Величие

       В период с 1808-го по 1813-й, во время оккупации Наполеоном Испании, Англия проводила операции на Пиренейском полуострове против Франции. На материке шла война. Время было неспокойное.       Но в этот холодный ноябрьский вечер в поместье графа Конфлана, расположенным вблизи реки Эйр, царило оживление — у графа родилась дочь. Его жена, Анна, до последнего была уверена, что у них будет ещё один сын. Она хотела, чтобы у старшего — двухлетнего Эдмунда — был брат, который стал бы ему верным другом. Но судьба распорядилась иначе, и на свет появилась девочка. Её назвали Эйлиной.       Граф Конфлан в дочери души не чаял, прощая ей все шалости, которых с годами становилось всё больше и больше. Эйлина была до ужаса непоседливым ребенком, а кроме того, обладала поистине бурной фантазией. Жена постоянно упрекала графа в том, что подобное баловство не подобает настоящей леди, но тот лишь улыбался, продолжая позволять маленькой дочери больше, чем следовало бы. Анна тщетно пыталась заниматься её строгим воспитанием, но с рождением третьего ребенка, на этот раз всё-таки сына, погрузилась в заботу о младшем, оставив бо́льшую часть воспитания шестилетней Эйлины на гувернантку.       И пусть мать теперь уделяла дочери значительно меньше внимания, чем раньше, Эйлина по-прежнему оставалась всеобщей любимицей. От отца ей достались характерные фамильные черты — густые черные волосы, бледная, словно фарфор, кожа, прямой тонкий нос и невероятные тёмно-синие глаза. От матери же она получила хрупкое телосложение и врождённую плавность движений, позволяющую передвигаться практически бесшумно, по-кошачьи. Это могло бы стать достоинством истинной леди, подчеркиваемым хорошими манерами и прекрасным воспитанием, если бы не хулиганский характер девочки.       С юных лет она отличалась нравом, совершенно не соответствующим полученному по рождению статусу. Светские приемы, церемонии и сотни правил поведения вгоняли её в тоску, и она совершенно не стеснялась зевать во весь рот на уроках гувернантки, недостаточно строгой, чтоб успешно препятствовать подобному поведению.       Мать, конечно, не уставала упрекать единственную дочь, пытаясь разъяснить, как следует вести себя благородной деве, но юная Эйлина слушала вполуха, кивала и продолжала бегать в ближайшую деревеньку, играть у леса с местной ребятнёй, таскать с кухни свежую выпечку у сердобольной кухарки и купаться в озере жаркими летними деньками.       Вне поместья она притворялась простой крестьянской девчонкой, носила потрепанную рубаху и даже брюки, посмеиваясь над тем, что, увидь матушка её в таком виде, её тут же хватил бы удар. О том, кем на самом деле была Эйлина, знал только её лучший друг, Лиам, сын той самой сердобольной кухарки, делавшей вид, что не замечает пропавших булочек.       Лиам помогал матери на кухне поместья и частенько видел юную госпожу, поэтому вмиг оторопел, когда впервые встретил её на улице родной деревни, почти не отличимую от остальных крестьянских детей в простой одежде, перемазанной дорожной грязью. Выдавала аристократическую натуру только форфоровая кожа, но когда кто-то мимоходом указывал на её бледность, девочка отвечала, что почему-то просто не загарает, такая вот шутка природы.       В ту их первую встречу в деревне Лиам дождался, пока рядом никого не будет, и утащил девчонку за рукав на опушку, где их не могли бы услышать. Про себя подумал, что крайне неправильно не то что касаться юной госпожи, тем более таким грубым образом тащить её за рукав. Но девочка не особо-то сопротивлялась, когда он заявил, что ей надо пойти с ним.       — Что Вы здесь делаете? — резко спросил он; в голове роились мысли о том, что его обращение к ней совершенно недопустимо. Не может же он, сын кухарки и плотника, грубо упрекать графскую дочь, и тем более не может таскать её за рукав через половину деревни. Он ожидал чего угодно — что она напомнит о его месте, пообещает рассказать своему отцу обо всём, пригрозит увольнением с кухни его матери, что было бы совершенно ужасно. Он уже подумал о том, что совершил ошибку, приблизившись к ней сейчас — нужно было просто сделать вид, что не заметил, и всё было бы в порядке. И зачем полез?..       А девочка вдруг рассмеялась.       — В поместье до невозможности скучно, — ответила она, — А тут я могу делать, что вздумается! Влезть на самое высокое дерево, собирать жёлуди или, вон, играть в рыцарей с мальчишками… Для них я просто товарищ, представляешь? Не миледи, которой следует угождать, а просто друг. Друг, с которым можно шутить и валяться в грязи. Это так здорово! — воодушевленно говорила девочка, и вдруг сникла: — Пожалуйста, не говори никому, — виновато попросила она.       Лиам оторопел. Он думал, что жизнь дворян прекрасна. У них есть всё, что нужно для счастья. Расторопные слуги, огромные мягкие кровати, прекрасные балы и угощения. Всё то, о чем простой люд может только мечтать. Но для Эйлины эта жизнь была до невозможности муторной. Постоянные ограничения были ей не по нраву — она хотела свободы.       Лиам, может, и не до конца понял её, но проникся сочувствием, слушая рассказы девочки о бесконечных правилах поведения леди. И, незаметно для себя, стал время от времени помогать ей сбегать из поместья, прикрывать её отсутвие перед графиней, если та вдруг спрашивала мальчишку, не видел ли тот её дочь.       Иногда, когда сбежать из поместья всё же не получалось, Эйлина сидела с ним на кухне, помогая чиститить картошку, и беседуя обо всём. Получалось у неё так себе — непривыкшая к подобной работе девочка время от времени срезала по половине картофелины вместе с кожурой, но всё же очень старалась. И, удивительно, умудрилась ни разу не порезаться. Однажды мать Лиама застала этих двоих на кухне и крайне удивилась занятию юной госпожи, но прогнать не посмела. Даже пообещала никому не говорить о том, что видела.       В деревне Лиам представлял Эйлину своей кузиной. Для него она стала просто Эйли, верным другом и товарищем по шалостям, которые они частенько устраивали.       Лиаму стало до ужаса непривычно обращаться к ней «миледи» в стенах поместья, на глазах у жившей там прислуги и, тем более, господ. Он даже побаивался, что однажды оговорится, и тогда им двоим несдобровать. Дочери графа не положено водить дружбу с сыном кухарки. Но у девочки каждое «миледи» вызывало смешливые искорки в глазах; она старательно пыталась подавить улыбку, не рассмеяться. Это притворство казалось ей очередной веселой игрой. Кажется, она и сама время от времени забывала о разнице в их социальном статусе.       Графиня Анна Конфлан увлечённо занималась воспитанием младшего сына. Эрику было только пять, но он проявлял поистине удивительные способности в математических вычислениях. По просьбе жены граф Конфлан нанял для сына лучшего учителя, какого смог найти, шутя о том, что, когда Эдмунд станет главой семьи, у него никогда не будет проблем в финансовых делах, с таким-то помощником. Сам Эдмунд, тринадцатилетний мальчишка, не особо интересовался науками. Он всем сердцем любил верховую езду, и целыми днями катался по окрестностям на верном жеребце, подаренном отцом на десятый день рождения.       Эйлина, которой мать запретила кататься на лошадях, временами дико завидовала старшему брату. Даже благосклонность отца не спасала от этого запрета матери. Это, наверно, было единственным, в чем граф Конфлан пошел на уступку жене в отношении воспитания дочери. Впрочем, у Эйлины оставались вылазки в деревню, где она могла наслаждаться свободой сколько душе угодно. И верховой езде она научилась немногим позже Эдмунда — подружилась с сыном конюха, который с энтузиазмом отнёсся к её просьбе.       Отец был погружен в бизнес семьи и хозяйственные вопросы, мать постоянно была с Эриком, которого обожала, наверно, ещё и по причине наибольшего с ней самой сходства. Он очень сильно походил на Анну внешне — у него были светлые волосы, зелёные глаза и мягкие черты лица, в то время как старшие дети унаследовали яркую фамильную внешность. Единственным из семьи, с кем Эйлина общалась более-менее регулярно, был её старший брат, Эдмунд. Тот, конечно, бо́льшую часть времени проводил либо верхом, либо на занятиях с многичесленными учителями — всё-таки отец заботился об образовании наследника, но в свободное время честенько прогуливался с сестрой по территории поместья. Они были не то чтоб очень близкими, но всё же друзьями. Эдмунд также был единственным, кто знал о дружбе Эйлины с Лиамом. Не слишком одобрял, предостерегал, как старший, но не особо препятствовал, видимо, понимая, что непоседливой сестре скучно в огромном поместье, где все постоянно заняты.       Гувернантка Эйлины была пожилой, и частенько засыпала в кресле. Тогда Эйлина бесшумно ускользала на кухню, а оттуда — во двор, к Лиаму. И они вместе бежали в деревню или на опушку леса, где из самодельных луков учились стрелять по мишеням, которые Лиам вырезал на нескольких деревьях.       Стрелы были деревянные, вырезанные из веточек, без наконечников — просто заточенные с одной стороны, они не впивались в твердую древесину, отлетали, оставляя небольшую отменину в том месте, куда попали. По этим отметинам и судили о меткости стрелков. И Эйли всё чаще попадала в цель. Ей легко давалось всё, что требовало хоть какого-то азарта.       Так она и росла — вне дома дыша свободно и притворяясь леди в стенах поместия.

