а портмоне, по мнению Поттера, носят только геи. Я стерпел все насмешки и подколы этого очкастого осла, желая наконец выбраться из дома. У меня были деньги, желание и дух авантюризма. Вспоминаю этот момент с улыбкой. Мне было семнадцать. Я был в диком предвкушении. В ту ночь я сбежал из дома. Прямо как в фильмах, обходя охрану и перелезая через высокую ограду. Мы бежали до конца улицы, где нас уже ожидала машина – старенький Шевроле. Это было так весело, заряд эндорфина быстро выжал равнодушие. В машине я познакомился с Симусом, его девушкой Кэти и Маркусом. Помню, очень старался влиться в компанию и поддержать диалог. Эти весельчаки говорили о наркотиках и о какой-то половой заразе, которую подхватил Маркус. Я знал обо всем этом из медицины поэтому профессионально влез в разговор. Мы общались всю дорогу. Говорили о всякой ерунде… о дорожных знаках, созвездиях, песнях нового выскочки Канье Уэста, о подошве на кроссовках Nike, о английском футболе, о башнях на разводном мосту. По радио играл нашумевший хит «Say it Right», на заднем сиденье целовались Кэти и Симус, пьяный Маркус кричал в открытое окно слова песни, а Гарри совершенно не умел водить машину, и мне все время казалось что следующий поворот — последний. Но встречные машины продолжали слепить меня своими фарами, старое сиденье скрипело от каждого движения, трек крутили уже в четвертый раз, и я почти подавился пивом, которое пробовал впервые. Разумеется я соврал, когда они спросили про мои отношения с выпивкой. То горькое, дешевое пиво, от которого я чуть не блеванул, лишило меня алкогольной девственности на переднем сидении еле живого шевроле с самым ужасным водителем во вселенной. Романтика. Все казалось таким настоящим. Я чувствовал себя счастливым, абсолютно счастливым. В такие моменты любая вода кажется слаще, а воздух легче. Я был свободным. Эта смена обстановки напрочь выбила во мне всю внимательность. Ни одна мысль не тревожила мою голову — она была пуста, потрясающее, непередаваемое чувство. В тот вечер передо мной открылись двери простенького бара «Заблудший дракон и три эльфа». Это было душное помещение с вульгарными красными кирпичными стенами и странной вывеской. Зону за барной стойкой украшало черное граффити дракона, рыжий бармен выполнял заказы, постоянно разбрызгивая напитками из рюмок, стаканов и бокалов, крики недовольных посетителей терялись в звонком гуле разгульной молодежи, а тусклый свет портил интерьер настолько, что мне казалось, будто я в сарае. Я собрал все косые взгляды, ну а после того, как Поттер представил меня, и все услышали фамилию Малфой, несложно догадаться, кто стал звездой вечера. Вокруг крутилось много разных людей, но, сказать честно, в тот момент я выглядел как брезгливый слуга в родовом поместье. Через силу я заставил себя выпить с ними. А потом и еще… И еще… И барьер пропал: я общался со всеми как с завсегдатыми друзьями – рассказывал о прелестях богатой жизни, о душных предках, лицемерных слугах и слушал их истории о школьной травле, пьяных выходках, и да, они тоже жаловались на родителей. Мне кажется универсальная тема для общения с подростком – родители. Точнее, недовольство ими. Желая показаться крутым и своим в доску, я опрокидывал один шот за другим. Это была легкая выпивка, но я помню, как морщился от каждого глотка. Пить не умел от слова совсем. Люциус никогда не закусывал, и я следовал его примеру, даже не догадываясь, как быстро меня накроет. Мозг постепенно плыл, но я отчетливо слышал слова «деньги», «богат», «наследник» рядом с собой. И черт возьми, мне нравилось чувствовать себя особенным. В тот и каждый последующий вечер я показушно сорил деньгами. Вот глупый. Я еще не догадывался что попал к голодным стервятникам. Где-то через пару часов бар был полностью забит людьми. Диджей резво менял треки, а я все сидел у барной стойки не в силах сдвинуться с места и лишь наблюдал со стороны за чужим весельем. Поттер затерялся где-то в толпе, но я хорошо слышал его крики. Кто-то близ меня закурил вонючий косяк, и мне пришлось сменить локацию. Вставая со стула, помню, зацепил локтем бутылку, и ее содержимое вылилось мне на джинсы. Я лишь пнул ее куда в сторону, за что бармен наградил меня недовольным взглядом, но, когда он увидел купюру в сто долларов, конфликт замялся, не успев начаться. Я пробирался сквозь толпу, к диванчикам в самом темном углу, когда диджей переключил хит Beyonce «Crazy in Love» на «Sexyback» Тимберлейка. Было очень тесно, а дешевые колонки пропускали скрипучую музыку. Двое парней с заливным смехом бежали по направлению к выходу, расталкивая толпу. Один из них толкнул и меня. Я не смог удержать шаткое равновесие и попятился назад, хватаясь за барный стул, он же качнулся в сторону, намереваясь упасть, и мне пришлось резко податься вперед, надеясь поймать его, но он потянул меня за собой. Рефлексы сработали превосходно, и я не встретился с полом, зацепившись за что-то. Вернее за кого-то. Мои руки цепко держались за колено девушки, что сидела рядом. Эту девушку с длинными светлыми волосами звали Виктуар. — Осторожно, дорогой. Я вижу, у тебя проблема, — ее многозначительный взгляд был направлен на мои джинсы с мокрыми пятнами, которые начались от ширинки и заканчивались у сгиба колена. Я растерялся, совершенно забыв все слова. Улыбающийся рыжий ушлепок за барной стойкой шепнул ей что-то, указывая на меня, отчего они оба засмеялись, а я смутился еще больше. Я все еще был чертовски пьян, а Виктуар была очень близко. Помню всю неловкость ситуации. Она сидела на высоком стуле, и я никак не мог отвести свой взгляд похотливого девственника от ее выступающих, сквозь ткань зеленого топа, сосков. Надеюсь, тогда я додумался закрыть рот и не залил все слюной. Не то чтобы я не видел чего-то подобного раньше… В конце концов у меня был доступ в интернет и бушующие гормоны. Виктуар была первой, чью натуру я оценил вживую. Проще говоря, первой на кого у меня встал в реале. Она и вправду была прекрасна. Длинные ноги, грудь с пухлыми сосками, упругая попка и поразительно сочные губы. Афродита да и только. Данный момент жизни определенно был интересным и заслуживает куда больше внимания. Но я постараюсь быть максимально кратким и сдержанным, ведь моя жена очень ревнива, а спокойствие в моем возрасте является почти что синонимом счастья. Да, все мужчины помнят своих бывших. Но есть разница между «помнить» и «вспоминать». Пока я разглядывал грудь, к ней подошла подруга и крепко поцеловала ее в губы. У меня случился сбой системы. Тело совсем не слушалось, и я смущенно начал прикрывать рукой область паха, желая скрыть выпирающий член. Разумеется я не догадался просто закрыть глаза и уйти. Я даже не мог сказать что-то внятное. Мозг был в отключке и я кое как сдерживал свои инстинкты. Хорошо что она прервала молчание вновь переглянувшись с барменом. — Милый, я помогу тебе, но только если на тебе белье от Calvin Klein. Это смешно. Я носил белье от Versace в то время, когда она устанавливала планку CK. В тот вечер у меня случился первый секс в моей жизни. Нет. Это был не секс. Самый отвратительный перепихон в туалетной кабинке бара. Я совершенно не знал женское тело, мне пришлось вспоминать, как же ублажали девушек в порно. Сгорая от смущения, я начал ласкать ее шею и чуть не прокусил тонкую кожу, пытаясь оставить засос. Кто знал что нужно втягивать, а не кусать? Виктуар шипела от каждого моего прикосновения – это льстило, и я даже поверил в свои силы. Придурок. На самом деле ей просто было больно. Следующие пять минут позора я не забуду никогда. Как только мой член оказался в ее промежности мне стало мерзко. Да, именно мерзко. Брезгливый мальчик не знал, что обильное выделение женских соков и хлюпающие звуки – это нормально. Потом я быстро втянулся в процесс и начал получать кайф. Все шло прекрасно, пока Виктуар не сменила позу, так, что ее возбужденные соски были прижаты к моей груди