II.
9 мая 2021 г., 04:23
В далёкой древности, когда на земле ещё не забыли о магии, в холодных краях, подвластных великим богам, лучшими из мастеров было создано тринадцать Печатей, таящих в себе огромную силу, призванную защищать и беречь вековые порядки.
Собранные вместе, направляемые волей избранных жрецов, эти Печати были способны творить невиданное волшебство.
Хранить и направлять их силу были достойны лишь те, кто обладал в равной степени чистотой внешней и внутренней, мирской и духовной. Кто не был отягощен властолюбием, алчностью, развратом и гневом, но руководствовался честью, справедливостью и благом своего народа.
Прошли века, и великое государство поглотила иноземная вера, тщательно вплетавшаяся в быт и умы людей. Переиначивались старые устрои, менялись имена богов, стиралась древняя магия из людской жизни, а после — и из памяти.
Печати канули в лету. Пропали сами собой, будто их никогда и не было. Но исчезли ли они бесследно в самом деле?
Поговаривали, будто несколько из них было украдено, увезено на другой конец света и продано за баснословные суммы. Были и слухи, что ныны легендарные Печати вместе с заключённой в них силой покоятся на дне морском, где-то за восточными землями, оттого океан в тех краях и бушует столь сильно. Кто-то из староверов говорил, что Печати были надёжно спрятаны последним из мудрецов-хранителей в священном месте, на родине древней магии, где будут дожидаться своего часа, покуда тот не придет.
Что из этого было правдой, а что — выдумкой, неизвестно никому.
В богато обставленной гостинной собрались семеро мужчин, дорого и изящно одетых. Они расслабленно расположились на резных диванах и креслах, и вели беседу, потягивая алкоголь. Если б не содержание этой беседы, то могло бы показаться, что это встреча давних друзей. Но это было срочным собранием членов Ордена. Ордена, не имеющего названия.
Историю появления Печатей Всеслия, как их именовали в Ордене, поведал барону Уорфорту лично Магистр, когда барон был всего лишь младшим адептом. Уорфорт проникся этим рассказом — Магистр умел заворожить словами всех, кому приходилось его слушать.
Печати, даже по отдельности, обладали невероятной мощью. Вместе же они становились великой и несокрушимой силой, способной даже открыть врата в иные миры, если те существовали.
Признаться, с годами Уорфорт всё меньше верил в эту легенду. Доказательств существования Печатей у него не было. Он погрузился в оккультные науки, оставляя поиск Печатей Магистрам, занимавшимся столь сложными вопросами.
Но теперь, когда эта цель внезапно оказалась столь близка, Уорфорт посвещал в эту тайну младших адептов, отданных ему на попечение. Восторженных мыслью о могуществе, каким когда-то был сам.
— Но вот, спустя сотни лет, древние Печати вновь являются миру, появлясь в самых неожиданных местах. След одной из них был заметен в центральной части Франции, на рубеже восемнадцатого и девятнадцатого столетий, — произнес он воодушевленно, — И снова пропал. Казалось, больше не уже отыщется, но — вот! Удивительно, Печать снова показала себя, — воскликнул он, — И где? В родной Великобритании! Совсем рядом, только руку протяни!
— Как её нашли? — спросил один из присутствующих, обращаясь к Уорфорту.
— Это самое простое, — сказал тот, — Здесь играет роль лишь постоянное наблюдение. Печать проявляет крошечную каплю своей силы, когда переходит к новому владельцу. Взгляните, — произнес барон, подзывая адептов к массивному столу в углу комнаты.
На поверхности этого стола была изображена точная карта мира. Но простой карта казалась лишь на первый взгляд. Подойдя ближе, мужчина прикоснулся к поверхности стола, и от этого движения пошла рябь, походящая на круги по воде. Карта засияла переливчатыми красками, сгущающимися в некоторых местах. В большинстве случаев это были слабые, едва заметные, пятна; кое-где, в мелких областях, они становились ярче — пятна эти обозначали концентрацию энергии в определенных зонах. Помимо них на карте проходило множество тонких линий — природные энергетические потоки. Всё это смешивалось, сливалось в один большой крубок цветных нитей, медленно сменяющих свое направление в одном только им известном порядке.
Мужчины, подошедшие к карте, не были удивлены этому сложному магическому изобретению. Подобную карту члены Ордена видели далеко не впервые. Кроме того, она не была единственной. Эта карта была уменьшенной копией той, что располагалась в зале под поместьем герцога Эгернота, возглавлявшего часть Ордена, расположенную на Британских островах.