***

Весна 1825 года       Лиам сидел в одиночестве на кухне поместья, напряжённо размышляя. Мать попросила его последить выпечкой, пока сама вышла по каким-то делам. Он, годами помогавший ей в готовке, прекрасно справлялся с подобными мелочами. Мать гордилась сыном, уверенная, что он с лёгкостью получит место повара в каком-нибудь богатом доме.       Дверь тихо скрипнула — на кухню тонкой тенью проскользнула Эйлина. Она всегда ходила так тихо, что, если б не петли на дверях, то Лиам не заметил бы её появления, пока она не попала бы в поле его зрения. Или не начала что-то рассказывать, как это обычно бывало.       Эйлина, как всегда, была в преподнятом настроении. Она плюхнулись за низкий дубовый стол напротив него и принялась рассказывать что-то о последних событиях, а потом переключилась на события минувшие.       — А помнишь, как мы подсунули лягушку миссис Николсон в корзинку с бельем? Вот она верещала! — смеясь, вспоминала Эйлина. Миссис Николсон была горничной в их поместье и крайне неприятной женщиной, вечно ворчавшей по поводу несносных графских детей, когда думала, что её никто не слышит. Эйлина подозревала, что не уволили эту женщину только потому, что она была женой их дворецкого, великолепно выполнявшего свои обязанности в течение долгих лет. Такого совестливого работника редко встретишь, в самом деле.       Лиам хихикнул, вспоминая эту проказу, но как-то вяло, что совершенно не укрылось от внимания девушки.       — Та-ак, — протянула она, — Рассказывай. В чем дело?       Лиам попытался отмахнуться, ответил, что просто устал, но подруга была слишком настойчива.       — Просто… — сдался он, — Я случайно подслушал кое-что, не предназначенное для моих ушей.       Услышав это, Эйлина прямо-таки засветилась. Она обожала всевозможные сплетни, особенно если те вовсе не были сплетнями, но оказывались чьими-то секретами. Это, как думал Лиам, было одной из немногих совершенно женских её черт.       — Я внимательно слушаю, — сказала она, подпирая подбородок обеими руками.       Лиам ещё раз вздохнул. Он знал, что вскоре её радость улетучится.       — Я шёл по коридору, — начал он, — А в комнате господин и госпожа… спорили. Дверь была приоткрыта, всё было очень хорошо слышно. Я остановился. Не знаю, почему. Но мне стало любопытно, и…       Ему было явно стыдно за то, что он услышал, но Эйлина точно не собиралась его в этом винить. Она сама была бы первой, кто полез бы подслушивать.       — И о чем они спорили? — нетерпеливо спросила она.       — Они говорили о предстоящей свадьбе.       — О, — выдала Эйлина, — Значит, нас пригласили на очередное торжество. Придется уехать на недельку. Или на две, если далеко, — протянула она, — Приятного мало, конечно. Все эти высокие мероприятия, сотня гостей, куча снобов…       — Нет, Эйли, — покачал головой Лиам, — Они спорили о… твоей свадьбе. Какой-то маркиз попросил твоей руки, — выдавил он, — Госпожа… хочет дать согласие. Твой отец сомневается.       Девушка в самом деле поникла. Улыбка с лица медленно пропала, плечи опустились.       — Мне ничего не говорили о помолвке, — выдохнула она, — Не знаешь, кто жених?.. — спросила как-то сдавленно. Лиам на секунду подумал, что зря рассказал ей об этом. Было невыносимо видеть яркую, всегда веселую Эйли в таком состоянии. Хотя, она бы всё равно вскоре узнала. Пусть лучше раньше, от друга, чем если бы родители поставили её перед фактом после.       — Слышал только, что это какой-то маркиз, — покачал головой он.       — Вот дерьмо! — воскликнула она, совершенно неподобающе леди, — Они хотят выдать меня за какого-то маркиза, которого я знать не знаю! А меня спросить? Я, может, в гробу видела этого их маркиза с его помолвкой!       — Тише, — попытался успокоить её Лиам, — Всё равно брачный союз нельзя заключать раньше двадцати одного года, — вспомнил вдруг он, — Так что это просто помолвка. И ты можешь её разорвать.       — Так было до двадцать третьего года, — глухо произнесла Эйлина, — Возрастной порог отменили уже два года как. Но ты прав! Я уверена, отец так со мной не поступит. Он не позволит матери выдать меня за какого-то… какого-то… — она явно хотела подобрать ругательство, но замолчала, когда на кухню вошла мать Лиама.       — Здравствуйте, миледи, — произнесла кухарка, кланяясь. Девушка тут же вскочила из-за стола.       — Здравствуйте, Юстасия, — поздоровались она в ответ. Эйлина всегда называла мать Лиама по имени, потому как та сама об этом просила, — Я уже ухожу, не волнуйтесь.       Попрощавшись, Эйлина вышла из кухни, прошла половину коридора, поправила складки платья, помявшегося, пока она сидела за низким столом. Отстраненно подумала о том, что матери бы точно не понравилось, если бы она узнала, что её дочь ходит в дорогущем французском платье по душной кухне.       «Зато договариваться о моей помолвке со всякими маркизами без моего согласия ей оч-чень нравится» — раздражённо подумала она. И решительно зашагала в сторону родительских комнат, намереваясь выяснить, что удумала мать.       — Сынок, — обратилась к нему Юстасия. Лиам, напряжённый после недавнего разговора, молча чистил яблоки для пирога, — Я всё хотела сказать… То, как ты близок с молодой госпожой…       Лиам встревожено вскинул голову. Мать смотрела на него с какой-то странной смесью эмоций на лице.       — Скажешь, неприлично? — фыркнул он.       Лиам и сам понимал, что его дружба с графской дочерью зашла как-то слишком далеко. Вроде бы ничего не изменилось с тех пор, когда они встретились в деревне девятилетними детьми. Он нес отцу пирожки, переданные матерью, а она бегала с дворовыми мальчишками, притворяясь простой деревенской девчонкой, по отношению к которой слово «леди» звучало до жути нелепо. Но теперь… Теперь она в самом деле была леди. Не менее ехидной и смешливой, чем раньше, но все же леди.       — Я понимаю, вы дружите с детства, — вздохнула Юстасия, — Хотя и не положено было вам дружбу водить… Но всё же детям проще. Дети не видят разницы между богатыми и бедными, дворянами и крестьянами, — покачала головой она, — Но теперь-то… Вам уже по шестнадцать… Молодой незамужней девушке постыдно общаться наедине с мужчиной! — наконец, сказала она, — Если об этом узнают, это будет позором. Тебе-то ладно. Что тебе до мнения общественности? Но ты о ней подумай! Это же клеймо на всю жизнь!       Лиам молчал. Он не знал, что можно на это ответить. Он ведь и сам не раз об этом думал. В высшем обществе действительно много строгих правил. Он знал, что все выходы в свет должны быть под присмотром сопровождающего лица. На те же балы Эйлина неизменно отправлялась со старшим братом или матерью. Репутация всегда играла важнейшую роль. Любое взаимодействие с мужчиной в обществе должно было происходить при свидетелях. Даже после помолвки положить свою ладонь на руку партнера в обществе многие считали вызывающе неприличным. Англичане всегда были ужасно чопорными.       Подумать только — они-то оба знают, что не занимаются ничем непристойным, но что может прийти в голову окружающим, узнай они, что двое молодых людей регулярно остаются наедине. Чем они занимаются?       — Мам, — вдруг сказал Лиам, — Ты же знаешь, что мы ничем таким не занимаемся? Мы просто общаемся, честное слово! Я… даже не прикасался к её запястьям… Я…       Ему стало до невозможности стыдно. Вдруг мать думает, что между ними что-то есть? Что-то большее, чем совместные побеги из поместья, прогулки у озера и охота на птиц. «Эйли мастерски стреляет из лука…» — почему-то вспомнил он.       — Знаю, сынок, — ответила Юстасия, — Но подумай, как это выглядит со стороны. Ты дорожишь этой дружбой, конечно. Но ты ведь не хочешь, чтоб из-за этого молодую госпожу обвинили в мезальянсе?..       Лиам кивнул. Мать была права. Эйли… Эйлина принадлежала другой жизни, в которой не было места сыну кухарки и плотника. Всего через несколько лет она выйдет замуж за маркиза… Или не за маркиза, но точно за кого-то, соответвующего её высокому происхождению. Будет жить в роскошном поместье, ходить на балы и совершенно забудет о мальчишке, помогающем на кухне. Так будет правильно. Разумно.       Но сердце, как известно, разуму не подвластно. Вот только это ничего не меняло.

