Yong-Bok The Unveracious

      Сейчас богатеют все! Поголовно! Играть на бирже стало как никогда выгодно, да и ко всему прочему популярно. Взял купил акцию завода по производству мебели — тебе в кошелёк теперь отходят проценты. Купил ещё одну — тоже получаешь лёгкие деньги. Перепродал по цене, которую уже успели поднять на рынке — и тут уходишь в плюс. Если очень надо, можно даже прибегнуть к особым извращениям и брать акции в долг, надеясь на то, что сможешь перепродать ценную бумагу, а потом перекупить её же по более низкой цене. Способов тьма, по этому играют все: политики, актёры, врачи, учителя, рабочие, кухарки… Словом, все!       Кристофер тоже играет. Лет с восемнадцати он занимается этим, по этому имеет достаточно хороший заработок и богатый опыт. Его юность с такими деньгами была лёгкой и удивительно свободной: он почти не зависел от родителей, учился распоряжаться собственными средствами, ходил в казино, посещал концерты, кинозалы, музеи и в целом тратил деньги на то, что душа пожелает. Однако, как намекал ему отец, это всё-таки пассивный доход, поэтому трезвые и не одурманенные родители настояли на получении высшего образования, и Крис спустя четыре года послушно выучился на экономиста, что было как нельзя кстати. После получения работы он продолжал торговать ценными бумагами на бирже, а полученными с этого средствами он распоряжался исключительно в развлекательных целях, но делал это не так часто — привитая отцом осторожность в распоряжении финансами плотно засела в мозгу и не давала распуститься окончательно.       Собственно, Кристофер, как и многие его сверстники, любил посещать с друзьями игорные дома, ходил в клубы и бары, где без остановки играл джаз; начиная с недавних пор умудрялся попадать в кинотеатры, однако самым любимым и приятным занятием было приглашать малознакомых юношей к себе в квартиру и разводить их на секс. Безусловно, он знает, что увлечение это грязное, но что поделать? Кристофер правда не может, как нормальный, найти на улице какую-нибудь проститутку и заплатить ей за совместное времяпровождение. Ему нужен именно парень, а причины такого желания, вероятно, берут своё начало с самого детства. Бан признаёт, что эти поползновения в сторону мужчин начались у него ещё в школе: чего только стоят воспоминания об уроках биологии в восьмом классе, когда на страницах учебника появились иллюстрации «эротического» характера, а юный мозг даже тогда, под гогот одноклассников, не смог воспринять женское тело именно с таких — грязной и пошлой точек зрения.       Крис примерно в этом возрасте завёл школьный роман с влюбленной в него одноклассницей (не по своей воле, но ведомый желанием быть, как все), но та слишком быстро поняла, что парень в ней не заинтересован, даже, если тот утверждает обратное и продолжает неохотно приглашать её на свидания. Конечно девушка была права, и Крис совсем не хотел её обманывать, однако его гораздо больше интересовал светловолосый парень с финской фамилией из параллели, в сторону которого сердце позволяло смотреть и любоваться. Крис даже пробовал флиртовать с ним! Однако взаимности он не получил, а на неудачном романе всё и закончилось, толком не успев начаться. Бардели Крис не посещал, шлюх в дом не приглашал.

***

      В студенческие годы случилось пополнение банки с надписью «опыт» в виде целых двух месяцев отношений с одногруппником, в течении которых мужчина понял, что ему нравится доминировать. Ему доставляет просто колоссальное удовольствие наблюдать, как какой-нибудь представитель сильного, по задумке природы — вольного и своенравного пола, метается по его кровати в лихорадочном предвкушении оргазма; горячее тело, блестящие глаза, красные приоткрытые губы, невероятные изгибы тела и иногда влажные щеки являют собой просто волшебную по личным меркам мужчины картину, которую он не променяет ни на какую женщину!       Однако, после неприятного расставания будто снизошло понимание ситуации (в виде пьяной рефлексии в баре), чему Крис одновременно радовался и нет: теперь он окончательно понимает, что ему нужно от партнёра, что его привлекает в сексе, однако это лишь рождает новый вопрос: откуда ему этого Партнёра взять? Не каждый состоявшийся мужчина гей, и не каждая и без того нелюбимая женщина любит анальный секс. В его кругу общения вряд-ли будут одобрять такие любовные порывы, поэтому он даже не пробовал просить у кого-либо советов.       Он очень долго противился идее искать любовников во всё тех же клубах, думая, что это уже чересчур, однако, когда спустя год у него получилось накопить на квартиру в максимальной удаленности от четы Бан, Крис наконец-то отпустил все свои страхи и опустил стандарты.       Было не так сложно привлечь чужое внимание и вычленить из толпы пару прикованных к себе глаз. Чаще всего это были такие же юноши, как и сам Кристофер, они сами смело подходили с пивом в руках, на особенной, запретной частоте понимая что к чему, однако сам Бан больше тяготел к ребятам по-младше, которые ещё неопытные, поэтому и не знают, чего хотят. Одним из таких был некий Сэм, которому на тот момент было около семнадцати. Крис помнит, как старался быть максимально аккуратным и внимательным, и как любовался этой неуверенностью и смущением в глазах юноши: всё-таки, он был влюблён именно в образ, который невольно создавал каждый из его прошлых любовников, нежели в самого человека; сам же он всегда был не прочь продемонстрировать свою доминантность.       Под такой типаж очень сильно подходил один милый темноволосый парень азиатской наружности, — весьма привлекательной, к слову, — который с конца весны, каждое утро кидал под дверь свежую газету The Wall Street Journal, а несколько раз в месяц скромно отдавал старшему в руки журнал с различными рефератами на тему экономики, реже — искусства, после чего сразу же угонял на велосипеде к следующему дому.       Бан видел его очень часто, смотрел из кухни, как тот подъезжает вдоль по улице к фасаду, заворачивает к крыльцу и поднимается по шестиступенчатой лестнице, исчезая из поля зрения. Три-четыре раза в месяц юноша заходит в здание, чтобы отдать те журналы прямо в руки Бану или его соседям. И вот именно такие моменты Кристофер ценит больше всего: парень стоит прямо перед ним, в очень опасной близости, и даже не подозревает, что в чьей-то фантазии его уже давно утащили в глубь квартиры и сейчас грубо и одичало втрахивают в матрас. Нет, нет, что вы? Он просто стоит и ждёт, когда ему отдадут подписанную бумагу, и он сможет убежать куда по дальше от беды.       К сожалению, мальчик почти никогда не задерживался у дверей квартиры Кристофера надолго, но тех коротких появлений хватило мозгу мужчины, чтобы запомнить все мягкие черты круглого личика с веснушками и насмотреться на голые коленки, которые попадались ему на глаза, когда он в черном халате расписывался в нужных графах (на которые осторожно указывал парень), и под которыми начинались края серых гольф.       Мужчина помнит, как пытался сначала узнать у неприступного мальчика имя, а потом пригласить к себе, но тот всегда отвечал отказом, а Крис особо и не настаивал. Он был уверен, что парень даже не подозревает, почему с ним пытаются заговорить, хотя бы потому что он почти не смущается при виде старшего: он всегда погружён в собственные мысли, а значит его совсем не колышет, кто и зачем к нему пристает.       Но один раз у мужчины всё же получилось его пригласить.