а женские губы прикусили мои в страстном поцелуе. Я кончил спустя пару быстрых движений под древнюю песню Сабрины «Boys», что играла в зале. Любопытный факт, эта песня приносит мне несчастья с первых нот, потому я игнорирую это проклятое творение всеми силами затыкаю уши сразу, как только где-то ее включают. У всех свои странности. Ближе к делу. Виктуар стала моей первой «любовью». Я был для нее очередным мешком с деньгами. Классический сюжет, если не учитывать, что за всем этим стоит Поттер. Этот говнюк со своей компашкой подсадил ее на сильный наркотик, снял несколько откровенных видео и заставил работать на себя, за дозу. Ничего не напоминает? Эта стерва всегда держала меня на расстоянии. Ну, знаете, этот знаменитый психологический прием «чем больше дистанция тем сильнее тянет» и банальное «мужчина охотник». Так вот, это работает. На мне сработало, по крайней мере. Гормоны не отпускали меня почти месяц, и, желая покорить ее, я слил почти миллион блядских долларов. Помимо наследства, которым я мог распоряжаться с шестнадцати лет, у меня был и личный счет, куда капали дивиденды с акций компании Люциуса. На минуточку, я был счастливым неосознанным обладателем 20% золотых бумаг. Ежемесячно мой счет пополнялся на два с лишним миллиона долларов. Господи, от чего я отказался. Ладно, это ирония. Мне нравится моя жизнь с обычной человеческой зарплатой. Хватает на алкоголь без скидки, новые найки и прихоти жены. Люциус узнал о моем побеге в тот же вечер. Я непредусмотрительно ответил на звонок и меня вычислили. К тому же, кто-то из тусовки продал информацию о моем местонахождении прессе и журналистам, а полицейские, приехавшие разгонять шабаш, не стали разбираться кто есть кто. Меня выводили из здания со скрученными руками, под вспышки камер. Это было не так круто, как в фильмах - я чуть не ослеп, и мой желудок вернул все содержимое прямо у дверей дорогущего авто Люциуса. Отец был в ярости и посадил меня на домашний арест. Смешно, правда? Не знаю, чем он руководствовался, выбирая наказание, ведь я и так постоянно сидел в четырех стенах. Поттер сбежал сразу, как только услышал полицейские сирены. Я не сдал этого ушлепка, а он, в свою очередь, сделал все, чтобы я продолжил появляться в его компании во всяких загашенных мерзких барах. У него не получилось завладеть наследством Блэков, поэтому его целью стал комнатный юнец, наследник огромного состояния. На этих вечеринках Поттер хорошо спаивал меня, а потом начинал как-бы невзначай просить денег. Я – добрая душа,что после пары рюмок любил всех на свете, конечно же, не жалел на «друга» деньжат. Да и вообще, мне нравилось чувствовать себя выше всех. Давая Поттеру деньги, я самоутверждался, чувствовал себя героем. Эта тварь всегда заливала мне про тяжелую жизнь и про горячо любимую беременную Джинни на пятом месяце беременности. Когда меня одолевали сомнения, и я отказывался, в игру вступала Виктуар, и, будто праведный ангел, шептала мне на ухо что-то о “помощи ближнему своему”. Продажная тварь. Иуда в черных стрингах. Кстати о Джинни. Поттер постоянно обжимался с другими девушками. Джинни рядом с ним я не видел. Обращал на это внимание, но, просто считал, что это не моя проблема. Еще одна ошибка. Так или иначе, я посетил еще много вечеринок, сбегая из дома под любыми предлогами. В основном этот очкастый водил меня по дешевым обгаженным заведениям. На трезвую голову это было до блевотины противно, но после пары стаканов дорогого виски мне было уже все равно. После первого похода с ужасным пивом и коктейлями а-ля «спирт с соком», я зарекся ходить в такие места трезвым. На все мои предложения пойти в места получше за мой же счет, в ответ я получал категорический отказ. В дорогих барах и клубах тебе не дадут в открытую закидываться всевозможными таблетками и порошками, а мой «друг» со своей компашкой начинали каждый вечер именно так. Пару раз я даже становился невольным свидетелем их полного крышесноса – когда от привычного безумия дело доходило до отключки либо судорог с последующим онемением. Это было грязно и страшно – словно полудохлая рыба шевелится под рефлексами, постоянно открывая рот. Мой мозг интуитивно представлял всевозможные варианты развития событий и план спасения своей шкуры, пока эти животные громко гоготали хриплым смехом – такой не услышишь даже в психушке. Не знаю, гениально это или полнейший идиотизм, но, как только кто-то из них слетал с катушек, они тут же давали ему другой наркотик. Закидывали что-то сверху. Почти как гасить дешевую выпивку более крепкой и качественной, правда в их случае, что первое, что второе было полнейшим дерьмом. Глядя на весь этот цирк уродов я часто задумывался - хватит ли мне знаний о смерти чтобы выжить? Всевозможные подстрекательства с его стороны не привели к желаемому результату - психотропные вещества не стали частью моей жизни. В каком-то смысле меня спасала его тупость и полное отсутствие силы воли. Поттер не мог отказать себе в дозе, и если кто-то в момент становился гением, то он превращался в овоща. Походы по барам и прочим местам мне быстро надоели, но я продолжал ходить с этой бандой. После выполнения традиционных обрядов, а именно – напиться, накуриться и потрахаться, мы выбирались в город. Каждую ночь я ждал именно этого. Эхо наших громких пьяных голосов разбивалось о стены монолитных домов, сумасшествие считалось гениальностью, и ни одна печальная мысль докучливой реальности не могла забраться в сердце. Не могла. Мы – были свободны и молоды. Я сбегал от полицейских, пел с уличными музыкантами, лазил по заброшенным зданиям, помогал искать закладки Поттеру, засыпал у мусорных баков, сидя на куртке от Виттона, несколько раз участвовал в уличных драках, где мне сломали ухо, трахался с Виктуар и Кети на скамейке под окнами чего-то дома, уставал от обуви и ходил босиком по брусчатке, кричал что-то о монархии у ворот дворца, лежал в мокрой траве, смотря на звезды и разговаривая о всякой ерунде, приставал к публичным личностям, ловя их у дверей дорогих заведений, прятался от людей Люциуса, прокалывал шины на чужих авто и даже участвовал в угоне минивена. А еще, я учился рисовать граффити. Не помню, где нарисовано самое лучшее, но первое украсило забор напротив трехэтажного дома где-то на Хампстед-Гарден-Саберб. Я нарисовал черную змею поверх которой красовалась странная надпись «чистая кровь». Что-бы мы не творили, мне не было страшно. Симус часто повторял: — «Наслаждайся моментом, пока стучит сердце Последний удар заберет все проблемы» Сейчас я могу оспорить эти философские слова местного Дон Жуана, но тогда они звучали для меня очень правдоподобно. Постепенно весь этот накал страстей начал отпускать мою необузданную душу. Помню, как-то я лежал на диване, в вип-комнате какого-то клуба. Помещение насквозь пропахло тяжелой вонью от дыма выкуренных косяков и кальяна, толстая штора, разделяющая комнату на зоны, пропускала сквозь себя хриплый вой неизвестной мне девушки и голоса Гарри, Симуса и Маркуса. Им определенно было весело, стоны были тому подтверждением. Верхом на мне двигалась Виктуар, гонясь за своим удовольствием и громко выкрикивая мое имя каждый раз, когда принимала член достаточно глубоко. Ее грудь подпрыгивала от любого движения вместе с бриллиантовым колье, которое совершенно не смотрелось на ней и лишь служило напоминанием, что она – та еще шлюха. Девушка нагнулась вперед, намереваясь оставить жаркий поцелуй, но я схватил ее за талию, удерживая на месте. Все было не как обычно. Смотрел на нее, на ее тело но… ничего не было. Пропала даже похоть. Я лежал и смотрел в потолок. Думал обо всем и ни о чем. Все веселье ушло одним щелчком, взгляд потерянно упал на Виктуар, и мне стало противно. Она, это место, гнилое общество. Душил даже воздух, запах. Да, тело давало свою реакцию, но при всем при этом я не чувствовал ничего и рядом стоящего с удовольствием. Желал только одного — быстрее