***

      В коридоре Эйли чуть было не столкнулась Джоном, пожилым дворецким, что служил семье Конфлан задолго до её рождения. «И почему-то выбрал в жёны пренеприятнейшую особу» — мысленно добавила она.       — Миледи, — обратился к ней Джон, кланяясь, — Граф желает Вас видеть в своем кабинете.       «Как удачно. Я как раз туда и шла»       Она проследовала за Джоном до широкой дубовой двери, ведущей в кабинет отца. Здесь Эйлина бывала нечасто — детям разрешалось свободно гулять по всему поместью, за небольшими исключениями, в которые, помимо личных покоев родителей, как раз входил и отцовский кабинет.       Дворецкий постучал в дверь, объявив о том, что к графу пришла его дочь, и, дождавшись разрешения, открыл перед Эйлиной дверь. И закрыл, оставаясь снаружи, когда она вошла.       Отец сидел за своим массивным столом, доверху заваленным разномастными документами. Эйли отметила, что он выглядит довольно уставшим — и без того стройный раньше, отец слегка похудел, а под глазами появились заметные тени. Видимо, дел было больше, чем обычно.       — Я бы хотел с тобой поговорить, — произнес граф. Его голос звучал мягко, но строго. Так отец говорил, когда надо было обсудить какой-то важный вопрос. Этот тон она слышала в разговорах отца с матерью или старшим братом, но к Эйли он так обращался, кажется, впервые. Она уже знала, что речь пойдет о помолвке. Она кивнула, показывая, что готова слушать.       — Маркиз Хантли просит твоей руки, — без предисловий сказал отец. Эйли на секунду оторопела. Она думала, отец будет долго разглагольствовать о семейных ценностях, а он… просто заявил об этом.       — И что Вы ему ответили? — спросила она точно так же, в упор.       — Сказал, что это замечательное предложение, но решение принимать тебе.       Эйли удовлетворённо кивнула. Она знала, что отец не согласится на помолвку за неё.       — На следующей неделе состоится приём, на который, помимо прочих, будет приглашен маркиз. Вы ведь не знакомы лично? — Эйли кивнула, — Вас представят. Тебя никто не торопит с этим решением, ты можешь отказаться, — произнес отец мягко, — Но Анна, твоя мать, очень воодушевилась этим предложением. Всё говорила, какая это прекрасная партия… Подготовься, подумай. Джордж Хантли — достойный молодой человек.       — Хорошо, — ответила она запоздало, переводя взгляд на отца. До этого она разглядывала картину за его спиной. Её повесили недавно — на ней были изображены все члены семьи, такими, какими они были пару лет назад: лучше всего это было видно по портрету младшего в семье, Эрика. На картине ему было лет восемь, а за два года он сильно подрос. Сама же Эйлина, как ей казалось, не особо изменилась; может, стала слегка выше, и черты лица чуть заострились, но не существенно.       Отец — реальный, не с картины — смотрел на неё своими пронзительными тёмно-синими глазами, чуть темнее, чем у самой Эйлины. Смотрел выжидающе, с какой-то затаенной тоской. Эйли для себя решила, что ему сложно принять взросление единственной дочери, но предложение маркиза он находил очень выгодным. Это было понятно — статус, богатство… Вот только саму Эйли это не особо прельщало. Она была счастлива здесь, в родном поместье, откуда так легко улизнуть в соседнюю деревню.

***

      К воротам поместья прибывали многочисленные кареты, откуда выходили представительные джентльмены в изящных нарядах, подавая руку дамам в пышных платьях. За этим всем Эйлина отстраненно наблюдала из окна коридора, что как раз открывало вид на площадь перед поместьем. Пора было спускаться в бальную залу. Этикет требовал приветствовать гостей.       Всю неделю Эйлина провела в раздумьях по поводу своей возможной помолвки. Ей было любопытно посмотреть на маркиза, попросившего её руки, не удосужившись познакомиться. Видел ли он её вообще хоть когда-нибудь? Или только слышал, что у графа Конфлан есть молодая дочь? Как вообще можно просить руки человека, которого совершенно не знаешь?       Настроение у неё было так себе. Мало того, что Эйли терпеть не могла подобные мероприятия, так ещё и Лиам странным образом избегал её всю эту неделю.       На следующее утро после разговора с отцом она по привычке пошла на кухню, надеясь встретиться с другом, но того на привычном месте не оказалось. Юстасия на вопрос о том, где её сын, сказала только, что тот помогает своему отцу. Эйли этот ответ удовлетворил — такое частенько бывало, скоро должен вернуться. Но в этот день в поместье Лиам не появился. И в следующий.       На третий день Эйли уже начинала волноваться, но тут — о чудо — столкнулась с ним на тропинке, которая вела к деревне. Обрадовалась, предложила прогуляться, пострелять из лука. Но Лиам буркнул что-то о том, что ему нужно помочь матери с обедом.       — Хорошо, тогда я с тобой, — бодро заявила Эйли, увязываясь за ним. Обычно, когда друг был занят работой, она проводила время в компании деревенских, но сейчас, пожалуй, соскучилась, и была готова даже помогать чистить картошку, лишь бы побыть с другом.       Лиам отвечал на её вопросы как-то невопапад, и не было в их общении привычной лёгкости. Что-то было не так, и Эйли совершенно не верила в его пространное «устал». Естественно, она пристала с расспросами.       — Пожалуйста, Эйлина, прекрати, — вдруг раздражённо сказал он, — Я просто устал. И хочу побыть один, — добавил, глядя ей прямо в глаза. И, развернувшись, зашагал по тропинке прочь.       Эйли так и осталась стоять, пораженно хлопая глазами. Лиам не называл её полным именем лет с десяти. Это было странным.       «Что же случилось?..»       Когда спустя ещё два дня он, заметив Эйли на той же тропинке, просто развернулся и пошел в обратном направлении, девушка поняла, что дело набирает странные обороты. И рванула за ним.       Схватила за руку, резким движением разворачивая к себе. Физической силы в её хрупком теле было не то чтобы много, тем более, что Лиам был довольно крепким парнем, но, видимо, ей на руку сыграла внезапность — он дернулся вслед за её резким движением, на секунду потерял равновесие, но удержался на ногах. Теперь они стояли лицом к лицу.       — Что ты… — начал он.       — Ты меня избегаешь, — перебила его она. Сложила руки на груди, и, глядя в упор, потребовала: — Я жду объяснений.       Лиам краем сознания подумал, что именно такие моменты выдают в этой девушке графскую дочь. Несмотря на привычную дурашливость, иногда в ней проскакивала решительная властность, заставляющая съежиться под пристальным взглядом синих глаз.       — Прости, пожалуйста, я…       — Я не просила извинений, — снова перебила она. В голосе прозвучали стальные нотки, — Я просила объяснений.       Лиам вдруг вспомнил, что этим самым тоном она отчитывала какого-то деревенского мальчишку, по-глупости решившего, что кидаться камнями в собаку — весело. Тому тоже хотелось раствориться в воздухе, лишь бы спрятаться от этого поистине жуткого взгляда.       Лиам вздохнул. Он прекрасно знал, что его подруга почует, если он попытается солгать. И будет злиться ещё больше. Она ведь знала его, как облупленного.       — Твоя репутация пострадает, если мы продолжим так общаться, — сказал он, — Ты сама говорила, какие строгие правила… Что женщинам позволено общаться с мужчинами только на людях, при свидетелях. Даже если они помолвлены. А мы… Наше общение неприлично.       Эйли чуть было не поперхнулась воздухом.       «Подумать только! Он волнуется за мою репутацию! А я думала, дело в обиде…»       — Всегда так было, — пожала плечами она, расслабляясь, — Но раньше нас это не останавливало.       — Раньше мы были детьми, — ответил Лиам.       Вот, что поменялось. Теперь они выросли. Он — простой парень, а она — молодая женщина из высокого общества.       — И что с того? — фыркнула она, — Ты правда думаешь, что с возрастом моё отношение к тебе как-то поменялось?       — Да речь не о твоём или моём отношении. Речь о мнении общества, понимаешь? — воскликнул он, — Ты хочешь, чтобы тебя обвинили в мезальянсе, да ещё и вне брака?       