***

      Это было начало Июня, и по радио, которое стояло на столике у коллеги, пророчели сильные дожди на этот вечер. Кристофер стоял перед банком, выискивая из под зонтика такси и расписывая в голове, чем будет заниматься вечером пятницы. Когда у бордюра остановился жёлтый автомобиль, мужчина потянул за мокрую ручку и приземлился на заднее сиденье. — До Бруклина, Атлантик авеню.       Крис изначально искал во всяких объявлениях в газетах жильё в тихом, спокойном районе и, желательно, в доме, где нет собак, маленьких вездесущих детей и их пышногрудых мамаш; зато, дом должен быть с глухими, богатыми старушками, которые на трясущихся ногах приходили бы к нему и просили помочь разобраться с телефоном или починить духовку с рефрежератером. Главный критерий, а именно глухота соседей, был блестяще претворён в жизнь: на первом этаже жили две жутко старые вдовы и одна женатая пожилая пара из Германии. На втором Крис знал только какого-то бабника Экли, который получил эту квартиру по наследству и, наверное, даже не жил здесь, пропадая у друзей или вообще в другом городе, и ещё одну вдову-ирландку с двумя дочерьми-ирландками, которые были людьми элитарными, поэтому вмешиваться в дела соседей им воспитание, должно быть, не позволяет. Когда Кристофер только заселялся сюда, германский дедок рассказал, что вдова-ирландка бежала от Великой войны* в 1917 году из Великобритании. Но самое интересное здесь то, что вдова оглохла во время одной из бомбардировок, так что Кристоферу оставалось лишь вновь склеить жалкое чувство сострадания к бедной леди и удалиться в свои новые апартаменты.       Когда мужчина зашёл в парадную, то увидел в углу знакомого ему юношу. К его лбу прилипли мокрые темные волосы, вся одежда промокла и, наверняка, очень неприятно прилегала к телу; над щекой и бровью у парня были видны ссадины, как и на коленях, а рядом стоял велосипед со сдувшимся колесом и слетевшей цепью. Он замечает старшего, но ничего не говорит, переводя взгляд на ковёр в коридоре и вытирая рукавом рубашки грязь на колене. — Ого. Где это ты так? — спокойно, но с ноткой родительского волнения спрашивает Бан, пока роится в карманах в поисках ключа. — Нигде, сэр.       Голос у него слегка осипший. Кристофер уверен, что ничего серьёзного не случилось: парень просто подскользнулся, пока заворачивал на велосипеде где-то рядом с его домом и болезненно проехался по мокрому асфальту. — Не хочешь зайти ко мне?       В ответ лишь скромно мотают головой. — Я могу тебе раны обработать. — Спасибо, не надо.       Парень твёрдо стоит на своём, однако Крис просто не может не воспользоваться таким плачевным положением его маленькой упрямой пассии, так что в его голове буквально за секунду, словно Большой Взрыв, рождается план действий, и он ровным тоном продолжает: — Если ты намерен ждать, пока закончится дождь, то я вынужден тебя разочаровать: ливень будет идти до девяти, — старший, слыша раздражённый выдох, отпирает дверь и отходит чуть в сторону, — Давай, Феликс. — Ладно, — парень всё-таки сдался и поднялся с мокрого места, проходя мимо мужчины прямо в квартиру.       Какого же было его удивление, (которое он, опуская голову, пытался скрыть) когда недешёвая люстра вдруг осветила просторную прихожую, затрагивая часть паркета весьма приличной гостиной. Ли вмиг напрягся ещё сильнее, чем до этого, и будто сжался весь. Он опирался о стену, снимая ботинки, когда Крис сказал, что разуваться не обязательно, однако парень всё равно поставил грязную обувь на коврик и только тогда прошёл дальше.       Комната была просторнее его собственной гостиной, с бежевыми стенами, которые были завешаны картинами, с большим ковром с цветочным орнаментом на полу, а под потолком висела на декоративных цепях ещё одна люстра. В углу комнаты был черный камин, и рядом с ним стеллаж с цветными корешками романов или ещё каких-нибудь литературных трудов.       Мужчина усадил Феликса на диван и вскоре вернулся с полотенцем, накидывая его на плечи младшего, а рядом положил флакон с чем-то обеззараживающим, кусочки ваты и ещё даже не начатый рулон лейкопластыря.       Следующие минуты три в квартире господствовала тишина, с которой гармонировал дождь, стучащий в большие окна. Кристоферу всё это время, что он обрабатывал ранки и ссадины парня, казалось, будто ему просто благосклонно разрешают прикасаться к мягкому, но в то же время строптивому мальчику, который в свою очередь задумчиво рассматривал интерьер комнаты и изредка дёргался. В один момент даже стало страшно, что если старший перегнёт или по-неосторожности будет действовать слишком настойчиво, то подросток испугается, словно какой-нибудь ягнёнок, и, спотыкаясь, сбежит от него куда подальше. Нет, Крис совсем этого не хочет. Он решает, что будет действовать предельно мягко, постарается подстроится под Феликса, узнать его по-лучше. — Где ты живёшь? — парень некоторое время молчит, пока Бан отрезает кусочки пластыря и приклеивает их на повреждённую кожу на коленях. — На Милт-стрит, — тихо отвечает ему. — В еврейском районе? — Ну да, — Феликс смотрит вверх и чуть наклоняется к мужчине, когда тот клеит пластырь на скулу. — А почему не в Кей-Тауне? — Не знаю… Просто так получилось как-то.       Следующим вопросом Кристофера было предложение выпить чаю, на что младший ожидаемо ответил согласием. Пройдя на кухню, мужчина украдкой наблюдал за Феликсом, который почти не двигался, лишь изредка осматриваясь; он достаточно много внимания посвятил рассматриванию маленькой рогатой статуэтки на столе рядом с диваном, а через несколько секунд решил перейти к более детальному наблюдению за неживым объектом, положив согнутые руки на стол, а на них голову — теперь фигурка безымянного демонёнка прямо перед ним. Вместе с этим, он стоит так, что старшему прекрасно видна половина тела, которая под столом, так что Крис с лёгкой манией наблюдает, как парень смущённо потирает ступню одной ноги о голень другой. До него не сразу доходит, что Ли наверное холодно в мокрых гольфах. – Умеешь растапливать камин? — спрашивает мужчина из кухни. В ответ он слышит тихое «угу», — Если хочешь, можешь взять спички на столе, разжечь огонь и рядом повесить свои гольфы. — Хорошо, — слышно, как Феликс встаёт с дивана и направляется в угол комнаты.       