сделать дело и свалить. Я был в прострации. Точно помню, в тот момент мне показалось, что я проснулся. Наконец открыл глаза. Вернулся. Если бы я стоял напротив зеркала, то мое отражение было бы самой чужой сущностью в мире. Ни глаза, ни нос, ни губы — дело не в них, все прежнее. В погоне за мимолетным чувством, легким удовольствием… я посадил на трон свою бесстыдную тень, сказал «Дерзай! Ты так того хотел!», и она своими длинными уродливыми безбожными пальцами упрятала «я» очень глубоко, куда-то, откуда вылезла сама. У всех есть потайное место, где они хранят самые темные и сокровенные желания, глубокие обиды и внутренние протесты. Кто-то мечтает занять чье-то место, кто-то испортить фирменный пирог свекрови, кто-то наклеветать на лучшего друга. Не спорьте. Ваш ящик пандоры лежит на поверхности. И сущность в этом ящике также ваша. Внешние факторы… гнилой социум ослабляют цепи, из под крышки непременно выползает что-то, что захватит вас с головой и приведет неизвестно куда. Иллюзия счастья сгладит углы и покажет все события с другого ракурса так, что даже мораль уйдет на второй план. Темный энтузиазм способен завести на грязную дорожку. Будьте умнее и не кормите свой ящик. Тогда я очень разозлился на свои мысли. Просто пришел в бешенство, не позволяя «я» вернуться и убеждая себя – хочу жить так. Хочу быть здесь. И я остался. Следующим вечером у меня не было ни малейшего желания куда-то идти. К тому же, Люциус был дома. Помню, как вслушивался в тишину и облегченно вздыхал. Наконец-то. Все как всегда. Только я, моя комната и личные загоны. Кстати говоря, в тот вечер Поттер лишился должности. Этот придурок явно был под чем-то, не хотел принимать мой отказ и принялся орать, доказывая, почему именно сегодня я должен пойти с ним. Я устал от этого спектакля, поэтому просто стоял, потирая виски, и смотрел, как его скручивают и уводят. Мне было абсолютно все равно. Я вдоволь нагулялся. Любопытство взяло вверх, и я сорвался посмотреть, как его выпроводят. Спускаясь по лестнице, я застал Люциуса и Уолдена. Они перешептывались, наблюдая, как слуги ведут Поттера к выходу, а затем заметили меня и замолчали. Люциус добавил «Передай ему… Все будет сделано» и жестом приказал старому дворецкому оставить нас. Потом он наградил меня самодовольным взглядом и спросил: “Ну что, наигрался?”. Я сгорел как спичка. Совершенно не мог контролировать эмоции в его присутствии. Случился очередной скандал, где я защищал свое слабое эго, а Люциус пытался донести до меня очередные истины. Ослепленный злостью, я не контролировал свою речь. Отец не стал этого терпеть и с совершенно невозмутимым лицом ударил меня по губам, а я, в ответ, не поднимая лица, харкнул ему в ноги. На новые лакированные туфли. Люциус снял обувь и долго сверлил меня взглядом. Будто понимал, что я не смогу поднять голову и посмотреть на него. Своеобразно давил на совесть. Мой язык – худший враг, я не смог долго молчать и от напряжения выдал: — Я уйду из дома! — Это было своеобразной защитной реакцией. Люциус лишь закатил глаза, потеряв всякую надежду на адекватность своего чада, и схватил меня за шиворот. — Так давай, иди, беги! Я лишь придержу двери и дам пару купюр на прощанье. — Что? — голос потерял всякую уверенность. Моя манипуляция обернулась против меня же. — Ты сказал, что уйдешь из дома. — Уйду! — тяфкнул я. — Так проваливай. Отвечай за свои слова, ты же мужчина. Малфой! И тут я оробел. Выражаясь простым языком, обосрался. Отец загнал меня в угол. Слова для меня ничего не значили, я бросался им направо и налево, совершенно не думая о какой-либо ответственности. Гордость доигрывала последние нотки, подначивая ответить «вот и уйду», и, с высоко поднятой головой, пройти сквозь главные двери. Видимо, эти мысли вовремя придушил инстинкт самосохранения, ведь скорая перспектива бомжевать, как Поттер меня совершенно не устраивала. Так я и стоял, молча, не зная как себя повести. Люциус лишь усмехнулся. — Даю тебе последний шанс. Еще хоть раз узнаю или услышу о твоем побеге – ты навсегда лишишься дома и фамилии. Пусть я останусь без наследника, зато мне не придется краснеть за сбившееся с пути чадо. Мне будет спокойно, а ты закончишь, как Поттер. Это мое последние предупреждение, сынок, — интонация не колебалась. Он был спокоен, а я почувствовал себя самым ненужным ребенком на свете. Следующим утром я проснулся не от будильника, а от взгляда Люциуса. Было около шести утра, но отец уже красовался в своем дорогущем костюме. — Просыпайся. Мы идем навестить Нарциссу. — Я не хочу. — Не обсуждается. Это – приказ. Всю жизнь он напоминает мне каменную гаргулью парижского Нотр-Дама. Такая же серая фигура, постоянно смотрящая куда-то вдаль, застывшая и непокоренная временем. В жизни Люциуса было мало чего хорошего, кроме денег. Он просто сорвал джек-пот, родившись единственным сыном под фамилией Малфой, на этом же удача и покинула его. Даже не могу представить его чувства, эмоции…Он никогда не менялся. Был одним большим шаблоном. Его так воспитали, так вырастили. Не теряй лицо, не грусти, не радуйся, не переживай, не говори, не молчи, не выделяйся. Ты должен! Ты должен! Ты должен! И ни в коем случае не должен! Он пытался прибиться к людям, но, мне кажется, везде ощущал себя чужим. Или еще хуже – не ощущал себя. Создав свою семью, Люциус так же не нашел покоя. Я всегда тянулся к нему. В детстве хотел быть «как папа». В будние вечера не отходил от окон, пока не видел открывающиеся ворота и отцовскую машину. Как-то он собрал мне кубик-рубика и надолго потерял покой. Это смешно, но я решил, что папа волшебник и может собирать вообще все, поэтому каждый день специально ломал какую-нибудь вещь и приходил к нему. Интересно, помнит ли он? Наш избалованный мозг не умеет наслаждаться моментом. Вся прелесть произошедшего раскрывается через воспоминания, когда понимаешь – ничего уже не вернуть. Я не навещал мать долгое время, даже не звонил – таил обиду. Мне очень тяжело давались какие-либо изменения, долго привыкал к новому. Та несчастная правда ударила меня словно молния в громоотвод. Обидчивый придурок. Любые другие на их месте давно развелись и жили счастливо по отдельности. Но Малфои не разводятся. Тем более те, кого венчали в Вестминстерском Аббатстве. Высшая аристократия связана с религией. Мы приближены к короне, к королеве, а она является главой англиканской церкви. Всю дорогу я думал, что же сказать матери. Как вести себя с ней, как контролировать себя. Мы приехали в частный госпиталь, который скорее смахивал на добротную гостиницу, нежели медицинское учреждение. Белые стены с орнаментом, кожаные диванчики, панорамные окна, зоны отдыха, вежливый персонал без больничных халатов и даже свой шеф-повар. Все красиво и очень непринужденно. Я бы даже мог забыться, если бы не очередь к лифту с людьми в инвалидных креслах, галдеж около стойки с регистратурой и стойкий запах антисептика. Больше всего меня настораживали стены. На них не было ни одного плаката или стенда с медицинской терминологией. Ну, знаете, во всех больницах стараются вывешивать информацию о болезнях, о синдромах и все в таком духе, чтобы запугать недалекого пациента который, к примеру, пришел сдавать кровь и даже не знал, что в ней есть плазма. Так вот. Там их не было. От этого белый цвет стен давил еще больше – словно что-то скрывал за своей чистотой. Это был хоспис. Чистый, светлый и уютный. Настолько, насколько вообще может быть уютным место, где многие люди проводят свои последние дни. Хоспис – это грань. Каким бы современным он не казался – хоспис – это место осознания смерти. Тайная комната с ответами на вопросы о жизни. Не люблю такие места, они пропитаны скудной надеждой. Мы поднялись на третий этаж и нас проводили к палате триста три. Врач сказал немного подождать и вручил Люциусу бумажную папку. Это была карта матери с историей болезни. Люциус бегло глянул страницы, а затем протянул бумаги мне. — Ты же любишь медицину. Мне было противно это слышать. Еще хуже было держать ту папку в руках. Желтоватый картон без единого языка пламени обжигал кончики пальцев и холодил душу. Нервы. Это все нервы. Пришлось перебороть себя и вчитываться в печатные буквы. Понимал, что никто больше не объяснит, через что проходит Нарцисса. «….