Орден имел последователей на территории большинства европейских стран, а также на территории Северной Америки. Его влияние было распространено ещё задолго до появления Герметического ордена «Золотой зари» и так называемого «Ордена Мартинистов», образовавшихся во второй половине девятнадцатого века. Поговаривали, что он взял свои истоки у розенкрейцерства, по легенде основанного ещё в период средневековья, но высшие члены Ордена это отрицали — розенкрейцерство, на их взгляд, было хаотичным движением, а Орден — крупной организацией со стабильной сферой деягтельности. Впрочем, можно сказать, Первый Орден, как его будут называть некоторые потомки полушепотом, оказал значительно влияние на становление всех последующих.
У каждого из отделений Ордена, находящихся в разных государствах, были руководители, именуемые Магистрам, действовавшие в интересах Ордена не своей территории, в большинстве случаев, автономно. Однако для некоторых действий, представляющих особую важность, созывался Совет Ордена, или же Магистрат, составляемый из числа всех Магистров. И поиск Печатей Всесилия, определенно, был задачей приоритенной важности.
Итак, карта. На ней, помимо уже привычных глазу бледных энергетических сгустков, было кое-что особенное. Крошечное яркое пятно, буквально лучащееся золотистым светом.
— Вот здесь, — сказал Уорфорт, указывая на пятно, — Она здесь. Необходимо незамедлительно найти её, пока свет не потух. Иначе пропадет, пока вновь не сменит владельца. У нас есть не больше суток, — произнес он, и добавил: — Нам очень повезло, это близко. Отправляемся немедленно.
— А что здесь находится? — спросил один из адептов, не особо смыслящий в географии. Впрочем, не стоит его за это упрекать: на карте практически не было обозначений.
— Поместье Конфлан и прилежащая деревня, — ответил ему тот, что стоял рядом.
***
Если верить словам Магистра — а барон Уорфорт им искренне верил — то в последний раз Печать проявила себя в Франции, чуть больше двадцати лет тому назад. Это значит, что её владельцем был либо француз, теперь переехавший в Великобританию, либо британец, гостивший во Франции в тот период. Это не мог быть кто-то из деревенских — те привязаны к месту и едва ли станут путешествовать столь далеко. Нет, — решил барон, — это должен быть кто-то из знати. Добыть информацию о семье графа Конфлана не составило труда. Стоило лишь немного поспрашивать тех, кто был хорошо знаком с графом. Среди членов Ордена такие, разумеется, присутвовали. Большинство старших адептов имели титулы и были вхожи во многие знатные дома, в том числе и поместье Конфлан. Оказалось, графиня Конфлан, леди Анна, происходила из французского рода Де Монфор. И вышла замуж она тоже во Франции, куда тогда ещё молодой граф, только унаследовший титул, отправился решать какие-то дела, связанные с бизнесом семьи. Они оба могли быть владельцами монеты. Но она была передана вновь. Вопрос в том, кому именно. Несколько карет остановились у ворот поместья. Распахнуть их пришлось самостоятельно — гостей не ждали, открывать никто не спешил. Впрочем, младшие адепты прекрасно справились с этой задачей. В поместье стояла тишина — все жители были заняты своими делами и не заметили их прибытия. Постовой, который как раз должен был следить за тем, что происходит у ворот, крепко дремал в своем кресле. Герцог Уортфорт решил воспользоваться элементом неожиданности — зайти в поместье незаметно, через черный ход левого крыла. Признаться, графа он невзлюбил с их первой встречи, состоявшейся около десяти лет тому назад. Высокий и статный граф с выразительной контрастной внешностью привлекал всеобщее внимание, стоило ему появиться в свете. Впечатление производила и его молодая жена, изящная красавица с тонкой талией и нежным голосом, но строгим взглядом. Граф Конфлан успешно вел дела семьи — его фабрика в пригороде Лондона приносила немалую прибыль, ещё больше растущую за счёт налаженных поставок во Францию, которыми он занимался как раз в то время, когда познакомился с будущей женой. Что уж говорить, успешный и богатый граф не мог не затмить простого герцога, живущего на наследство своего отца. Уорфорта злило, что у кого-то есть всё, а у него — считай, ничего: небольшое имение и коллекция средневековых мечей. Но, — с предвкушением подумал герцог, — Скоро у меня будет власть, которая графу Конфлану и не снилась… А сам граф канет в лету вместе