Крис ещё некоторое время находится на кухне заваривая чай, прежде чем слышит негромкий вскрик. Зайдя в комнату, он увидел младшего перед всё ещё тёмным камином; мальчик тряс рукой и совсем тихо шипел. — Давай помогу, — мужчина подходит к парню. — Да, давайте.       После того, как мелкие брёвнышки удалось разжечь, Крис указал Феликсу на тонкие железные прутья и сказал, что тот может повесить на них невысохшую одежду, а сам тихо усмехнулся. — Почему Вы смеётесь? — Я не смеюсь. — Но Вы улыбаетесь, — младший, краснея, смотрит на него оленьими глазами, и Бан решает рассказать. — Ты вряд-ли знаешь. Есть одна сказка, в которой, м... фигурируют оборотень и маленькая девочка. Когда оборотень хотел её съесть, а она этого ещё не знала, он говорил, чтоб та снимала с себя какой-то элемент одежды. А когда девочка спрашивала, куда положить, он отвечал, что в костёр, мол больше ей эта одежда не понадобится, — да-да, это самая настоящая народная сказка, в которой оборотень помимо этого собирался вероятно принуждать девочку к сексу, однако об этом Крис всё-таки умолчал. — А… ну, Вы правы, не слышал никогда, — а Феликс видимо понял, что к чему, и это было видно по его слегка покрасневшим щекам.       Они наконец-то сели за стол, на который старший до этого успел поставить чай со всякими вкусностями, так что теперь Ли стал задавать вопросы. — А Вы брокер*? Или трейдер*? — Нет, я просто в банке работаю. Но у меня есть опыт в трейдинге, а так же я знаком с человеком, который этим профессионально занимается. — Ясно, — делает паузу, — А сколько Вы зарабатываете? — видно, что он нервничает, задавая этот вопрос, и Бан просто не может сдержаться и решает надавить на это смущение. — Ты же знаешь, что неприлично о таком спрашивать малознакомых людей? — Да, извините, пожалуйста, — тараторит Феликс, — Просто хотелось знать… — М, может быть, я смогу рассказать тебе больше, когда мы узнаем друг друга по-лучше.       Младший отвечает тихим «хорошо» и на пару секунд прячется за дном кружки в руках, и Крис видит, как подпрыгивает его кадык; он чуть-чуть поправляет полотенце на плечах. — А Вы можете хотя бы сказать, тяжело ли этим заниматься? — Ну, я бы не сказал, что это очень уж тяжело. Нужно уметь рисковать. Грамотно рисковать, — Крис кивком обращается к Ли, — А что? Хочешь попробовать? — Да, я думал над этим. — Мм… — старший окидывает мальчика оценивающим взглядом, — Ну, через пару лет можешь начать. — А почему не сейчас? — следующей фразой Феликс цитирует популярного радиоведущего, — Каждый американец имеет право быть богатым. — Пф, ну во-первых ты ещё не до конца американец, а во-вторых у тебя же должно быть школа, занятия. Для того, чтобы быть успешным на бирже, нужно регулярно выделять время на это. Нужно следить за ценой, за тем, какие акции продали, а какие ещё нет. Нужно много времени, потому что это достаточно серьёзная деятельность.       Крис смотрит, как младший снова поправляет полотенце, закутываясь в него и забираясь на диван с ногами. Теперь мужчина видит розоватые коленки, под которыми отпечатались полосы от резинки гольф, видит совсем незаметные волоски на голенях, которых будто бы и нет, из-за чего Феликс кажется каким-то неземным, невинным, девственным… Ну разве не красота? Наверняка он ещё сильно смущается, когда кто-то касается его бёдер. Где-то на их внутренней части кожа должно быть очень чувствительная, манящая своей мягкостью и теплотой. — А я в школу не хожу, — тихо признаётся Ли. — Почему?       Подросток пожимает плечами. — Мне не нравится… Не нравится, что меня заставляют что-то делать. — Ну, а разве не в этом цель всех учебных заведений? — Бан взял со стола какую-то конфетку и придвинул миску с остальными по ближе к Феликсу. — В этом конечно, но всё равно. Мне не нравится. Нельзя-ли этот процесс сделать как-то… Не знаю… Приятнее? — старший лишь снова ухмыльнулся. — Ну, это же обучение. Оно по определению не может быть лёгким, — отвечает тот, пожимая плечами.       На пару минут комната снова погрузилась в тишину. Было слышно, как тикают часы на стене, как Феликс периодически щелкает пальцами ног, как тяжело вздыхает, как трескаются брёвна в камине, и как стучит дождь по стёклам. Тогда это не было похоже на невероятную гармонию звуков, скорее на элементарную неловкую тишину, однако чуть позже, когда Крис будет вспоминать эту встречу, она превратится именно в гармонию. — А чем занимаются твои родители? — Да особо ни чем таким. Мама в кафе работает. Папа работал на заводе и пробовал ещё заниматься акциями, но как-то у него не очень это идёт. — А что у него не получается? — спрашивает Бан и видит, что младший неловко чешет затылок. — Ну… Просто не получается у него это и всё.       Наверное вечер удался. Даже не наверное, а точно. Вечер точно был хорош. Крис смог заполучить доверие и внимание подростка, который, шутя, признался в том, что абсолютно не любит книги, однако вопреки этому отвращению периодически зачитывается на ступеньках какими-то выпусками Art in America, которые вообще-то должны были уже как минут десять лежать у Бана на кофейном столике, но, по вышеупомянутой причине, были в маленьких ручках, под взглядом Феликса. Помимо этого Крису удалось вытащить из младшего признание, что у него никогда не было второй половинки, но уже тогда он заметил каплю безразличия к прекрасному полу в тоне Феликса, что не могло не сеять надежду в сердце старшего.       Сидящим в гостиной удалось ещё с час поговорить о ленивом президентстве бывшего главы американской нации — Калвина Кулиджа («поговорить» неудачный глагол, так как Феликс в политике не разбирался и большую часть времени просто слушал, разбавляя интересные монологи внимательным «угу»), прежде чем Ли всё-таки покинул квартиру старшего. Дождь к тому времени уже кончился, но Бан настоял на том, чтобы мальчик взял какой-нибудь свитер старшего. Пусть парень и живёт не так уж далеко, Кристофер совсем не хотел, чтобы он простудился.       Помимо этого старший ещё предложил юноше оставить поломанный велосипед у себя; он уже вычёркивает из планов на эти выходные несколько пустяковых встреч, выискивая время на поход в магазин за новой шиной, и неторопливо вспоминает, как ставить цепь на велосипедах. Мальчик легкомысленно соглашается. А на прощание единственная, одна-единственная вещь, которую Крис себе позволяет — по-отцовски коснуться плеча юноши, и пожелать хорошего вечера. Феликс ради соблюдения всех формальностей их соседского общения желает того же и убегает по мокрому асфальту в сторону Фултон-стрит.