Эйли была шокирована. И даже не тем, что её друг знает значение слова «мезальянс». Она была шокирована тем, что он вообще об этом подумал.       — Но мы же просто друзья, — ответила она, — Какой мезальянс?..       — Попробуешь объяснить это общественности, пожелающей поставить на тебе клеймо позора?       Эйлина тут же поникла. В его словах было много правды. Неприятной до одури, но всё же правды.       — Но я не хочу терять тебя! — воскликнула она, — Ты ведь мой лучший друг!       — Знаю, — кивнул он, — И я тоже… Не хочу тебя терять, — добавил почти шепотом.       — Тогда… — начала она, ухатившись за идею.       «Как же я раньше не подумала? Что мне эти высокие церемонии, когда есть это — верные друзья, свобода?.. Можно же просто…»       — Нет, Эйли… Леди Эйлина, — поправил сам себя он, когда по привычке назвал её сокращённым именем, — Мы не можем больше общаться. Так будет правильно, — припечатал он, и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь.       Эйли села на землю там, где стояла, совершенно не думая о чистоте платья. Она была готова расплакаться.       С тех пор прошло два дня. И вот начинался этот бал, который Эйлина была готова проклинать. Даже несмотря на то, что её природное любопытство тянуло поглядеть на маркиза, ей хотелось запереться в своих покоях и не выходить оттуда до конца торжества. Но вместо этого она стояла почти в самом центре огромного зала, по левую руку от неизменно сопровождающего её на всех приемах старшего брата, и вежливо улыбаясь, здоровалась с гостями.       С братом они были не то чтобы сильно дружны, но, пожалуй, он был для неё наиболее близким из всей семьи. Сближало их и то, что оба не питали чувств к массовым мероприятиям, преисполненным светского этикета. Правда, Эдмунд сжился с той мыслью, что это всё — константа его жизни. Всё же он был наследником.       — Обрати внимание, та леди очень пристально тебя разглядывает, — насмешливо протянула Эйлина, обращаясь к брату.       — Та леди — дочь виконта Фолмаут, и она положила на меня глаз ещё в прошлом году, на свадьбе маркиза Эксетера, — ответил Эдмунд в том же тоне, — К слову о маркизах…       — О, так ты знаешь? — фыркнула она, — Интересно, что он за человек такой, что решил просить руки незнакомой девушки?       — Сегодня и увидим, — протянул он, скользя взглядом по залу. Как поняла Эйли, брат этого маркиза тоже не встречал, — Ты сама что думаешь об этом предложении? — спросил как-то ехидно, вдруг заглядывая ей в глаза.       Эйли про себя отметила, что Эдмунд довольно привлекателен. Очень похож на отца в молодости — те же черные волосы, тёмно-синие глаза, резкие черты и острые скулы. По-аристократичному красив, но, как вдруг подумала Эйли, не в её вкусе. Не хватает какой-то простоты, что ли.       «Почему я вообще размышляю о внешности брата?..»       — Давай лучше поговорим о дочери виконта, а? — парировала она.       Эдмунд уже открыл рот, чтобы ответить, как к ним подошли двое мужчин. Одного из них, того, что старше, Эйли смутно помнила — с ним беседовал отец на одном из приемов. Имя этого человека вылетело из памяти, но она знала, что он граф. Второго же она точно видела впервые.       — Лорд Фэйн, — кивнул Эдмунд, здороваясь со знакомым мужчиной, и тут же перевел внимание на второго, ожидая, что тот представится.       — Маркиз Хантли, — представился второй.       — Наслышан, — кивнул Эдмунд и тут же скосил взгляд на Эйли, — Позвольте представить мою сестру, леди Конфлан.       Сама леди Конфлан, позабыв о приличиях, увлеченно разглядывала маркиза. Ему было лет двадцать пять на вид, и, надо признать, он был вполне симпатичным на лицо. Светлые волосы, карие глаза — интересное сочетание. Он походил бы на простого парня из мастерской, если бы не сквозивший во всём его образе лоск. От него так и веело чувством собственного достоинства, преувеличенным огромным денежным состоянием. И Эйли это, пожалуй, скорее отталкивало, хотя она видела, как жадно смотрят на этого мужчину многие дамы, в том числе и замужние.       Маркиз Хантли обворожительно улыбнулся, видимо, рассчитывая, что леди Конфлан тут же кокетливо замашет веером. Вот только веера у Эйлины не было, а если б и был, то вряд ли она бы им воспользовалась именно с этой целью.       Маркиз начал говорить о великолепном убранстве поместья, потом плавно переключился на убранство своего поместья, которое, по его словам, было куда больше и шикарнее.       «И что это за хвастовство?.. Он надеется этим меня впечатлить?»       Эйли улыбалась и кивала, изредка тихо хихикая, как подобает истинной леди. Всё равно никто б не догадался, что она хихикает над шутками в адрес маркиза, которые попутно придумывает у себя голове.       Беседа в таком тоне шла довольно долго. Хотя беседой это назвать сложно — маркиз разглагольствовал о собственных достоинствах, а Эйлина даже не пыталась делать вид, что ей интересно.       Маркиз предложил ей потанцевать, и Эйли охотно согласилась, разумно полагая, что во время танца её кавалер хоть ненадолго замолчит.       — Леди Конфлан, — вдруг произнес маркиз, — Я могу назвать Вас Эйлиной? — она молча кивнула в ответ. «Раз решил просить моей руки, то почему бы и обращаться по имени?», — Эйлина, — протянул он, будто пробуя её имя на вкус, — Вам ведь уже сообщили о моих, кхм, намерениях по отношению к Вам?       — Разумеется, — кивнула она.       — Итак, каков Ваш ответ? — вкрадчиво спросил маркиз.       Они неспешно прохаживались по краю зала, легко лавируя между гостями. Услышав этот вопрос, Эйли вдруг остановилась.       — Прошу прощения, маркиз, — вежливо ответила она, — Но я Вас практически не знаю. Разве могу я согласиться выйти за человека, с которым познакомилась несколько часов назад?..       Если маркиз и удивился такому ответу, то вида не подал.       — Понимаю, — согласился он, — Это очень благоразумное решение. Большинство женщин здесь, — от лениво окинул взглядом зал, — Согласились бы выйти за меня в первые же минуты знакомства, — не без гордости ответил он; Эйли постаралась не поморщится, — Но Вы поступаете мудро, желая сначала узнать своего избранника получше, убедиться в правдивости возникших чувств…       «О, я уверена, что моё чувство отвращения к Вам абсолютно правдиво» — подумала Эйлина, но вслух не сказала, потому что рядом нарисовалась её мать, услужливо улыбающаяся маркизу.       Анна Конфлан вежливо поздоровалась с маркизом, и — слава богу — избавила Эйли от его общества, заявив, что какие-то леди желают с ней познакомиться.       Леди, впрочем, тоже не показались ей особо приятными, но всё лучше, чем этот напыщенный гордец.       «Нет, ни о какой помолвке и речи не будет!»       — Я слышала, маркиз Хантли собирается сделать предложение леди Конфлан! — прошептала одна из девушек, с которыми её познакомила мать, уже ушедшая беседовать с незнакомой Эйли дамой в вычурном платье.       «Опять этот маркиз» — мысленно закатила глаза Эйли.       — Это правда? — воскликнула вторая, и первая на неё зашипела, чтоб та вела себя потише.       Эйли даже не пыталась запомнить их имён. Эти девушки не казались ей хоть сколько-нибудь интересными. Обычные светские красивицы, любящие перемыть кому-нибудь косточки, каких полон зал. Эйли для себя решила называть их зелёной и жёлтой — по цвету платьев.       — Маркиз в самом деле сделал Вам предложение? — спросила жёлтая, обращаясь к Эйли. Та просто кивнула в ответ, — Вы ведь согласились? — практически запищала она.       — Мы были представлены только сегодня, — ответила Эйлина, — Ещё рано говорить о помолвке.       — Но это же такой шанс, — воскликнула зелёная, — Невероятное везение! Нужно немедленно соглашаться!       — Я его практически не знаю, — произнесла Эйли.       — Он хорош собой, учтив, богат… — перечисляла достоинства маркиза жёлтая, — Что ещё нужно для счастья? Леди Нортинг права, следует немедленно соглашаться.       «А он не преувеличивал, когда говорил, что многие девушки согласятся выйти за него, стоит только предложить — отстраненно подумала Эйли, — Вон, как запрыгали. И почему он вдруг решил сделать предложение именно мне?..»       