со своим счастливым семейством и роскошным поместьем. Уж он собирался об этом позаботиться. Приказ Магистра был строг, холоден и точен — выяснить любыми доступными способами, кто является новым хранителем Печати, схватить вытянуть информацию о её местонахождении. Лишних свидетелей — устранить. Тайна Печатей не должна быть обнародована. Слушая эти указания, барон довольно облизнулся. Лучше такого дозволения и представить было нельзя. Он мог делать всё, что ему вздумается, буквально с каждым в этом поместье, если это поможет найти вожделенную Печать. — Никетт, стой у входа, — приказал барон одному из адептов, — Следи, чтоб никто не выскользнул. Никетт с готовностью кивнул, наблюдая, как вслед за бароном в потёмках исчезают десять других адептов, и принялся ждать. Барон Уорфорт ощущал сладкое предвскушение. Он уже представлял, как поставит величественного графа Конфлана на колени, как заставит его наблюдать за мучениями его семьи, пока тот не скажет, где печать. Может, барон даже возьмёт на его глазах симпатичную графиню… Правда, та была совершенно не в его вкусе — слишком уж костлявая. Он постарался отогнать эти мысли — не сейчас, не время. Печать могла быть спрятана в любой из комнат огромного поместья. Нужно было обыскать все углы — это займёт много времени. Начать стоило с левого крыла. А жители… Что ж, может, беседа с ними несколько ускорит процесс?.. Стоя в одиночестве у входа, Никетт думал о хищном выражении лица барона Уорфорта, что становившиеся всё более устрашающим по мере того, как из карета приближалась к владениям графа. Ему это совершенно не нравилось. В какой-то мере пугало даже. О жестокости барона ходило немало слухов. Будто бы в подземельях его имения были настоящие камеры пыток, но никто никогда не слышал о том, чтоб там кто-то оказывался. А может, просто рассказать было больше некому… В любом случае, Никетту совершенно не импонировало то, что сейчас происходило. Они вломились в поместье графа, и барон Уорфорт ясно дал понять, что не собирается жалеть никого из жителей этого дома, включая и тех, кто знать не знал ни о какой Печати Всевластия — простых слуг и работников поместья. Никетт вступил в Орден из исключительно научного интереса — его привлекала алхимия и те возможности, которые она могла даровать. Кроме того, Никетт был врачём по профессии, причем потомственным. И как никто другой понимал, что медицина, пусть и сильно развилась за последний век, всё же не всесильна. А тайная магия с её неизведанными возможностями могла помочь исцелять недуги, от которых наука пока не нашла средств. Он хотел открывать для себя новые знания и спасать жизни, а не вламывается в чужие дома, и… Никетт вдруг замер, обрываясь на середине мысли. Что-то шевельнуось у окна, за портьерой. Он мог бы принять это за ветер, если б ещё снаружи не приметил, что окна в этом крыле закрыты. Никетт осторожно шагнул в полумрак помещения, освещаемого лишь небольшой настенной лампой. Приблизился к окну. Что-то вновь шелохнулось за плотной занавеской — слабо, едва заметно. Он резко вцепился рукой в ткань, дернул в сторону. Снизу на него уставились два огромных испуганных глаза. Это был мальчишка лет десяти на вид, светловолосый и зеленоглазый. Он тут же затравленно вжался в стену, будто боялся, что Никетт его укусит. Не зря боялся, на самом деле. Окажись на месте Никетта, скажем, тот же барон — кто знает, что он сделал бы с этим ребенком. Никетт с тревогой огляделся по сторонам — никого. Что же делать? Если его мысли в отношении барона окажутся правдой, то тот буквально уничтожит всю семью графа и сравняет поместье с землёй. Нельзя было отдавать ни в чем не повинного ребенка ему на растерзание. Никетт еще раз окинул мальчика взглядом — его одежда явно была дорогой, сшитой назаказ. Врач ничуть не сомневался: перед ним был младший сын графа. Никетт порывисто вздохнул, судорожно размышляя, как ему поступить. Всё было бы куда проще, окажись этот мальчишка ребенком одной из служанок. Но графского сына барон не пощадит. Возможно, даже использует его, чтобы шантажировать старших. — Как тебя зовут? — спросил Никетт аккуратно. Он твердо решил помочь мальчику, но для начала надо было установить с ним хоть какой-нибудь контакт. — Эрик, милорд, — ответил мальчишка с опаской. Никетт хотел было ответить, что никакой он не милорд, ведь, в отличие от большинства адептов, он не обладал каким-либо