***

      Вновь они видятся только в понедельник. Мальчик отдаёт свитер, а Крис, умудрившись чуть позже пригласить Феликса к себе в следующую пятницу, выкатывает и помогает спустить по лестнице велосипед, который два дня ждал своего хозяина в прихожей. Феликс только и рад, что его приглашают, поэтому охотно повторяет своё простое «Давайте» в ответ на приглашение нанести, — на этот раз запланированный, — визит.       В пятницу мальчик приходит удивительно сонный, вечно зевающий, и между делом так признаётся, что у него бессонница или «что-то там ещё, связанное со сном». Тогда Крис позволяет тому отдохнуть у себя на диване во всё той-же гостиной и приносит подушку с покрывалом, чтобы младшему было удобно. Бану абсолютно всё равно, что они не смогут снова поболтать и у него не получится утвердить в сознании Феликса свою позицию «доброго дяди Кристофера»; зато он сможет насмотреться на дремлющего мальчика. Сейчас он тихо-мирно спит, укутавшись в прохладное белое одеяло почти с головой, так что видно только чуть пухлые щёчки, над которыми покоятся темные ресницы и кончик маленького носика; узкие плечи размеренно то поднимаются, то опускаются в такт дыханию. Наверняка тельце у мальчика сейчас заманчиво тёплое, мягкое. Бан просто пьянеет от жуткой мысли, что это самое тело живое. Причём живое во всех смыслах: Феликс лежит перед ним, его можно разбудить, потрогать, ущипнуть, пощекотать, поцеловать, найти все-все самые чувствительные и потаённые места... Бану даже кажется варварской дикостью то, что он хочет от него этой мирской грязи, именуемой четырьмя буквами.       Крис любуется на всё это сидя на диване с взятой для вида, пока юноша ещё не спал, книгой в руках (даже не забыл очки надеть). Он просто не может поверить в то, что это наконец случилось: маленькая птичка доверчиво залетела к нему домой и, очевидно, улетать особо и не собирается. Мужчина смотрит на розовые приоткрытые губки, думая, что ещё не время, ещё слишком рано, и вообще, не стоит баловать себя этим сладким видом, иначе он может сорваться. Чтобы не искушаться, Кристофер решает поработать над бумагами, которые ему без стыда и всякого чувства вины и смущения вручил на работе босс.       Разбирая бумаги с задолженностями, Бан натыкается на некого однофамильца Феликса. Он быстро предполагает, что это наверняка отец мальчишки — в этой части Нью-Йорка азиатских районов практически нет, так что, очень вероятно, что Мистер Ли является клиентом банка, в котором работает Крис. Долг в девятьсот долларов стоило бы закрыть конечно.       В течение часа или даже больше мужчина сидит у себя в кабинете, периодически замирая и прислушиваясь к тихому шелесту одеяла в гостиной и еле слышным мычаниям. Когда он решает наведаться к мальчику, то застаёт его в весьма интересной позе: Феликс повернулся лицом к спинке дивана, а его рубашка удивительным образом задралась, предательски подставляя цепкому взгляду старшего голую спину, пока одеяло было небрежно скомкано между его ног. Кристофер подходит ближе и очень долго рассматривает Феликса. Он снова думает, что не сдержится, и на этот раз оказывается прав, потому что позволяет широкой ладони аккуратно пройтись по теплой спине и замереть на пару бесконечных (как бы это парадоксально не звучало) секунд. Дальше он присаживается рядом с диваном и ещё очень долго любуется одной только спиной; рёбер и позвонков почти не видно, ведь Феликс пусть и стройный, но ни разу не худощавый.       Вдруг мужчина замирает — парень перевернулся и теперь абсолютно неосознанно подставляет чужому взору приоткрытые пухлые губки. Нет, Крис не сдержится.       Старший ждёт несколько секунд, а потом аккуратно касается теплых, чуть приоткрытых губ Феликса своими. Подумать только! Он забрал его первый поцелуй, о чём сам Феликс никогда-никогда не узнает! Ох, если бы свидетелями этой спонтанной кражи были бы не только стены и ковры гостиной, Кристофер наверняка бы обзавёлся не маленьким таким тюремным сроком. На святое посягнул ведь. Однако, всё так, как есть: за Баном не вломилась в дом полиция, пол под ногами в Ад не провалился, кожа не начала пузыриться, а мальчик не проснулся — всё так, как есть. Одна лишь совесть сетует на то, что Крис самолично вызвался нести всю тяжесть этой грязной тайны, которая через считанные дни прибавит в весе.