Зелёная и жёлтая продолжили между собой щебетать о достоинствах маркиза, попутно перемывая косточки некоторым дамам, положившим на него глаз, будто б забывая, что они сами входят в это число.       Эйлине вдруг стало до одури противно. Она, конечно, и сама любила время от времени пообсуждать новости чьей-то личной жизни, но подобное злословие за спиной казалось ей низким.       — Прошу прощения, дамы, — сказала она, — Я вынуждена удалиться.       Она решительно направилась к выходу из зала, но путь ей вдруг преградили. Подняв глаза, она увидела Эдмунда, и тут же выдохнула — это всего лишь брат, больше никаких светских бесед.       — Куда направляешься? — спросил он.       — Надеюсь, в свои покои, — ответила Эйли. Она дико устала за этот вечер, и хотела оказаться как можно дальше от этого высокого общества. Брат, кажется, всё это понял по её взгляду.       — Пойдем, провожу, — только и сказал он.       В коридорах поместья царил приятный полумрак. Глаза, уставшие от обилия света в бальной зале, быстро привыкли к темноте. Здесь, в пустых коридорах, кажется, даже дышалось свободнее.       — Как тебе маркиз? — наконец подал голос Эдмунд, когда они уже почти дошли до покоев Эйли.       — Мне ответить честно или как подобает леди? — фыркнула Эйли. Брат криво ухмыльнулся. Он был единственным в семье, перед кем Эйли совершенно не скрывала свой нрав, — Напыщенный горделивый индюк этот маркиз.       Эдмунд тихо рассмеялся, кажется, абсолютно с ней согласный.       — Мы побеседовали с ним немного, пока ты пребывала в обществе тех дам, — произнес он, — От скромности маркиз явно не помрёт.       Они одновременно фыркнули.       — Если вдруг тебя спросят, скажу, что ты почувствовала недомогание. Спокойной ночи, сестрица, — произнёс Эдмунд, отставляя Эйли на пороге её покоев, и удалился облатно в сторону бальной залы.       Эйлина закрыла за собой дверь, прислоняясь к спиной. Выдохнула.       Кое-как стянула с себя платье вместе с корсетом — тот, благо, никогда не затягивали слишком сильно — у девушки и без того была довольно тонкая талия; впрочем, не только талия — пышными формами природа её обделила. С волосами пришлось повозиться — служанка явно хорошо постаралась, чтоб эта высокая прическа не развалилась. Наконец, когда смоляные волосы пушистой копной опустились на спину, она почувствовала себя свободной.       Не хотелось думать ни о тех светских дамах, ни о горделивом маркизе, ни о чертовом бале. Мыслями она была далеко отсюда, в зелёном лесу, сосредоточенно натягивала тетеву самодельного лука, целясь в вырезанную Лиамом мишень.       «Лиам… Пусть совсем не лорд, но точно лучше маркиза, который только и делает, что кичится своим положением и богатством! Или, может, будь Лиам лордом, он тоже б гордился своим положением?.. И на него б засматривались всякие светские дамы… Он ведь симпатичный. Уж точно симпатичнее маркиза. И не противный…» — подумав об этом, она провалилась в сон.

***

      Наутро, выйдя по привычке в сад перед поместьем, Эйлина едва сдержалась, чтоб не выругаться. В саду, рядом с мамиными любимыми белыми розами, почему-то стоял маркиз Хантли.       «Гости же должны были разъехаться…»       — Доброе утро, миледи, — поздоровался он, сияя улыбкой, — Вчера Вы столь рано исчезли с бала, что я даже не успел попрощаться.       — Прошу прощения, — она постаралась натянуть улыбку, но вышло кривовато, — Я почувствовала недомогание.       Маркиз притворно вздохнул и принялся говорить о том, сколь женщины нежные и хрупкие создания. Эйли подумала о том, как бы он запел, если б она всадила в него десяток стрел с приличного расстояния. Она испытывала острое желание засветить ему хорошенький фонарь под глазом.       «Досадно, что в светском обществе не поймут»       Весь день, что ей пришлось неволей провести с маркизом, она непроизвольно возвращалась к мысли о том, как ей противны нравы этого самого светского общества, в котором ей суждено жить.       Маркиз считался невероятно удачной партией, и мать, кажется, уже рисовала в воображении их свадьбу. И отец не был против.       Старший брат, конечно, относился к маркизу насмешливо, но, встань вопрос о свадьбе, и он бы согласился с несомненной выгодой этого предложения. Любовь в браке совершенно не обязательна, но положение…       «Всё сводится к этому сраному положению! Чертово высокое общество! Почему я должна жить по этим дурацким правилам?»       — Миледи, — к ней, слушающей очередную самохвальную речь маркиза, обратился дворецкий, — Госпожа желает видеть Вас в своих покоях.       «Спасибо, мама!» — мысленно воскликнула Эйлина, радуясь возможности сбежать от противного маркиза. Спешно попрощалась и последовала за Джоном в направлении покоев матери.       Тот, как обычно, открыл ей дверь, пропуская внутрь, и закрыл, оставаясь снаружи.       В покоях Анны Конфлан преобладали бежевые и голубые тона. Эта комната казалась Эйли очень уютной, хоть и излишне прибранной, вычищенный до блеска. Мать всегда любила порядок.       — Эйлина, ты уже приняла решение по поводу помолвки с маркизом Хантли? — первым делом спросила мать.       «Снова этот маркиз…» — мысленно простонала Эйли.       — Я понимаю, что это очень хорошее предложение, — неспешно ответила она, стараясь не кривить лицом, — С точки зрения выгоды маркиз — идеальная партия, но… — она чуть замялась, решаясь, — Как человек он мне совершенно не приятен.       Взгляд графини вмиг стал суровым, и Эйли уже приготовилась к длинной тираде на тему того, что такой шанс выпадает единственный раз в жизни, но мать вдруг смягчилась.       — Подумай хорошенько, — сказала она, — Взвесь, не торопясь, и прими решение. От него будет зависеть вся твоя жизнь, — она вздохнула, — Когда я выходила за твоего отца, — протянула она, вспоминая, — Мы были знакомы не так уж и долго. Он тогда приехал во Францию на переговоры по поводу дел бизнеса… Мы встретились на приёме одного лорда, сейчас и не припомню, как его звали. Твой отец проявлял интерес, — она улыбнулась, — А я… Проявляла интерес к другому мужчине. Который не проявлял должного внимания ко мне, — Эйли молча слушала, боясь спугнуть момент; мать крайне редко пускалась в подобные откровения, и ещё реже говорила о своей молодости во Франции, — Я вышла за твоего отца по настоянию своих родителей, решивших, что английский граф — куда более достойная партия, чем тот мужчина, что был мне интересен. Тогда я сомневалась, конечно. Но сейчас уверена, что сделала правильный выбор, — закончила она, пропустив самую интересную часть истории, — Сделай правильный выбор и ты.       Эйли подумала, что в её случае выбор куда более неприятный. Где её отец, а где этот напыщенный маркиз — разница существенная. Но она снова промолчала.       — Оставим это, — вдруг сказала Анна, — Я позвала тебя не за тем, чтобы обсуждать женихов, — тут Эйли встрепенулась; любопытство было неотъемлимой частью её натуры.       Мать встала с кресла, где до этого распологалась, и решительно направилась к стене, на которой висела одна-единственная картина с изображением лугового пейзажа. Лёгким жестом она сдвинула эту картину с её места, и Эйли с удивлением увидела, что в стене имеется выемка, в которой покоится небольшая шкатулка, простенькая на вид. Анна аккуратно извлекла эту шкатулку из выемки и вернула картину на место. Вручила шкатулку Эйли в руки, и тут же направилась к шкафу. Подняла одну из многочисленных фарфоровых статуэток, доставая из полой внутри фигурки маленький золотистый ключ, с которым вернулась обратно к дочери, всё ещё держащей эту маленькую шкатулку из грязно-зеленого камня.       Аккуратно вставила ключ в скважину, дважды повернула и приподняла крышку.       Эйли ожидала увидеть внутри что-то очень ценное на вид, но это оказалась слегка ржавая монета.       Монета эта не была не такой, какими обычно расплачивались в лавках. Она была сделана из непонятного сплава, кажется, с примесью железа и меди, не имела номинала, а кроме того, посередине имела круглое отверстие, в которое был ровно вплавлен небольшой, примерно в три десятых дюйма, жёлтый камень.       