Была проведена пневмонэктомия правого легкого…» Я судорожно начал вспоминать этот проклятый термин. От напряжения даже забыл, как дышать носом и потерянно хватал воздух ртом. Мозг вспоминал только пульпэктомию, но это была стоматология. Внутри тряслись все поджилки, когда я включил логику. Помню, как сейчас. «Эктомия» - с греческого вырезание. «Пневмонэктомия правого легкого»… Правого легкого! Вырезание легкого! Я выронил папку и растерянно уставился на Люциуса. Отец лишь молча кивнул, продолжая потирать кольцо на пальце. Реальность свалилась на меня всем весом, что до этого сдерживали родительские плечи. Я был за их спинами, огражденный от всех бед, спасенный от всех несчастий. Меня трясло изнутри, каждый удар сердца то возвращал меня в реальность, то откидывал куда-то назад, в свои мысли. Чувство полной беспомощности. Ты — никто. И от тебя ничего не зависит. Я, как маленький мальчик, схватился за руку отца, пытаясь найти спасение. — Она не умрет? — единственное, что я проскулил. Язык совершенно не слушался, и я даже не уверен, что сказал это вслух. Люциус промолчал. Это и был ответ. Я не сводил с него взгляда, пытаясь унять подходящую истерику. В ушах звенело, а от слишком чистого и режущего запаха спиртового антисептика приходилось подавлять рвотные рефлексы. Так много читая о смерти… Изучая ее… Я даже не мог представить, как может быть больно от понимания, что она уже стоит за дверью. Не врывается резко, внезапно, а ждет, когда дверь откроет кто-то внутри. Люциус тяжело вздохнул и притянул меня к себе, заключая в объятия. — Соберись. Ей не к чему видеть тебя таким. Отчаяние решительно занимало каждую клеточку организма, а костлявая клетка единственное, что сдерживало потерявшее покой сердце. Я обнял его в ответ, вжимаясь лицом в отцовскую грудь и подавляя выбивающиеся всхлипы. Обиды, непонимания – все было уже не важно. Тогда я вновь почувствовал, что мы – семья. Снова ощущал себя ребенком, желанным, нужным и любимым. — Пап…Она ведь не оставит нас? — Мне удалось перебить ком в горле. Люциус только сильнее прижал меня к себе, неуклюже поглаживая по волосам. Боль никуда не ушла, даже не притупилась. Просто чувствовать, принимать ее стало легче. Родная, забытая теплота и сильная энергия Люциуса помогла мне пережить этот момент. Настоящая крепкая связь проявляется далеко не в радости, а, как бы это банально не звучало, в горе. Из горя нельзя забрать ровным счетом ни-че-го. Только отдать. После этого я очень часто задавался вопросом, что же я способен отдать, и чем пожертвовать ради других? Есть ли какая-то мера бескорыстных поступков в человеческих отношениях? Последний месяц дался Нарциссе очень тяжело. Инфекция не отступала долгих семнадцать лет, и, наконец одержала вверх. Сломила человека. Поработило сначала правое легкое , как итог — его вырезали, давая шанс левому спастись от заразы. Но было уже слишком поздно, иммунитет не справлялся а организм отвергал любое лечение. От меня все скрывали. Как всегда. Черт. Жизнь такая ироничная. Она по своему учит и наказывает. Меня не было рядом в самый тяжелый месяц ее жизни. Я решил обидеться и связаться с дурной компашкой именно тогда, когда мама нуждалась во мне больше всего. Нарцисса даже не упоминала, не говорила что ей плохо. Она не из тех людей, кто нуждался в сожалении. Мама была по-своему замкнутой, и, не желая выдавать свою слабость, часто повторяла «все в порядке». …Все в порядке… Отвратительное словосочетание. Регулярно мне приходится объясняться перед родственниками своих немых пациентов – рассказывать о причине смерти, об обстоятельствах, событиях… Очень часто я говорю им что-то вроде «Отпустите человека, не привязывайте его дух к себе»… Но сам каждый раз замечаю – Нарцисса не покидает мои мысли. Мне известна полная история ее болезни, знаю, я не причем, как бы сильно того не хотел – не смог бы спасти ее… Это неправильная и совершенно нездоровая реакция, но я не могу простить себя. Мне очень стыдно. В тот день я видел Нарциссу… маму в последний раз. Палата триста три. Нарцисса встретила нас стоя, опираясь о изголовье деревянной кровати. Было видно, что она держится из последних сил. Я надеялся увидеть ее – изящную и горделивую женщину с горящими глазами… А увидел лишь увядающий силуэт мученика Тантала, что в наказание испытывал постоянную жажду и голод. Впалые щеки обрели нездоровый серо-зеленый оттенок, она не могла стоять прямо, кривилась, нагибаясь вперед, не в силах удержать свой собственный вес, кожа на руках истончилась и покрылась пятнами, а нос и губы были накрыты маской для подачи кислорода. Она улыбалась мне, прикрывая глаза и протягивая руку, а я испугался. Стоял как вкопанный, не решаясь перешагнуть порог палаты, пока Люциус не коснулся моей спины. Он закашлялся, словно напоминая: ей хуже, чем тебе. Блять. Каждый раз я преодолевал порог, думая, ну вот теперь то я – взрослый. Теперь то я все знаю, все могу, а потом получал удары судьбы. Я замкнут, но не бесчувственен. И я так же, как и все, несу в себе разочарования, обиды и печали. Нет смысла описывать мои эмоции – их попросту не было. Взгляд на реальность стал ударом под дых, а затем и в самое солнечное сплетение. Это просто выбило мой дух, скрутило все внутренности и парализовало разум. Открывая рот, я захлебывался в собственных эмоциях. Мама. Мама. Мама. Прекрасная светловолосая Малфой, желавшая показать мне весь мир. Увядающая роза Блэк. Так и не дождавшись от меня ответного жеста, она села на кровать. Люциус оставался позади меня, не решаясь зайти в палату первым. — Драко, — ее тощая рука отодвинула маску, позволяя прохрипеть слово. Звук родного голоса вывел меня из шокового транса, и я кинулся к ней в ноги. Обнимал так сильно, как только мог, цеплялся за каждое мгновение. Упирался лицом в ее худощавые колени и вдыхал полностью пропитавший ее запах синтетических лекарств. Вслушивался в материнское хриплое обрывистое дыхание. Закрывал глаза и прикусывал язык, пытаясь сдержать слабость. Перед глазами безжалостно мелькали воспоминания – они, словно белые бумажные кораблики, вот-вот должны были затонуть в этом обманчиво спокойном море родной крови и печали. Становилось невыносимо больно. Мама лишь молча гладила меня по голове, перебирала теплыми пальцами светлые, непослушные волосы. Точь-в-точь как ее. Знала ли она тогда, семнадцать лет назад, впервые держа меня на руках, что скоро придется прощаться? Мама вот-вот должна была стать воспоминанием. Будто что-то могло остановить время. Человек смертен. Безвозвратен. Колени онемели, позвоночник болел от неудобной позы, но я не шевелился. Боялся. Мы много разговаривали: она объясняла мне, говорила обо всем, давала советы на будущее, ругала за прошлое. Еще она извинялась. Это кололо сердце больше всего. Не она должна была извиняться, а я – ее непутевый сын. Я так боялся потерять этот хрупкий момент, что только сильнее вжимался в ее ослабшее тело и молчал, иногда еле кивая головой в ответ на материнские слова. Затем подошел Люциус. Все это время отец молча наблюдал за нами. Он сел рядом с мамой, его лицо, как и всегда, не выражало ничего, но нездоровая бледность выдавала всю напряженность. Мужские руки неуверенно тронули исхудавшие сутулые женские плечи. Люциус обнимал ее со всей любовью, на которую только был способен. — Ты знаешь, — сухо начал он, касаясь ее руки. — Знаю, — отрезала мама, переплетая их руки и прижимая их к моей макушке. Их разговор не был похож на прощание до самого последнего момента. Было легко, родительская аура подавляла все напряжение. Словно и не было этих