***

      Феликс регулярно приходит к мужчине. Не только потому что его приглашают, но и потому что сам начинает напрашиваться, неловко краснея и зря извиняясь за то, что тратит чужое время (со временем эта привычка уйдёт). Пару раз он снова появляется уставшим и спит на диване, в то время как Кристофер сидит напротив и делает вид, что читает, однако делает это ровно до тех пор, пока позвав мальчика по имени не убеждается в том, что он спит, и, досконально запомнив все черты лица, уходит фантазировать в соседнюю комнату.       Иногда они смотрят фильмы, которые идут по телевизору. Феликс как-то упомянул, что у него дома этой магической коробки с картинками нет, поэтому Бан научил его пользоваться телевизором и показал немые фильмы Чарли Чаплина и «Восход солнца». Но, вероятно, самые "лучшие" фильмы, которые старший дал посмотреть Ли, были «Призрак оперы» и «Носферату». Он никогда раньше не любили хорроры, но когда услышал испуганный писк и увидел такой очаровательный испуг в глазах парня, то смог разглядеть некую пользу таких кинокартин для себя. В первый раз, когда они смотрели «Призрак оперы», Крис только глядел на парня и иногда говорил, что всё нормально и это просто фильм, тут нечего пугаться. Во второй раз, когда они смотрели «Носферату», Крис уже спокойно и безнаказанно гладил по плечу (а иногда даже бедру!) доверчиво прижимающегося к его боку Феликса, играя роль некого оградителя от всех страшных вещей, и делал вид, будто включил этот фильм абсолютно случайно.       Хотя, самой забавной случайностью было то, что в тот же вечер младший после просмотра переключал каналы и в один момент картинки с изображением различных ведущих в костюмах с галстуками и танцующих на столах девушек сменились на акт соития между какой-то дамой в белых чулках, которая лежала на столе (кажется) директора, и самим директором, который, в свою очередь, пристроился сзади со спущенными штанами и придерживал девушку за бёдра. Кристофер тогда был на кухне, поэтому очень удивился, когда услышал стоны из гостиной, а потом ещё и визг младшего. Когда он зашёл в комнату, то был неимоверно рад запечатлеть в своей памяти красное лицо Феликса. — Крис! Крис, что это? Как это выключить? — парень испуганно смотрел на Бана, пока тот, будучи уже пуленепробиваемым взрослым, спокойно подошёл к телевизору и отключил его; черно-белая пара на экране исчезла, — Извини, я не знал, что там такое есть. — Всё, нормально, парень, — отмахнулся старший, — Есть каналы, которые транслируют такие фильмы вечером или ближе к ночи. Порно называется*. — Фу, но это же отвратительно! Зачем вообще такое снимают? — шепчет всё ещё красный Ли. — Ну, взрослые это смотрят, мастурбируют, — на этом слове смущённый подросток отвёл взгляд и прижал колени к груди, — И получают удовольствие. — То есть, ты тоже смотришь такое? — Феликс кривит лицо. — Хм, лично я нет. Ты, может, подрастёшь — поймёшь. — Фу, нет, Господи, никогда не пойму! Я вообще не думал, что девушки без одежды так ужасно выглядят, — мужчина на это усмехнулся, — Не буду никогда этим заниматься. — Ну, посмотрим, — Крис вскинул брови, определенно желая знать, чем на самом деле обернутся эти общения. Он почти уверен, что польза ему со всего этого будет просто колоссальная.       Феликс ещё минут десять просидел в комнате с прижатыми к груди коленями, и Крис скорее всего даже знает почему, но решает не смущать и без того тихого мальчика, ожидая, когда тот сам угомонит свои гормоны и пожелает хорошего вечера, закрывая дверь прихожей.       В течение следующих нескольких дней встретиться у них всё никак не получалось — Крис зачастил с посещениями биржи после работы, а Феликс начал подъезжать к его дому раньше, в то время, когда старший ещё спит, а потом и вовсе уехал куда-то почти на неделю. Бан даже начал переживать, что парень на самом деле видел все мысли старшего прямо сквозь череп, и все те несколько дней думал, куда бы удрать от озабоченного мужчины. Однако, нет. Всё оказалось куда проще и спокойнее: Феликс ездил с другом в Принстон на концерт некой Эллы Фицджеральд. Говорил, что музыка ему понравилась, однако зная, что у женщин под юбкой, жаловался, что не может теперь на них смотреть иначе.