Эйли внимательно разглядывала странную монету. По краям на ней были странные письмена, отдалённо похожие на древний язык, кажется, руны. От середины расходился незнакомый орнамент. Но наибольший интерес представлял камень в центре. Присмотревшись, можно было заметить, что сам камень совершенно прозрачный. Жёлтым он казался лишь из-за того, что плескалось, переливаясь, внутри него. Словно бы клубы медовой дымки, в этом камне поблескивало что-то, медленно двигающееся в хаотичном направлении. Словно бы живое.       «Но как такое возможно?.. Неужели… магия?..»       — Эту монету подарила мне моя мать, когда я уезжала из Франции, — сказала Анна, — Она сказала, что с этой монетой связано невероятное множество тайн, что она ценнее любых богатств мира, — Эйли завороженно вздохнула, наблюдая за переливчатой медовой дымкой внутри камня; в это охотно верилось, — Она сказала хранить существование этой монеты в строжайшем секрете и оберегать её… Даже ценой собственной жизни. Чтобы, когда время пришло, передать её наследнику. Я думаю, время пришло. Теперь она твоя.       Эйли порывисто вздохнула, держа в руках шкатулку. Эта монета в самом деле казалась ей очень ценной. Поистине волшебной.       —Наследнику?.. — переспросила она, — Но ведь наследник — Эдмунд. Почему мне?       В самом деле, почему? Будущим главой рода должен был стать Эдмунд. Он был истинным наследником. И даже если не он, то почему мать не отдала эту монету Эрику, который всегда был её любимцем? Почему ей, дочери, за которую частенько приходилось краснеть?       — Потому что так решила судьба, — туманно ответила Анна, — Моей матери эта монета досталась от бабушки, поэтому я решила, что её следует передавать от женщины к женщине, — пояснила она, и добавила чуть мягче: — Ты моя единственная дочь… Она по праву твоя. Береги её, даже ценой собственной жизни, — повторила она.       И хоть монета казалась до ужаса важной, но Эйли не могла понять, почему мать говорит о том, что монета стоит жизни. «Может, просто речевой оборот такой?..»       Она поблагодарила мать, забрала шкатулку вместе с ключем, и направилась к себе в покои. За окном уже смеркалось.       Эйли думала о том, куда бы спрятать эту волшебную монету, чтобы её никто никогда не нашел.       «Интересно, знает ли о ней отец?..»       Почему-то ей показалось, что будет слишком беспечным спрятать шкатулку в шкаф или комод, например. Выемки за картиной у неё не было, и ломать каменную стену совершенно не было желания.       Эйли внимательно рассматривала шкатулку. На её крышке тоже была какая-то неизвестная печать, вырезанная в камне, по форме напоминающая ту, что была на самой монете. Внутри шкатулки, там, где покоилась монета, была выжжена едва заметная надпись: «In virtute autem thesaurum istum non modo habiti per immaculátam Vírginis corpus et animam in hoc loco»*       Эйли понимала, что это латынь, но точно перевести не могла — она хорошо знала французский, родной язык матери, но латынь учила вскользь, решив, что та пригодится ей разве что для чтения научных трактатов, чем она заниматься не собиралась.       «Вот бы узнать, что всё это значит… Вроде что-то про непорочность? Тогда понятно, почему мать подарила мне её до свадьбы… Ладно, сначала надо придумать, куда её деть»       В голову вдруг пришло решение — всё самое ценное следует держать при себе, чтобы, если вдруг кто проникнет в её покои, остался б ни с чем. А лучше, если вор ещё и наткнётся на обманку.       Она взяла с комода тонкий нож, служащий для вскрытия писем, распорола небольшой кусок ткани внутренней части корсета, прямо у груди, получая крошечный плотный кармашек, в который как раз помещалась монета, и сунула её туда.       В шкатулку положила обычную медную монетку, плотно закрыла ключём и сунула шкатулку под нижнюю часть матраса своей кровати, слегка выпотрошив его снизу тем же ножом. А ключ закинула в ящик комода, где царил жуткий бардак — попробуй найди крошечную железяку. Он больше и не понадобится, шкатулка-то, считай, пустая. А монетка спрятана в самом надёжном месте, у сердца.

***

      Эйли вышла в коридор — у неё не было желания сидеть в покоях, и она решила прогуляться до библиотеки, почитать что-нибудь. На самом деле ей хотелось вовсе не этого — она хотела пойти совершенно в другую сторону. В правое крыло, на первый этаж, где расположена кухня. Вот только Лиам ясно дал понять, что больше не хочет её видеть.       Не успела она дойти до библиотеки, как из полумрака показался силуэт высокого мужчины. Эйли искренне надеялась, что это окажется её старший брат, но надежды не оправдались — на свет вышел маркиз.       — Доброго вечера, миледи, — поздоровался он. Эйли кивнула в ответ, молясь, чтоб на этом их встреча и закончилась. Но маркиз не спешил, — Я как раз направлялся в свои покои, думая о Вас, и — чудо — Вы здесь. Это ли не судьба?       Маркиз показался ей ещё более неприятным, чем обычно. Даже несмотря на то, что он не сказал ничего особо противного.       Принюхавшись, Эйлина поняла, в чем дело. От маркиза дико пахло вином, причем не каким-то конкретным — нет, здесь было намешано множество разных ароматов, сбивающихся в одну жуткую какофонию.       «Да он же просто неприлично пьян!»       — Прошу прощения, я шла в библиотеку, — ответила она, всё ещё надеясь, что маркиз отстанет и уйдет отсыпаться в свои гостевые покои, — Меня ожидает брат, — для уверенности добавила она. Старший брат всегда был весомым аргументом, когда дело касалось нежелательных ухажеров.       И в обычном случае такой ответ бы подействовал должным образом, но маркиз, видимо, был слишком пьян.       — В библиотеку? — хохотнул он, — Что женщинам книги?.. — патетично начал маркиз, но у него не вышло — он икнул.       Эйли даже не пыталась не кривится. Вокруг не было светской толпы, это была не та ситуация, когда следовало следить за лицом.       — Умные женщины… — меж тем, продолжал маркиз без привычного красноречия; кажется, ему было сложно подбирать слова в таком состоянии, — Женщинам не следует черезмерно увлекаться пищей для ума, — всё же выговорил он, — Так они теряют свою привлекательность. — Что ж, — фыркнула Эйли; за словами в такой обстановке тоже не было необходимости следить, — Буду искренне рада потерять свою привлекательность в Ваших глазах.       На маркиза Хантли её слова произвели совершенно не то впечатление. Эйли надеялась, что он оскорбится, уйдёт, а после заявит о желании отозвать предложение о помолвке. Но он неожиданно рассмеялся.       — У Вас буйный нрав, — выдал он, — Строптивая… Но так даже лучше, — к нему неожиданно вернулось красноречие: — Что мне равнины, стелющиеся у моих ног, когда я могу покорить горы…       Эйлина начинала злиться. Она ведь ясно дала понять этому человеку, что не желает иметь с ним ничего общего. Но он… просто играет. Она вдруг поняла, что интересна ему лишь потому, что с самого начала показала себя недоступной. У него, привыкшего к всеобщему обожанию, пробуждался азарт от мысли о том, что такая девушка может ему покориться. И тогда… тогда он потеряет интерес и к ней.       — Не спеши отказываться, — произнес маркиз, надвигаясь на неё. Эйлина сделала шаг назад. Ещё один. Второй. Третий. И вот она уже упиралась спиной в стену. Дальше отступать было попросту некуда. А маркиз был близко. Неприлично близко — его хмельное дыхание опаляло её кожу. Она с отвращением скривила лицо, но он этого словно бы не заметил. Коснулся рукой её щеки, провел по скуле. Эйлину начинало тошнить.       — Уберите от меня свои грязные руки, — прошипела она, — Я буду кричать! Все узнают о том, что вы непристойно вели себя по отношению к девушке в её собственном доме. Высший свет не простит вам подобного поведения, — пригрозила она.       Эйли давила на самое больное — репутацию. Но, опять же, кажется, маркиз был слишком пьян, чтобы серьёзно выспринимать её угрозы. Или попросту считал их детским лепетом.       — Вы моя невеста, — сказал он, вдруг перемещая руку с её щеки на тонкую шею. Ощутимо сжал, — И я могу сказать, что Вы по своей воле вели себя непристойно до свадьбы. Кому из нас поверят больше?..       