ссор, разногласий, болезненных отношений и предательств. На выяснения отношений попросту не было времени, никто не испытывал вину или отторжение. Они снова сплотились. Вместе. В последний раз. Уходить легче, если ты полон любви. Я по-прежнему сидел у ног матери и вслушивался в каждое родительское слово. Внутри себя искал помощь в религии, моля о любых карах для себя в обмен на жизнь святой девы, подарившей мне жизнь. Мозг знал – выхода нет. Сердце молилось – подарите ей время. Под конец маме стало еще хуже, а голос почти сел, но она продолжала хрипеть что-то еле внятное. Она хотела сказать так много. — Пожелай мне удачи в следующей жизни, — улыбаясь, она обратилась к Люциусу, уже лежа на подготовленной койке. Двери палаты то и дело открывались и закрывались, пропуская через себя суетливых врачей. Они каждую минуту одним только своим присутствием разрушали наш маленький, хрупкий Эдем и с новой силой окунали наши потерянные умы в прискорбную реальность. Эти слова, просьба… дали мне понять – Нарцисса больше не будет нашей. — Ты не дождешься меня? — пальцы Люциуса коснулись кольца на ее безымянном пальце, а затем быстро спрятались в кулак, будто обжегшись о дорогой метал. — Хитрый лис поджидает… — Ласточку, что парит в розовых облаках. Спустя какое-то время подошел врач и сообщил, что все готово. Несколькими днями ранее, Нарцисса подписала договор об эвтаназии. Это довольно популярная практика прекращения жизни человека, страдающего неизлечимыми заболеваниями и испытывающего невыносимые страдания. Безболезненный способ уйти. Я смотрел, как ей вкалывают препараты и вводят катетер. Чувство полной безысходности пробило меня насквозь, я почувствовал, как внутри меня все леденеет и падает, а снаружи, наоборот, горит весь кожный покров. Нет пути назад. Нет выбора. Сжимая руки в кулаки, сохраняя последние капли мужества, я смотрел в ее светлые глаза и не позволял страху и отчаянию отразиться на своем лице. Было тяжело, но мне очень хотелось, чтобы мама ушла спокойно. Глядя на Нарциссу, я думал, куда же она попадет после смерти. Что увидит? Будет ли ей тяжело? Больно точно не было – основные препараты эвтаназии начинают вводить после того, как пациент засыпает. Теперь, как врач, изучавший этот вопрос, могу сказать – есть семь зафиксированных сценариев ощущения смерти: страх, образы, яркий свет, насилие или преследование, дежавю, члены семьи или господь, и воспоминания. Если говорить предельно простым языком, смерть – это одна большая галлюцинация. Все, что вы увидите, зависит от вашей жизни и мыслей. Например, те, кому с детства твердят о религии, могут увидеть образ Бога, потому что этим наполнено их подсознание. Это дорожка ведущая к занавесу, только прелюдия, мы никогда не узнаем больше. Нам попросту не положено это знать. Внезапный уход мамы не отвернул меня от медицины, а лишь усилил интерес. — Мам… Пожалуйста… Будь моим вечным спутником! Направляй, веди… Черт! Хоть путай все дороги… только не оставляй. Нарцисса Малфой тихо скончалась шестнадцатого апреля в окружении своей семьи. Так моя душа осиротела наполовину. Мы пытались удержать ее. Это неправильно. Даже в последний миг жизни близких людей мы не перестаем быть эгоистами. Я считаю, несправедливо простить умирающих не оставлять нас, быть рядом. Прежде всего – им предстоит тяжелый путь. Люди уходят – они сами не знают, куда попадут, стоят впритык с мирозданием. Их покой – ваша благодарность. Поэтому просите близких лишь об одном – чтобы они были счастливы. В этой и в следующей жизни. Не нужно прощаться. Нужно отпускать. Помню, выйдя из палаты, я сделал несколько шагов и, не выдержав напряжения, съехал на пол. Рефлекторно поджал колени и спрятал лицо, пытаясь абстрагироваться и не прислушиваться к звукам. Их и не было – от давления заложило ушные перепонки, и я не слышал ничего кроме шума от ударов сердца. Я потерялся. Следом вышел Люциус и сел рядом. Мы оба были напряжены до предела, просто молчали и смотрели куда-то сквозь стены, а потом кто-то из нас все-таки начал разговор. Ко мне постепенно приходило осознание произошедшего, мозг разгребал всю лавину, свалившуюся на меня тем утром. — Ты счастлив? — я перебил отца, вспоминая те проклятые слова, брошенные им много лет назад. Подступающая истерика душила меня, эмоции начали отчаянно искать выход, и я накинулся на Люциуса, хватая его за пиджак. — Ведь ты этого хотел! Ты! Я ненавижу тебя! Ненавижу! Это все ты! Из-за тебя! Она лежит там и…и! — Мне кажется, мои вой был слышен по всему этажу, но я не замечал ничего. Все было как в тумане. — Драко! Драко! — Блять! Надеюсь ты счастлив! Все как ты и хотел! Ты не мужчина, не отец… Ты – настоящий ублюдок! Да чтоб ты сдох! — эмоции наконец догнали события. Руки ослабли, но я по-прежнему пытался трясти Люциуса, чтобы получить хоть какую-то реакцию. Речь сбилась, и даже то несчастное проклятье я выплюнул заикаясь. — Драко! — честно говоря, я не понимал, что происходит. Отчаяние зудело где-то под ребрами доводя до внутреннего предела. — Драко! — услышав свое имя сквозь пелену, я перешагнул за грань самообладания и просто расплакался. Внутри меня начался катаклизм, моральная боль переросла в физическую, и каждой клеточкой своей плоти я ощутил безмерную потерю. Мне хотелось получить поддержку, хотелось потеряться среди людей и никогда не возвращаться в эти белые стены. Даже не вспоминать о них. Я был один. Мы с Люциусом переживали это по-отдельности. Те объятия были скорее случайностью, нежели запланированным жестом, который должен был привести к примирению. Помню, как в первую ночь, пытаясь спрятаться от всего мира, я залез под кровать Нарциссы и заткнул уши наушниками. Слушал песни ее любимчика – Элтона Джона. Бесконечная темнота ночи скрывала неуютную пустоту комнаты. Было холодно, кто-то оставил все четыре огромных окна открытыми. Каждый сантиметр в этом проклятом доме душил меня. Нервная система не справлялась – меня то бросало в истерики, то с корнями вырывало из реальности, погружая в прострацию и апатию, так, что я даже не заметил, как простоял на одном месте несколько часов неподвижно, тонущий в собственных мыслях. Я уперся руками в холодный, стальной каркас кровати и задержал дыхание, стараясь не поддаваться вновь нахлынувшим эмоциям. Но у песни «Can you feel the love tonight» были другие планы. Глаза раздражали мерзкие соленые капли, а легкие перестали вбирать воздух. И никуда я не мог деться. И ничего я не мог поделать. Внезапно сквозь меня прошелся сильный порыв ветра, пробежавшийся по полу – сквозняк, кто-то стоят у дверей, не переступая порог комнаты. Край длинного покрывала закрывал собой зазор меж кроватью и полом, благодаря этому мне удалось остаться незамеченным. Тайный гость ушел также быстро, как и пришел. Мы не были близки, никто из нас не открывал душу перед другим, мы любили друг друга издалека. К несчастью, наши сердца оттаяли только в тех обрекающих, белых стенах. Словно делая друг-другу одолжение, мы погрузились в давно забытое и чуждое состояние тепла и любви. После ухода Нарциссы это тепло не погасло, а разгорелось беспощадным огнем сожаления. Это не рана, раны всегда заживают. Это клеймо, нарочно оставленное жизнью в память о сухом, не греющем свете солнца, которое где-то над облаками лишило нашу семью всякого намека на цветущие плоды в божественном саду. Нас скинули вниз — мы разбрелись по разным углам, отзываясь на родной голос только в самый последний момент земного бытия. Не хочу продолжать эту тему. Всем мы испытываем боль потери. Потеря – это факт, а не поле для философских рассуждений. Через несколько дней Люциус уехал в командировку. Перед его отъездом у нас случился короткий диалог. — Не пытайся искать утешение в других, — сказал он мне. — Что? — Я прекрасно знаю, что ты будешь делать в мое отсутствие. — И что же? — Оставь этот спектакль. Где все те люди, ради которых ты шел на все? Для них ничего не