***

—… мы с сестрой ещё в Калифорнии когда были, подумали, что прыгать в водохранилище Сан Луиз — это хорошая идея. Однако, увы. Мы же шли с соседскими ребятами, и шли ночью, никому ничего не сказав, по этому где-то через два часа после нашего ухода туда подъехала полицейская машина, и кутежу пришел конец, — отпивая из тёплой кружки рассказывал Бан. — А ты был прям в Лос-Анджелесе? — О, нет. Это недалеко от Сан-Хосе и Сан-Франциско. А в Лос-Анджелесе я, кстати, не был. Только в Сан-Диего, — в этот момент Феликс хихикает, а Крис спрашивает с улыбкой, — Чего смеёшься? — Да почему так много городов на «Сан»? — Была тенденция у первооткрывателей называть города в честь святых. Или просто добавляли Saint к имени основателя. — То есть были какие-то Святой Диего и Святой Хосе? — Вероятно.       Мальчик елозит на диване, после чего берёт свою кружку с горячим шоколадом со стола. Видимо в его голове появилась целая цепочка, которая начинается с самого слова «святой», а потом по звеньям-ассоциациям доводит Феликса до следующего вопроса. — А ты Библию читал? — Мм, не всю. Только Ветхий Завет. — И как тебе? — Знаешь, о Библии что-то плохое сказать физически невозможно. Думаю, очень многие наши правила и моральные устои были построены именно по тем канонам, которые были описаны исключительно в Библии. Это по-настоящему культовая книга. Читал тут в одном из выпусков Art in America, что во времена Ренессанса очень многие изучали древнееврейский только для того, чтобы читать Библию в оригинале. И потом, — Бан делает паузу, чтобы отпить чай из кружки, — Очень многие библейские сюжеты и по сей день являются такой… М, нетленной классикой. Лет через сто будет всё так же популярно отсылаться на Адама с Евой. Поэтому советую тебе почитать её, чтобы всё понимать. — Ну, а приведи пример такой отсылки. Не очевидный только. Не про Адама и Еву,— Феликс кладёт подбородок на ладонь и в ожидании смотрит на старшего.       Крис прослеживает миллиметровый путь розового кончика языка от одного уголка губ до другого и понимает весь абсурд ситуации: у него сердце заходится, как бешеное, от одного только вида этого мальчишки, и что уж говорить о фантазиях с его участием? И он тут ему ещё что-то про христианство рассказывает. — Ну, к примеру та гравюра Доре с испуганным ягнёнком и волком. На ней ягнёнок играет роль Агнца, а Агнец Божий — это ведь воплощение невинности, жертвенности и резигнации… Знаешь, что такое резигнация? — Нет. — Это покорность судьбе и смирение. По сюжету той сказки волк хотел съесть ягнёнка, что впоследствии и сделал, однако перед этим он выдумал какое-то глупое обвинение в качестве предлога, так что даже этот ягнёнок мягко сказал, что он совсем не виноват и обвинение не правдоподобное. А волк ответил, что ему всё равно и ягнёнок виноват только потому, что волку хочется есть, — Крис невольно сравнил Феликса с этим самым Агнцем. Наверное, если бы мужчина не пытался сдерживаться, то всю сложившуюся ситуацию можно было бы описать именно той сказкой. Но, О Боги, Кристофер не может себе лгать: вид напуганного, может даже плачущего мальчика, который ещё что-то протестующе мычит и упирается ладошками ему в грудь или плечи, будоражит сознание, заставляя липкое тепло щекотать низ живота. Конечно это всего лишь извращённая фантазия и Крис никогда бы так не поступил, но ведь никто не станет его винить лишь за мысли? — Несправедливо как-то. — Да, но зато это классика — так часто бывает. Может быть тебе придётся испытать что-то такое на себе, — старший видит, что парень собирается спросить, что мужчина имеет в виду, но тот громко вздыхает и говорит первым, — А как твои родители? Ты в прошлый раз говорил, что у тебя мать заболела. — А… Ну, с ней всё нормально, мы боялись, что это испанка, но всё обошлось, — вдруг, намереваясь сказать что-то важное, Феликс наклонился ближе, так что ворот расстёгнутой на две пуговицы рубашки, будто сговорившись до этого с мужчиной, предоставил Кристоферу прекрасный вид на ключицы и почти-почти видную юношескую светлую грудку, на которую с шеи сыпались веснушки. К сожалению, Бану не хватает фантазии, чтобы точно определить местонахождение всех этих милых пятнышек, однако он намерен лично увидеть и пересчитать их все! — Но знаешь… Мне кажется, она притворялась, — о ком там идёт речь? Ах да, мать, — Потому что, когда мне последний раз отдавали зарплату, я пересчитывал все те деньги которые у меня есть, и там их было гораздо меньше, чем должно быть. Она воровала! Или папа… Или Ян, — шутит он. — М, кто такой Ян?