Тому, кто выше статусом, разумеется. Слово женщины против слова мужчины имело недостаточный вес. Даже если её поддержит вся семья, Хантли — маркиз. Уважаемый человек. Ему удастся избежать наказания, а её собственная честь будет навеки опорочена.       Рука на тонкой шее сжалась сильнее. В груди не хватало воздуха. Сердце стучало как бешенное — так страшно ей ещё никогда не было.       Маркиз, пусть и пьяный, был гораздо сильнее неё. Но у Эйли был козырь — наученная в драках с деревенскими мальчишками, она знала, куда следует бить.       Удар коленом пришелся на самое незащищённое и нежное место мужского тела. Маркиз застонал, согнувшись, отпустил её горло. Второй удар тут же прилетел ему в челюсть. Не теряя ни секунды, она со всей силы припечатала острым локтем ему по затылку и пустилась наутёк.       Эйли собиралась побежать к брату, уверенная, что тот точно защитит её, если маркиз последует за ней. Вот только на самом деле она совершенно не предоставляла, где сейчас искать Эдмунда. Может, он и не стенах поместья вовсе — катается где-нибудь верхом. К отцу она пойти не могла — нет, не с такой… проблемой. И уж тем более не к матери.       Эйли и сама не заметила, как ноги привели её на первый этаж правого крыла. Здесь была кухня, уже закрытая и пустая, и несколько подсобных помещений за ним. В одном из них стояла кушетка — там ночевал сын кухарки, если задерживался в поместье допоздна, чтобы не возвращаться в деревню по ночи.       «Хоть бы ты был здесь… Пожалуйста…»       Впервые за этот вечер, кажется, её молитвы были услышаны. Лиам сидел в своей комнатушке устроившись на кушетке, и читал потрепанную на вид книгу, которую тут же опустил, когда Эйли вихрем влетела в маленькое помещение, захлопывая за собой дверь.       Не веря своему счастью, она сползла на пол, падая на колени.       — Ты не представляешь, — произнесла она дрожащим голосом, — Как я рада, что ты здесь… — и, не удержавшись, расплакалась.       Лиам видел эту девушку в слезах всего несколько раз за долгие годы их знакомства. Она крайне редко плакала — чаще сжимала зубы, закусывала пальцы на руках или громко ругалась.       В таком состоянии она выглядела действительно хрупкой и слабой. Это казалось чуждым, непривычным. Лиам всегда считал Эйли самой сильной из девушек, которых встречал в своей жизни. Его охватило желание сделать всё, что в его силах, лишь бы не видеть её слёз. Он хотел видеть её смешливую улыбку, слушать сотни идей, размышления о приключениях. Ему хотелось смотреть на её довольно-сосредоточенное лицо, когда она натягивала тетеву самодельного лука. Лиам хотел видеть свою подругу счастливой.       Он позволил себе опуститься на колени рядом с ней, и мягко прижал девушку к себе, заключая в объятия. Раньше, в детстве, он частенько придерживал её за плечо, чтобы она не поскользнулась на мокром бревне у реки, или вот так вот обнимал, когда ей было грустно — правда, она всегда обнимала его первая, как бы показывая, что такой жест позволителен. Позже, когда они стали старше, он сознательно стал ограничивать контакт — мимолётные прикосновения стали неприемлемы. Эйли, казалось, совершенно не заботилась о своей репутации, и он решил, что позаботится об этом за неё.       Но сейчас Лиам понимал, что теплые объятия помогают лучше всяких слов. Поэтому он нежно прижимал её к себе, и медленно гладил по встрепанным пушистым волосам.       — Что случилось? — с беспокойством спросил он, когда девушка перестала тихо всхлипывать.       — М-маркиз… — выдохнула она, — Он… Напился и пристал ко мне в коридоре. Говорил такие отвратительные вещи… за горло схватил, — она аккуратно потеряла рукой шею в том месте, где уже начинали проступать синяки.       Лиама охватил гнев. Ему хотелось немедленно найти этого маркиза и… И что? Что он, сын кухарки, может сделать маркизу? Побить его? Тогда его жизнь, считай, кончена. Ему, простому мальчишке, не простят нападение на лорда.       В который раз Лиам ощутил свое бессилие. В этом обществе правили власть имущие. Остальным же оставалось молча терпеть.       — Я стукнула его хорошенько пару раз, — продолжила Эйли, — Убежала, — снова схлипнула, уткнувшись лицом в его рубашку, — Я так испугалась!       Лиам не то чтобы удивился словам Эйли о том, что она ударила маркиза. Он всегда знал, что эта девушка может постоять за себя. Но то, что она ударила не кого-то там, а именно маркиза, пожалуй, произвело на него впечатление.       Он прекрасно понимал, что причиной её такого состояния сейчас ни в коем случае не слабость, нет. Эйли, как и он сам, ненавидела себя за бессилие. Бессилие женщины в обществе, пусть даже дочери графа, перед высокородным мужчиной.       — Почему ты не пошла к брату? — спросил он; если мужчине мог противостоять только мужчина, то это было самым разумным решением, — А лучше — к отцу. Тебе надо было пойти к отцу. Он бы раз и навсегда вышвырнул из поместья этого… маркиза.       — Всё не так просто, — покачала головой Эйли, — Тогда он начнет распускать слухи. Весь высший свет будет считать меня… недостойной. Если хочу сохранить хоть какую-то толику репутации, я должна молчать, — выдохнула она, — Но я не хочу так жить, — вдруг заявила Эйли твёрдым голосом, — Я искренне ненавижу высокое общество и его бесконечные правила. Осточертело.       — Что ты имеешь ввиду?.. — переспросил Лиам. Подобные речи он слышал не раз, но решимость в голосе подруги вызывала у него беспокойство. Она слишком часто действовала на эмоциях, не думая о последствиях.       — Давай сбежим? — выпалила вдруг Эйли, — Притворимся простыми горожанами. Ты будешь работать в какой-нибудь пекарне или в столярной мастерской, как твой отец. А я… Не знаю, буду тебе помогать. Или придумаю что-нибудь, — вдохновенно заговорила она, живо представив эту картину, — Будем свободно гулять по лесу, собирая грибы, и…       — Подожди, — произнёс Лиам. Признаться, картинка, возникшая в голове от её слов, ему и самому нравилась. Но это было так нереалистично. Его пугала мысль о том, чтобы в момент бросить привычную жизнь. Словно прыжок в пустоту, — Это, конечно, хорошо… Но где и на что мы будем жить, пока я не найду работу?       Эйли на минуту задумалась. Была мысль утащить немного денег из семейного состояния, но она решительно отмела эту идею. Всё-таки бережное отношение к семейным ценностям было заложено в ней воспитанием с раннего детства.       «Ценности, точно!»       — Продадим мои украшения, — решила она, — У меня их предостаточно, и они мне совершенно ни к чему. О, и платья. Французские. Они стоят целое состояние!       — А твои родители?.. — попытался протестовать он. За своих родителей, он признаться, не опасался. Взрослые сыновья часто покидали дом, отправляясь на поиски себя, это было в порядке вещей. Но он переживал за Эйли. Сможет ли она жить, как простая девушка? Пусть и регулярно сбегала в деревню, она всё же выросла в поместье, полном слуг, и никогда не задумывалась о таких простых бытовых вещах, как гигиена или еда. Всё делали за неё, — Они ведь будут волноваться. Может, даже решат, что тебя похитили!       Эйли подумала над этим всего с полминуты, и решила оставить записку. Была мысль встретиться с братом лично, рассказать о своем решении, но эту мысль она отмела — брат тут же запрет её в комнате и приставит охрану. Эдмунд искренне любил сестру, старался её поддерживать, но эту идею посчитал бы безрассудной и опасной. Лиам, впрочем, был бы с ним согласен. Но, в отличие от Эдмунда, он не был наследником титула графа и огромной фабрики в пригороде Лондона. И это во многом давало ему свободу выбора.       — Куда отправимся? — выдохнул он.       — В какой-нибудь маленький городок рядом с лесом, — улыбнулась Эйли, — Как можно дальше отсюда!       Но было ещё кое-что, заставляющее Лиама волноваться. Эти правила отношений между женщинами и мужчинами, частенько портящие им двоим жизнь, распространялись не только на знать. Они всё равно не смогут жить под одной крышей и проводить всё время вместе так, чтоб на Эйли не смотрели с презрением. Пусть её саму и не сильно волновало, что о ней скажут горожане (они ведь не светское общество, в самом деле; как они испортят ей жизнь своим мнением?), Лиаму это совершенно не нравилось.       — Вряд ли нас примут за брата и сестру, — покачал головой он, — Мы же совершенно не похожи.       Действительно, их сходство заканчивалось тем, что у обоих было по паре ног, рук, глаз… и прочих частей тела, идентичных у всех людей. Эйли была худощавой девушкой ростом чуть ниже среднего, обладающей, ко всему прочему, очень запоминающейся контрасной внешностью. Лиам же выглядел совершенно обычным, ничем не примечательным английским парнем: высокий и крепкий, но не так, чтоб это сильно бросалось в глаза, русоволосый и светлоглазый, с приятным, но простым лицом. Он мог легко смешаться с толпой, и никто б его даже не запомнил. Да, за родственников эти двое точно б не сошли.       — А это не проблема, — легкомысленно заявила Эйли, глядя ему в глаза с какой-то странной улыбкой.       А в следующий момент она резко подалась вперёд и накрыла его губы своими.       Голос разума в голове Лиама завопил бы, что это точно было тем самым непристойным поведением до брака, за которым следовало бы клеймо позора, если б хоть кто-то узнал. Но голос разума сейчас совершенно не работал. Остались одни лишь эмоции, перекрывающие несформированные обрывки мыслей.       Она целовала неумело, но настойчиво. Знала, как это делается, кажется, лишь из пары романов, которые случайно прочитала со скуки — ей не была по душе подобная литература, она предпочитала приключенческие истории.       В области груди разгоралось пожарище, сердце стучало, как бешенное. Лиам готов был отдать всё, лишь бы этот момент не заканчивался.       — Не хотелось бы, чтоб мой первый поцелуй украл маркиз, если он вдруг встретится мне по пути в покои и снова решит зажать где-нибудь в темном коридоре, — пошутила Эйли, отстранившись.       Лиаму подобный юмор не пришелся по вкусу, но он ничего не ответил. До сих пор не мог восстановить дыхание.       Меж тем она, улыбнувшись напоследок, выскочила из комнатушки, спеша в сторону своих покоев.       Лиам порывисто вздохнул, стараясь отбросить навязчивые мысли, лезущие в этот момент в его голову, выудил из-под кушетки листок бумаги и принялся спешно писать письмо, которое собирался оставить на кухне для своей матери.       Эйлина добралась до своих покоев без происшествий — только в коридорах пару раз чуть было не столкнулась со служанками. Те извинялись, уважительно здоровались и убегали прочь.       Она вытряхнула украшения из всех шкатулок, которые у неё были. Большинство из них она никогда не носила, просто почему-то именно украшения дарили ей чаще прочего. Зашвырнула всё в дорожную сумку, которую вытащила из шкафа. Та была небольшой — туда поместились всего два платья — самые дорогие, две пары обуви, и, собственно, все украшения. Это было не то чтоб много, но уже набиралась приличная сумма.       «Надо бы прихватить ещё немного… Лишним не будет»       Сумка была только одна. Недолго думая, Эйли стянула наволочку с одной из своих подушек — та вполне могла сойти за мешок — и затолкала в неё ещё два платья из тех, что подороже и покрасивее. Поразмыслила, что можно взять ещё несколько, наволочки-то ещё есть, да и из простыни мешок можно соорудить, но решительно отмела эту идею: лучше идти налегке.       Теперь оставалось только проскользнуть по коридорам так, чтоб её не заметили со всеми этими вещами. Это бы вызвало много вопросов.       Мысль пришла в голову внезапно — в состоянии эмоционального возбуждения её голова прямо-таки фонтанировала идеями. Она снова метнулась на первый этаж, в прачечную, где, к счастью, в это время никого не было — стирали обычно утром, когда в окно проникал естественный свет. Там нашлась одежда служанок. Эйли быстро схватила одно из платьев, наиболее подходящее по размеру, свернула в бесформенный комок ткани, чтобы было не так заметно, и снова рванула в свои покои.       Если б её вдруг увидели с платьем служанки в руках, это бы вызвало не меньше вопросов, чем если б она была с мешками своей собственной одежды.       Захлопнув дверь своих покоев, она наконец выдохнула. Стянула бархатное синее платье, в котором была, надела платье служанки — то оказалось ей слегка великовато, в отличие от её собственной одежды, сшитой назаказ.       «Это может усложнить продажу… Мои платья большинству дам не по размеру…» — мимоходом подумала она, возясь с пуговицами.       Волосы Эйли заплела в косу, которую свернула на затылке, кое-как закрепив заколкой. Получилось не очень надёжно, но эта прическа должна продержаться до того момента, как они с Лиамом выберутся из поместья.       Она прихватила из прачечной и широкий чепчик. Если опустить голову, он скроет половину лица, и можно спокойно идти по поместью, не боясь быть узнанной.       Теперь Эйлина выглядела как служанка, несущая вещи в прачечную, чтобы постирать их утром. Обычно этого не делали под вечер, но… Всякое бывает. Скажет, что госпожа приказала поменять подушки, если вдруг спросят. Хотя она всё же надеялась, что никто ничего не заметит.       Опомнившись, Эйли подскочила к письменному столику, взяла листок бумаги и быстро начеркала письмо. Буквы получились неровными, но она, к неудовольствию своей гувернантки, никогда особо не заботилась о почерке — главное, что читаемо. Письмо бросила, как было: даже не стала сворачивать бумагу и подписывать. Просто кинула на заправленную кровать — так виднее.       Как по заказу, коридоры пустовали. Она добралась до кухни, за которой, в подсобке, уже ждал Лиам.       — Это я, — сказала она, заходя в подсобку, на случай, если вдруг он не узнает её в таком виде. Он, разумеется, узнал.       — Тебя никто не видел? — обеспокоенно спросил он.       — Нет, — покачала головой Эйли, — К счастью, никого нет. Скорее всего, кто-то нашел пьяного маркиза у библиотеки, и теперь разбираются, — она вдруг задумалась, — Странно тогда, что меня не позвали… Может, решили не беспокоить?..       — В любом случае, нам это только на руку, — заметил Лиам, — Но я должен спросить ещё раз… Ты уверена? Пути назад уже не будет.       — Абсолютно, — серьёзно произнесла она, глядя ему в глаза. Сомнений не оставалось.       Лиам порывисто вздохнул, решаясь. Он думал об этом, пока ждал её в подсобке. Письмо матери отняло у него всего пару минут, остальное же время было отведено размышлениям о дальнейших действиях.       — Ты… — он чуть было не замялся, — Выйдешь за меня?       Это было идеальным решением их проблемы с общественным мнением. Они могли жить под одной крышей, проводить все время вместе, если бы были супругами. И если раньше мысль о женибье на подруге казалась Лиаму безумной (да хотя бы из-за разницы в статусе), сейчас многое изменилось.       — За тебя? — фыркнула Эйли, — Да хоть прямо сейчас! Ты ведь не напыщенный маркиз, — насмешливо произнесла она.       Лиам просиял. Пожалуй, в этот момент он был по-настоящему счастлив. И ещё бо́льшую радость доставляло ему то, что счастлива была и Эйли. На её лице вновь сверкала озорная улыбка, на форфоровой коже проступал живой румянец. Она прямо-таки сияла. Вот-вот должна была сбыться её самая заветная мечта — она будет свободна.       Сразу за кухней был черный ход, выходящий как раз к тропинке, спускающейся до деревни. Сначала нужно было добраться до нее, а оттуда можно было уехать куда угодно.       Они шли молча, стараясь не шуметь, но оба не могли сдержать улыбок. Лиам шёл впереди, прокладывая путь в темноте, готовый в любой момент спрятать девушку за своей спиной от любой опасности. Он слегка замедлился, когда почувствовал, что она мягко коснулась его руки. Обернулся — Эйли ободряюще ему улыбнулась, крепко сжала его ладонь своими тонкими пальцами и кивнула, как бы говоря, что готова продолжать путь.       Двое направились дальше, прочь, погруженные в красочные мысли о будущей счастливой жизни, даже не думая о том, что в покидаемом ими поместье как-то подозрительно тихо.