изменилось, они наверняка на очередной вечеринке, и завтра, если ты сообщишь им — у меня умерла мать, они скажут тебе «мне жаль» и потащат на очередную пьянку. Не потому, что захотят тебя успокоить, отвлечь, нет. А потому, что они уверены, что ты оплатишь им этот вечер. Когда ты богат — ты одинок. Деньги подарят комфорт, сказочную жизнь и множество привилегий, о которых другие могут только мечтать… Запомни — счастье не принимает бумажную валюту. Ни доллары, ни фунты, ни даже золото и бриллианты. В конечном итоге все мы остаемся одни. Не вешайся на других. Разберись в себе. — Я даже не знаю, кто я, — это было признание маленького потерянного мальчика, который боялся остаться никем больше всего на свете. — Ты наш сын. Примерно спустя неделю я оклемался и решил позвать Виктуар. Думал, мы в отношениях и надеялся на ее чуткость и понимание. На мое удивление, она пришла не одна, с ней был Поттер. Этот глист сразу начал действовать мне на нервы в отместку за недавнее увольнение. Мы выпили. Атмосфера накалялась, а Поттер совсем потерял страх и начал отпускать едкие пошлые шутки в сторону Люциуса. Да, я не любил своего родителя, но он оставался моей семьей, и, оскорбляя его, Поттер оскорблял меня. Девушка сидела подле его ног и заливалась смехом от любой шутки. Когда Поттер в очередной раз открыл свой рот, я не выдержал и подорвался с места, желая набить ему морду. Не понимаю, как его обкуренное тело среагировало так быстро, но он успел увернуться, и я, промазав, чуть не снес собой тележку с алкоголем. Виктуар пищала что-то в сторонке, пока мы играли в импровизированные догонялки. В конце концов я все же повалил его на пол и заломил руки, блокируя любые движения. — Извиняйся! Извиняйся, ты, сукин сын! — кричал я ему, а он лишь прожигал меня взглядом полным ненависти, будто готовил мне склеп в аду. Желая услышать извинения, я сжал его руки сильнее, прекрасно понимая, как болезненно сводятся его мышцы. Ему было больно. Правда больно — я старался. Он не кричал, не рыпался, лежал смирно. Поттер шипел от боли, но даже не думал извиняться передо мной. Он был как собака, дворняга, в которую кидают камнями, отовсюду гоня прочь, но ни на миг не забывающая о своей звериной сущности. Виктуар пыталась ослабить мою хватку, но я лишь огрызнулся ей, прекрасно понимая – пора бы прекращать этот цирк. Отпустить его не дождавшись извинений было равносильно поражению. Почему-то гордость отвернулась от меня именно тогда, и я вспомнил день собеседования. Точнее, какую цель я преследовал, устраивая это собеседование – найти своего человека – друга. Ебаный в рот! Нанял бы Нотта и моя жизнь была бы спокойной, как у монашки в монастыре. Но нет, я надел картонную корону и повыпендривался благородством. Хотя…Поттер показал мне свободу. Грязную, неординарную и богохульную – но такую желанную свободу. И я решил – да пошел ты нахуй – и отпустил хват, вставая с пола. Я протянул ему руку, желая помочь подняться, но этот пес лишь цыкнул, игнорируя дружественный жест и встал сам. Мы разбрелись по разным углам комнаты, как обиженные дети. Несложно догадаться, чью сторону выбрала «чистолюбивая» сестра Виктуар. Не мою. Дорогая моему неопытному сердцу подстилка вновь лежала у ног дона-гандона. Я молча сидел в углу, погруженный в собственные мысли. Их голоса, вечно недовольные лица и жалкие одурманенные умы сливались в одну черную смердяющую картину разложения человеческой личности. Мой избитый разум больше не видел в этих людях ничего святого. Я плотно ощущал это, но еще не принял. Тем же вечером случилось самое страшное для подростка – родительские слова начали обретать силу. А ведь я так и не рассказал им о своей потере. И слава богу. Уверен, в качестве поддержки, эта парочка предложила бы мне помощь в выборе венка. Ей больше нравился розовый или сиреневый? Мы просидели так еще какое-то время. Поттер отключился, а Виктуар стало скучно, и тогда ее светлую крашенную голову посетила очередная гениальная идея – взять одну из машин Люциуса. Фактически, это был угон. Угадайте, что я сделал? Конечно же, блять, согласился. Надеялся, что меня снова накроет этот паленый экстаз свободы. Ну а еще, фемида обреченно вздохнув «ой блять» в очередной завязала мои глаза и дала волю юношеской ревности. Виктуар садилась на уши так же профессионально, как на член, поэтому парочка ее сладких слов вновь убедили меня, какой же я «крутой мужчина». Этот трюк работал абсолютно всегда. Что еще нужно пацану с шалящими гормонами и комплексом одиночки? Признание миловидной самочки. Если отношения с Виктуар перенести на библейские мотивы, то в мире Адама и Евы я был Лилит. Мои предложения взять Chevrolet Camaro были отвергнуты, мадам выбрала красный Porsсhe Carrera. Не понимаю, как можно было предпочесть Бамблби какую-то божью коровку? Что ж, десептиконы чуют друг-друга. Отягощенный собственными мыслями, долго смотрел на девушку и с каждой минутой меня воротило все больше. На этот раз женские чары спали слишком быстро, и я размышлял о том, что в любой момент смогу высадить эту красотку где нибудь в городе и спокойно вернуться домой — в свою тихую одинокую комнату. Я всегда думал о правильном но поступал неправильно. Ошибка на ошибке. Мне стоило выгнать их сразу. Даже не звать. Но меня штормило от эмоций, поэтому подумал — похуй. На самом деле, скорее всего, до последнего хотел верить – им не все равно на меня. Хоть кому-то я нужен. Хоть где-то я не один. Да, у меня хорошо получалось себя обманывать. Наверное, оттого я и не понимал свои чувства. На все смотрел со стороны, словно случайный гость в своей собственной жизни. Мы ехали глубокой ночью по пустым неосвещаемым дорогам. Молчали. Звук колес по ровному асфальту разбавляли щелчки клавиатуры женского телефона. Было душно. И я не о нехватке воздуха. Садясь в машину, решил проверить - какую реакцию я увижу, если буду игнорировать ее всю дорогу? Если сам не возьму ее за руку? Не потянусь к ней? Это был своеобразный последний шанс. Прежде всего для меня. Говоря на чистоту, хотелось отвязаться от всего этого. Оставить в прошлом. Отмыться. Не признавал этого, упирался рогами, доказывая самому себе обратное – мне хорошо, мне весело, мне интересно. Но ночью суровый вердикт собственных мыслей загонял меня в угол — такая жизнь не для меня. И люди эти — не мои. Просыпаясь, каждое утро, я делал выбор — снова остаться в одиночестве и не видеть свет, либо уверовать, что все не так плохо и можно продолжать быть шутом в этом цирке. На самом деле мир был открыт передо мной, но я, постоянно загоняя себя в рамки, сузил необъемлемую реальность до тонкой линии с двумя скудными вариантами развития событий. Вот что я вам скажу – минутные страдания от одиночества переносятся легче, чем длительное восстановление после общения с морально нездоровыми людьми. Очевидно, Виктуар ни разу не оторвала взгляд от своего мобильника. Ей было плевать. Знаете, это приятное чувство скорого разочарования? Такое, что ты даже не удивляешься происходящему и ждешь события как логичного завершения? Сожаление колит душу только первые несколько минут а дальше все идет по накатанной. Я вжал педаль в пол, набирая опасную скорость. Магистраль плохо освещалась, я даже не думал про разметку, вновь выпал из реальности. Меня посетила одна щекочущая мысль — Будет ли моя жизнь иметь больше смысла, чем смерть, если я продолжу этот путь? Боль отрезвляет. Смерть Нарциссы поспособствовала освобождению моего «я». Я потерянно глянул на Виктуар, и… Как отрезало. Меня боле не влекло, не тянуло. Организм, вся сущность, каждая частица – отвергали эту вселенную как нечто инородное. Я застрял между катастрофой и неизбежностью. Провис своей мягкой сердцевиной в каком-то сюрреалистичном пространстве, позволяя мять и колоть неокрепший внутренний мир. Короткий, резкий звук, похожий на щелчок пальцев, выдернул меня из собственных затянувшихся размышлений. Вернулся. За одну секунду