***

      У Феликса есть один близкий друг среди неортодоксальных евреев, с которым они периодически встречаются на лестничной клетке или в сквере рядом с домом. К слову, с ним же Феликс ездил в Принстон. Кристоферу некий Ян представился долговязым нелюдимым пареньком, нелишенным изрядной доли скептицизма, с ермолкой на голове, прикрывающей макушку и кривыми зубами, однако нет. Феликс знаком с темноволосым инфантильным Яном, которого без наличия всех этих головных уборов можно принять за абсолютно обычного жизнерадостного мальчишку, родители которого не редко приглашают Ли на светский ужин и порой даже спонсируют все их вылазки в кинотеатры или поездки на пароходе по Ист-Ривер.       Ещё у них есть классная собака — бернский зенненхунд. Весь черный, с мягкой шерстью, белыми лапами и животом, и с рыжими точками-бровками. Феликсу эти точки напоминали те самые, которые ставили себе на лбу индусы, поэтому в шутку называет собаку Шива. И плевать, что на самом деле пса зовут Дюк, Феликс будет популяризировать имя Шива.       Достаточно часто Ли вместе с Яном и Шивой ходят во всё том же сквере рядом с домом, проходя мимо скамеечек с сидящими на них старушками (к слову, старушки ещё обсиживали скамейки под подъездами, по этому ребята волшебным образом извратили собственный язык, придумав слово «подподъездницы»). Собственно, в этот раз они снова гуляли по скверу; закатное розовое небо в тот вечер было чистым с редкими облаками, которые за отсутствием ветра почти не двигались. — А ты слышал, что какая-то девушка за деньги встречалась с Джорджем Миллером*? — сплетничает Ян. — Серьёзно? — Феликс, который до этого не сильно был заинтересован в разговоре, приподнял одну бровь, при этом всё ещё смотря на асфальт. — Ага. Не помню сколько точно она у него просила, но учитывая его заработок, это точно была большая сумма. — А как её зовут? — Элиза… — парень поднимает взгляд вверх, пытаясь вспомнить фамилию, — какая-то. Она ж теперь что-то типо элитной шлюхи получается.       Феликс, который до этого шёл, раскачивая руку со стеклянной бутылкой Coca-Cola, недовольно посмотрел на друга. — Ну нет. Если она спала только с ним, то она не шлюха. К тому же, он вряд ли был против того, чтобы платить ей. Может, она даже работала у него где-нибудь. — Ну, только ей в штанах. Я видел её фотки в Busty. Уверен, до встречи с ним она переспала со многими. — Чего? Откуда он у тебя? — Ли поражённо вскидывает брови. Не то, что бы он завидовал; скорее был удивлен находкой друга. — Кто «он»? — Журнал. — Ааа, — пока Ян тянет гласные, уголки его рта сами собой заостряются, выдавая все эмоции парня: он точно горд собой и тем, как умело скрывает под подушкой порно журнал, — Мне брат отдал. Хочешь, тебе могу передать?       Судя по выражению лица Феликса, его это предложение особо не соблазняет, а скорее наоборот —отторжает. — Фуу, нет, спасибо. Вообще не понимаю, как вам всем это может нравится? Это же отвратительно, — шепчет парень. — Да ты просто не дорос, вот и всё.       Феликс не из тех, кого легко спровоцировать, поэтому он лишь закатывает глаза и идёт дальше. — Нет, ну ты представь, — через несколько метров говорит тот, — Ты — Джордж Миллер, — платишь мне — Элизе какой-то, — за то, что я с тобой регулярно сплю. Учитывая то, что ты из того меньшинства клиентов, которые платят много, и учитывая то, что именно из-за этого я буду спать только с тобой, я шлюхой не- — Феликс, чо за шутки? — Ян толкает друга в плечо, — Ты что? Из этих? — Из каких?       Парень вдруг наклоняется к Ли и понижает голос до шёпота. — Ты гей что-ли? — Нет, Господи, я это просто к примеру. — Ну и отлично. А то если будешь продолжать в том же духе, мы с Дюком уйдём от тебя, — Ян показушно садится на корточки рядом с псом и обнимает того за шею, — Порно журналы ему не нравятся. Вообще, ужас какой-то, — он поднимается и приобнимает на этот раз Ли за плечо, — Слушай, я тебе принесу тот журнал, и, если, когда ты мне его отдашь, там не окажется ни каких следов твоего… скажем так, времяпровождения, то со своим Шивой ты больше не встретишься, понял? — Буээ, — Феликс правда думает, что это всего лишь шутки, поэтому всерьёз к этому не относиться. Его успокаивают слова Яна о том, что он наверное ещё не дорос, вот и не понимает всех этих традиционно мужских влечений, поэтому ставить наклейку «серьёзно» на этой проблеме не собирается. — И только попробуй пролистать Хэди Ламарр. Когда увидишь её, поверь мне, ни с кем, ни за какие деньги тебе спать не придётся.       Тропа сквера выводит их к широкой улице, по которой сейчас гонят красные и черные седаны, а над ними, шумя, возвышается набитый какими-то досками грузовик. У перехода стоят бородатые евреи в черных шляпах и халатах, а между ними теряется молодая девушка в яркой сиреневой юбке. Ребята решают, что на следующей улице обойдут по периметру ещё один парк, после чего через знакомую им освещённую с запада улочку пойдут к дому. — А ты Библию читал? — спрашивает Феликс, на что Ян придирчиво кривит губы и сводит брови в жалостливом жесте, мотая при этом головой. — Не. У нас вместо этого есть Тора. Если будешь читать — бери какой-нибудь словарь или что-то типо того. Има* говорит, что там очень много устаревших слов. А что? Интересуешься? — Да, так… Мне посоветовали. — А кто посоветовал? — Друг. — Какой? — Ну, — когда машины останавливаются и люди начинают переходить, Феликс использует эту паузу, чтобы обдумать ответ, — Это скорее приятель. Мы недавно познакомились. — Мм… А сколько ему лет? — Двадцать… Четыре кажется. — Женатый? — Вроде нет. По крайней мере я не видел его жену, а спрашивать как-то… Некорректно, понимаешь? — Какой ты правильный, — язвительно замечает друг. — Ну, он хороший человек, поэтому я о таком не спрашиваю. Захочет — сам расскажет. — Всё равно слишком занудно. Ладно, а кем он работает? — В банке. Но ещё он трейдер, как твой отец. — Он не трейдер, а брокер. — А есть разница? — Феликс измученно поднимает одну бровь. — Трейдер — тот кто хочет покупать акции и всё такое, а брокер — это человек, через которого обязательно проходят всякие договоренности, и который следит за тем, какие из твоих акций уже проданы, какие ещё нет… Короче, посредник такой. Твой папа вроде трейдер, кстати, — на это Феликс закатывает глаза. — Фиговый из него трейдер, вот честно, — они задерживаются у застеклённой витрины магазина всякой техники, за которой поставлены несколько телевизоров с идущими по ним новостями, — Он с нормальной работы уволился, надеясь, что сможет сделать деньги на бирже, но нет! Он там какую-то дичь творит! Мне порой кажется, что он просто в минус уходит. Ну, типо, прям вообще низко. — А с чем у него проблема? — Не знаю… Я думаю, он себя переоценивает, вот и делает необдуманные и тупые вещи, — взгляд подростка задерживается на ценнике под одним из телевизоров, и цифры на бумажке заставляют Феликса отстраниться от манящей «коробки с картинками», — Может, дело даже в том, что он много проигрывает в казино… Или у него просто нет таланта. Вот у Кристофера есть. — Кристофер — это тот приятель? — Ян с собакой на поводке следует за парнем. — Ага. У него вроде хорошо получается. Он ещё закончил экономический и знает очень много прикольных вещей, поэтому мне как-то… приятно с ним общаться. — Ну, хорошо, что у него есть образование. Люди с образованием очень умные. Особенно сейчас. — Почему ты думаешь, что именно сейчас? — Феликс подносит к губам горлышко бутылки и на пару секунд замирает с закинутой вверх головой, пока его обходят с двух сторон люди. — Ну, деньги сейчас заработать сравнительно легко, поэтому особых мозговых усилий прилагать не приходиться. Нет, ну конечно надо уметь вовремя купить и продать, но мне кажется, что тут тридцать процентов мозгов и семьдесят удачи. — Ну это ж не плохо. Главное, что деньги есть, вот и всё. Биржа ведь будет работать всегда? — Всегда. Поэтому можно особо и не париться. — Можно, — слышно, как стеклянная бутылка стукается об железное дно мусорного контейнера, куда её выбросил Феликс, — Ну, поживём — увидим.