вернулся новым человеком. Как-будто этот щелчок разорвал все выдуманные грани, стер замызганные наваждения и вернул чистейший разум. Нет. Так дальше жить нельзя. Нельзя существовать без цели, без принципов. Не так я был воспитан и не такой я должен пройти путь. Вся эта потерянная история длинной в месяц была хорошей встряской, переворачивающим контрастом, уроком – называйте как угодно. Это был этап, через который я должен был пройти, для того, чтобы различать элементарные вещи – хорошее и плохое. Собственная ошибка открыла мне внешний мир и показала социум в различных его вариациях. В моем мире до этого были только факты — обстоятельства, никак не зависящие от меня. Потом же принимать решения и деформировать собственную мораль мне пришлось самому. В зеркале заднего вида отразились фары догоняющей машины. Сам того не заметив, я вновь привез нас в город. Меня стало укачивать, а глаза предательски не могли сконцентрироваться на дороге, то и дело отвлекаясь на яркие огни светофоров. От нервов сводило желудок – словно он переваривал стекло. А потом я просто не выдержал еще одних эмоциональных горок и принялся вымещать всю накопившуюся агрессию на Виктуар. Я выбросил ее мобильник в окно, кричал, какая она шлюха, припомнил каждое отвратное слово в свой адрес. Мои робкие попытки открыться встречались унижениями а отсутствие подарков сопровождалось истериками. Проклинал ее, Поттера и всех остальных, прекрасно понимая, что связаться с ними – был мой личный выбор. Пытаясь заткнуть меня, она начала распускать руки и бить мои плечи и грудь. Я отпустил руль и неаккуратно схватил ее за лицо, больно сдавливая щеки. Она шипела: — Ты псих! Конченый псих! — Завали свое ебало! Еще раз ты тронешь меня — я зажму несколько точек на шее и боюсь ты уже не проснешься! — Разумеется, я бы не стал этого делать, хотя прекрасно знал куда надо надавить. — Я все расскажу Гарри! Он не простит тебя! Не простит! — О, и где же твой Поттер!? Где твой дорогой господин, шлюха? Дай угадаю, валяется без сознания у меня дома? — И тут она прекратила вырываться, самодовольно усмехнувшись. — Мой господин, — ее дерзкий голосок передразнивал меня, - грабит тебя, тупица! — Ее ловкие руки быстро потянулись к краю юбки, доставая из под кромки ткани пистолет — небольшой револьвер на три патрона. — Нас сдерживал твой похотливый папашка, — я пытался перехватить ее руку. — И его постоянная охрана возле тебя. Передавай маме привет, — честно, я уже попрощался с жизнью. Дуло пистолета было прижато к моей плоти. Машина летела на приличной скорости, я потерялся, совершенно забыв про управление. От нервов у меня дернулась нога. Блять. Это спасло мне жизнь — я случайно попал по педали тормоза, машина вылетела на оживленный перекресток. Все было как в замедленной съемке — в нас влетела тайота. Чертова тайота с засыпающим, невнимательным водителем спасла мне жизнь. Удар пришелся точно в дверь этой суки — сработала подушка безопасности, и дополнительный удар отправил ее в нокаут. Револьвер отлетел в сторону затерявшись в осколках. Я не дышал. Совсем не дышал. Потерянно искал глазами револьвер — мозг все еще переваривал нападение. Наклонившись вниз, я голыми руками принялся копаться в осколках. В ушах звенело и не было никакой ориентации. Перед газами появлялись белые пятна, а конечности подрагивали. Чьи-то руки плотно держали меня за плечи, а затем начали тянуть на себя. Спазм свел правую часть шеи и ниже. Я кричал но совершенно себя не слышал. Пытался скинуть с себя чужие руки, и неожиданно, обнаружил кровь на собственных. — Сынок! Сейчас приедет скорая, тебе надо выбираться, — это было первое, что я услышал. Тогда я судорожно принялся искать Люциуса, но перед моими глазами стоял пожилой, незнакомый мне мужчина. Справа, где-то под ребрами, что-то неприятно зудело а руки продолжали кровоточить. Я принялся щупать свое лицо пальцами, оставляя грязные следы на местах касания. Одна женщина дала мне бутылку с водой. Недолго думая, я обился ею и попытался встать – ощущение в пространстве постепенно возвращалось. Осознав весь масштаб случившегося, я поднялся на ноги – не чувствовал боли совсем. Шоковое состояние организма. Мне очень захотелось домой. Прийти, попить чая с вишневым тюссоном. Лечь спать. Из головы вылетел весь диалог с Виктуар, а на душе было совершенно спокойно. Словно не я попал в аварию, и не моя бывшая девушка лежит без сознания на асфальте. В тот момент, я обратил внимание — одна женщина пыталась положить ее голову на свои колени. Скорее всего, она делала это из благих побуждений, но… В момент удара ее голова была повернута ко мне — шейный отдел, позвонки наверняка уже были травмированы. Машину закрутило, она рефлексивно нагнулась вперед и получила второй удар – подушка безопасности сильно впечатала женский череп в сиденье, все так же, в боковом положении. Я стоят и думал о том, как бы ее спинной мозг и первые позвонки, скрепляющие череп и позвоночник не были смещены. Но что-то мне подсказывало, у тела Викутар после самовольных манипуляций той женщины не очень-то много шансов остаться работоспособным. Как-только я услышал противный звук сирены – тут же поспешил скрыться. Телефон остался дома, а деньги в машине. Беззаботный, я двинулся в сторону ближайшей мелькающей вывески. Это была кофейня. Я удивился, на лице была тьма – глубокая ночь. Название не отложилось в голове, оставлю их без рекламы. Полностью не придя в себя, я забыл зачем пришел. Просто сидел и смотрел в окно, пока ко мне не подошла девушка – одна из работниц. На ней была уродливая, смешная сетчатая шапочка, сдерживающая что-то отдаленно напоминающее волосы, скорее это был один большой колтун. Я рассмеялся ей в лицо, забыв как выгляжу сам. Все лицо и руки были в крови, одежда порвана и даже непонятно в чем. — Хотите заказать кофе, или, не знаю…Вызвать вам скорую? — Чай, пожалуйста. — Сенча, Улун, Пуэр, Эрл Грей, Матча, Кимун, Ассам? — Если сложить буквы в случайном порядке получиться название чая? — Не уверена. У каждого чая своя долгая и интересная история. Например, традиционный Эрл Грей... Пока одна девушка забалтывала меня, другая спешно разговаривала по телефону. Как я понял — говорила обо мне. По крайней мере, в зале больше не было «раненых ненормальных». И правда, спустя несколько минут в кофейню забежали двое полицейских, они были вооружены и второй раз за день на меня был направлен пистолет. — О, здравствуйте. Я тот самый раненый псих. Убил несколько людей, они отстреливались, и вот незадача, пару раз ранили меня, — видно я тоже нехило приложился головой. Но было весело – тело по прежнему не болело, а кеш мыслей был пуст. — Не подкинете домой? Хочу похвастаться отцу. — И кто же ваш отец? – С раздражением спросил один из полицейских. — Драко М…Погодите, это я. Люциус Малфой, — они опустили оружие и переглянулись в немом шоке. Моя семья была очень авторитетной, поэтому я знал – ничего они мне не сделают. — Я пойду в машину. У вас есть диск Линкин Парк? Альбом Hybrid Theory, восьмая песня. — Мы отвезем вас домой…Мистер Малфой! – Офицер пытался придержать меня под руку, когда я вставал из-за стола. Меня вырубило по дороге. За эти несчастные пол часа организм успел перезапуститься — я снова чувствовал всю боль и вел себя адекватно. Настолько, насколько это было возможно. Около дома стоял целый кортеж полицейских машин, а на входе меня ждал Уорен. Он то и сообщил мне главную новость — Поттер пытался ограбить меня. Виктуар была отвлекающим маневром. Я зашел домой под почетный вой сирены. Весь в крови. Прямо как в фильмах. Ох блять. Этого дона-гандона держали двое полицейских, пока остальные «гости» осматривали бесконечные квадраты нашего поместья. У Поттера была миллион и одна возможность нажиться на мне на всю жизнь вперед, а он выбрал такой скучный вариант, который, к тому же, провалился. Он кричал: —Отпустите! Я этого не делал! Вы, блядские копы! Отпустите! Меня пробирало на справедливость, и я уже было открыл рот, чтобы зачитать лекцию о «честной жизни» но быстро передумал. В памяти всплыли слова Люциуса — такие как он не меняются — и я подумал — зачем оно надо. Я хотел стать судмедэкспертом а не священнослужителем. Все мои действия в ту ночь были крайне беспечны - знал, Люциус решит каждую проблему. Я по прежнему хотел чая. Тюссон. И спать. Пока я ел свою булочку, меня подлатал друг отца — Северус. Он умело зашил несколько ран на моем теле, а потом вколол парочку анестетиков. Совершенно спокойным голосом сообщил мне о переломе ребра, и позвонил Люциусу, докладывая о состоянии его отбитого дитя. Северус — умнейший человек своего времени. По совместительству мой учитель и крестный. Я всегда начинаю невольно улыбаться, глядя на него — очень уж его лицо выглядит заебанным. Даже не так. Высокомерно заебанным. Из эмоционального диапазона — одна поднимающаяся бровь, которая служит выражением и злости, и радости, и негодования. Он постоянно ходит в черном. Как-то раз я спросил его — Почему вы каждый день одевайтесь на поминки? В отместку, он отправил меня на практику в урологическое отделение. Отец не рассказывал ему о внезапно появившемся Поттере, поэтому, увидев сына Лили, он поднял бровь и я до сих пор не понял, что эта была за эмоция. Гарри заключили под стражу. Я хотел навестить его перед судебным заседанием, но мне было отказано. «Опасный преступник». Папка с его личным делом была очень толстой. На страницах, очевидно, был прописан не один грабеж. Что интересно — ее уничтожили. Я пытался узнать больше, но все было подчищено так, словно Поттера не существовало вовсе. По возвращению домой, Люциус был совершенно спокоен. Не читал нотации, не ругал, не угрожал. Просто сидел в своем кабинете. Единственное наказание, коснувшееся меня — домашний арест на целый месяц. Я подсел на успокоительные, переваривая все происшествия последних дней. Через три дня Гарри повторил судьбу своего крестного. Поттера нашли убитым в той же одиночной камере, того же полицейского участка. На его затылке единственная улика — небрежно вырезанная аббревиатура VM. Мне кажется, он что-то знал. Возможно, просто предчувствовал такой поворот событий. Возможно, он был действительно невиновен. Черт. А я ведь даже не пытался спасти этого придурка, который при всей своей омерзительности все таки был моими первым приятелем. Со скандалом, меня отпустили на похороны. Его провожали в последний путь всего пять человек. Среди них была маленькая, высохшая рыжая девушка – Джинни. Я смотрел на нее и никак не мог что-то вспомнить. Не хватало какой-то детали. Поттер говорил, что его девушка беременна. Каждый раз, прося деньги прикрывался ее уже внушительным сроком. Джинни была слишком худой, без единого намека на живот. Я испугался — вдруг весть о смерти спровоцировала выкидыш? Она стояла в стороне ото всех, не решаясь подойти к гробу. В какой-то момент она упала на колени, в мокрую, после дождя, землю, сжала себя в объятиях и начала кричать — Господи Иисусе Христе, Боже наш, долго терпевший наши прегрешения и сохранивший нас до нынешнего часа умоляю, услышь меня. Прости за все неблагодеянные поступки. Прости за слезы родных. Прости за неспасенную душу. Господь, услышь меня. Об одном молю тебя, Боже Наш. Пожалуйста…Верни меня домой. Мое сердце разрывалось на мелкие кусочки от ее криков. Столько в них было боли и сожаления. Я бросился утешать девушку, будто был ей давним другом, а она начала проклинать меня. Силы быстро покинули Джинни, поэтому, ей не оставалось ничего, кроме как принять мою помощь. Все разошлись. Мы сидели с ней под деревом — уродливым дубом, прямо на мокрой земле. Сильный ветер хлестал нас со всех сторон, я укрыл полуживое тело девушки пиджаком, приобнимая ее за плечи. Я заметил – ее костлявые, будто шарнирные пальцы всегда тянулись к животу, а потом резко отстранялись и сжимались в кулачки. Это был не выкидыш. Это был аборт. В начале…Поттер просил выдать аванс. Те пять тысяч долларов ушли на аборт Джинни. Она описывала подпольную клинику с заржавевшими койками. Одна медсестра предлагала ей сбежать, сохранить плод. Она отказалась, прекрасно понимая – бежать ей некуда. Нет документов. Нет денег. Нет работы. Да и Поттер…По ее рассказам я понял — она искренне его любила. А он любил свободу. Больная любовь, похожая на заключение – диагноз. Я ощущал кровь того не рожденного ребенка на своих руках. Удушающая вина свалилась на мои, и без того, раздавленные плечи. Фактически — я был непричастен. Но косвенно — мои деньги оплатили умертвление. Все мы были не здоровы. Морально здоровых людей — единицы. Мои силы были на пределе, я держался на плаву благодаря апатичному состоянию. Лучше не чувствовать ничего, чем все и сразу. В первый раз в жизни я повел себя как мужчина — спас Джинни. Стал ей опорой — верным другом. Она оказалась славной девушкой со сломленной психикой. Путь восстановления начался с лечения анорексии. Узнав все диагнозы я отправил ее в Германию, в одну из лучших клиник, занимающеюся проблемами психического и психологического плана. Джинни вернулась другим человеком — адекватно реагировала на происходящие вещи, начала отпускать прошлое и радоваться мелочам настоящего. Я хотел стать частью ее прошлого — исчезнуть, как напоминание о сложной, сломленной жизни. Общаясь со мной она часто возвращалась к воспоминаниям о Поттере, говорила о нереализованных планах, о семье, которую, кстати, я так и не смог отыскать. Ее психолог одобрил мою идею – ей пора было открыть новую, чистую страницу. Двигаться дальше. В пятницу я пригласил Джинни в кофейню…Черт, никак не могу вспомнить название. Нас встретила та же неказистая работница с гнездом на голове. В этот раз она была без своей уродливой шапочки и пышная спутанная грива торчала во все стороны. Джинни отругала меня за такие насмешливые комментарии. После походов к психологу она верила в мир во всем мире. С ней даже было не пошутить — Мать Тереза видела злое начало в моих словах. Я знал – сейчас нам придется попрощаться. Мой прощальный подарок должен был стать последним штрихом ее стабилизирующейся жизни. Я купил ей квартирку в хорошем районе, восстановил все документы, записал на вечерние занятия в университете и открыл счет в банке, куда ежемесячно будут начисляться пять тысяч долларов до конца ее жизни. Объяснив всю ситуацию, я пожелал ей прожить достойную и счастливую жизнь. Она не хотела отпускать меня, слезно просила остаться. Мы разговаривали несколько часов. В конце-концов Джини собралась с силами и так же пожелала мне счастья. Я не бросал ее. Просто прощался. Мы обнялись в последний раз и я вышел из кофейни. Путь ее восстановления занял больше года. Но я ни о чем не жалею. В тот же день я собрал вещи, и улетел в Монако. Мне нужно было обнуление. Переосмысление. Душа, да и весь внутренний мир были истощенны. Умирать не хотелось, но и жить не тянуло. Я основательно разрушил себя, чтобы построить заново. Одиночество — моя верная подруга, впервые дарила такой покой. Я сидел около воды – красивого, бесконечно моря, играл на гитаре и тихонько, невпопад напевал слова песни Green Day – Boulevard of Broken dreams. I walk this empty street Я иду по этой безлюдной дороге On the Boulevard of broken dreams По бульвару разбившихся надежд. Раньше я слишком часто думал о смерти. Оказалось нужно думать о жизни. Смерть проста и понятна в своих проявлениях - органы прекращают свою работу и начинается процесс разложения. Факт смерти одинаков. Отличие состоит в естественных и неестественных причинах. Жизнь же...Очень короткое странное слово в которое все вкладывают свой смысл. За свою жизнь я совершил достаточно ошибок. Каждая оставила свой отпечаток - ровный ювелирный след, благодаря которому пришлось меняться. Я благодарен каждому душевному шраму, каждому осколку. Я - Драко Люциус Малфой. Пора рассказать вам о самой важной части моей жизни.