***

       Уже в конце Июня Феликс вновь появляется на пороге квартиры Кристофера. В этот раз он удивительно тихий по мнению Бана: сидит в гостиной, никуда не ходит, ничего не спрашивает. Хотя, нет, ходить-то он ходил: просмотрел разноцветные корешки книг на полке, взял одну, пролистал, ничего интересного не увидел, поставил на место; прошёлся по кухне, спросил, есть-ли у господина Бана какао (г-н, сэр или мистер — Феликс так обращался к старшему достаточно часто, а именно в те моменты, когда что-то просил), посмущался от того, что чуть не споткнулся.       Мужчин так-то был в приподнятом настроении, поскольку только вернулся со встречи с некоторыми друзьями и приятелями с работы, поэтому такой контраст в настроении окружающей среды немного сбивал с толку, но Крис постарался подстроиться и с нескрываемой заботой спросил, всё-ли в порядке и не заболела-ли его маленькая пассия, на что Феликс стеснённо помотал головой и отвернулся от старшего. Дождавшись своего какао, парень уселся за кухонный стол, и Кристоферу, который до этого чинил дверцу шкафчика под кухонной плитой, даже удалось понаблюдать за увлёкшимся рассматриванием не такого уж и занимательного рисунка на горячей кружке Ли, однако тот очень скоро потерял к этому интерес, переведя взгляд на собственные руки. Феликс выглядит не то, чтобы очень страдающим, нет. Он скорее напряжён и будто собирается что-то сказать, но именно в тот момент, когда его лицо приобретает то самое выражение человека, желающего поделиться кое-чем важным (плечи за счёт глубокого вдоха поднимаются вместе с бровками, а розовые пухлые губки медленно, с ноткой эротики, заметной лишь одному Кристоферу, раскрываются), он пасует и, либо делает вид, что хотел зевнуть, либо снова начинает рассматривать пол с руками. Стесняется. — Ну что случилось? — они уже сидят на диване, когда Феликс ставит на стол какао и через безумно долгую и страшно тихую минуту со всей присущей ему осторожностью и нежностью обнимает мужчину, устраивая голову на его плече, в то время как Крис спешит повторить этот кроткий жест. Он чувствует, как расширяется грудная клетка мальчика в охвате его рук, когда Ли вдыхает в первый раз, после чего собственную шею щекочет лёгкий ветерок при выдохе. Он чувствует, как дрожат плечи Феликса, когда тот прерывисто вдыхает второй раз и выдыхает с еле слышным стоном. И вот, проходит всего лишь какое-то мгновение, какая-то жалкая, рвущая нить напряжения секунда, и Крис уже утешает плачущего мальчика, который цепляется за спину старшего и горько подвывает куда-то в шею; он весь вновь и вновь вздрагивает, пока влага с щёк впитывается в рубашку Кристофера.        Господи, как же мало Ли знает о мужчине! От этого не такого уж и плохого факта (он сулит лишь повторное изучение друг друга ими самими, только на этот раз именно в том ключе, в котором это изучение пройдёт приятнее всего) становится соблазнительно дурно, особенно, когда младший пытается вытереть рукавом слёзы и старается не показывать заплаканное лицо старшему. Ох, как же он ошибается, наивно полагая, что выглядит сейчас плохо или, ещё хуже того, некрасиво — у него абсолютно ложное понимание эстетических вкусов мужчины! Крис снова чувствует лёгкое щекотание в районе шеи и на этот раз это оказываются мокрые и свалявшиеся ресницы Феликса, которые, словно бабочки, пархают над кожей старшего. Юноша весь горячий, слабый, кажется практически безвольным и податливым. Спустя целых три минуты этого тайного и никому не понятного наслаждения детскими слезами, Бан наконец слышит о причине этих самых слёз. — Сука, — брань со стороны младшего была просто невероятной редкостью, и осознание этого спустило разомлевшего Кристофера с небес на землю, — Папа квартиру проиграл.