титулом, да и знатным происхождением в целом. Но решил не спорить. Времени было не так уж много. Кто-нибудь из Ордена мог вот-вот вернуться. — Ты видел людей, которые пришли сюда? — спросил он. Эрик кивнул, — Это плохие люди, злые, — сказал Никетт, — Ты должен немедленно бежать отсюда, иначе… Они сделают тебе больно. Эрик с тревогой посмотрел в ту сторону коридора, куда ушли адепты во главе с бароном. — А как же мама? — испуганно спросил он. — Они ведь сделают ей больно! И папе. И брату с сестрой… Сердце врача болезнно сжалось. Этот мальчик показался ему таким светлым и искреннем существом, каких он давно не встречал. Он беспокоился о семье, когда ему самому грозила смертельная опасность. Но он ещё не знал, что его семью уже не спасти. — Не переживай, — постарался успокоить ребёнка Никетт, — Я здесь, чтобы помочь и им тоже. Они догонят тебя позже, а ты беги сейчас. — Вы врёте, — заявил мальчик совершенно правдиво, — Я не глупый! Я видел, что Вы пришли с ними, и тот страшный господин приказал Вам сторожить вход, — врач молчал. Ему впервые стало стыдно за свою принадлежность к Ордену, — Зачем Вы мне помогаете? — спросил мальчишка серьёзно. — Потому ты ни в чем не виноват, — выдохнул Никетт, — И потому что я врач, и я клялся спасать жизни людей, — честно признался он, — А твоя жизнь сейчас в большой опасности. Мальчишка внимательно смотрел ему в глаза, пытаясь понять, лжет ли он. И, кажется, решил, что врач не врёт. — Спасибо Вам, — сказал мальчишка, и вдруг заявил: — Но если Вы в самом деле врач и давали клятву, то должны помогать всем, а не только мне. Никетт был шокирован. Этот мальчишка был не только чист душой, но и храбр. «А возможно ли, что именно он?..» — вдруг появилась у него в голове шальная мысль. Он прекрасно знал легенду о тринадцати Печатях, и, в отличие от большинства, воспринимал всерьез ту её часть, где говорилось о том, что владелец печати должен быть чист душой и телом, должен руководствоваться честью, защищая благополучие своего народа, не имея при этом корыстных мотивов. Этот мальчишка подходил как нельзя лучше. — Я убегу, если Вы пообещаете сделать всё, что в ваших силах, чтобы спасти мою семью. И слуг тоже, — сказал мальчик, подтверждая мысли Никетта. И Никетт пообещал. Хотя прекрасно знал, что не может пойти против герцога Уорфорта, старшего адепта. — За лесом есть деревня, — отрывисто заговорил он, — Беги туда. Не в ту деревню, что на западе, которая ближе. Если будут искать, то туда пойдут в первую очередь. Беги в ту, что дальше, к востоку. Она прямо там — он указал в сторону леса. Не сворачивай. Как выберешься из леса, проси о помощи. Проси, чтоб укрыли и спрятали. Лучше проси женщин, — посоветовал он, — Они скорее помогут ребенку. Можешь отдать свою одежду взамен на простую, крестьянскую. Она дорогая, сойдёт за плату, — мальчик внимательно слушал, кивая, — Постарайся, чтобы как можно меньше людей узнало, кто ты. А теперь поспеши, — сказал врач, снова оглядываясь в сторону коридора, — Удачи! И мальчишка побежал в сторону леса, скрываясь в густой растительности. Никетт облегчённо вздохнул. Отправлять ребенка на ночь в лес было опасно. До той деревни было почти два часа, если идти пешком. Он не был уверен, водятся ли здесь хищники. Всерьез тревожился, что в этом лесу мальчишка может не выжить, и искренне надеялся, что ничего плохого с ним не случится. Однако так шансов у него было значительно больше, чем если б он остался в поместье. Никетт подумал о том, что станется крайне ироничным, если этот мальчишка, жизнь которого он только что спас, в действительности окажется новым хранителем Печати. Врача не волновала та сила и власть, что она сулила. По правде говоря, он был уверен, что будет гораздо лучше для этого мира, если Печать никогда не попадет в руки жестокого барона. — Никетт, — окликнули его. Врач обернулся. В коридоре стоял Амос, один из адептов, — У тебя ничего? — Никетт покачал головой, — Пойдем. Почти всех самых ценных уже собрали, — гадко усмехнулся он, — Осталось только прочесать правое крыло. В просторной гостиной собрались почти все адепты, явившиеся в поместье. Недостающие, видимо, занимались поисками в правом крыле. Здесь же находилось и большинство жителей этого дома. Старшая прислуга — дворецкий, несколько служанок, садовник и постовой, спавший на своем месте в самый ответственный момент. Все те, кто не возвращался на ночь в ближайшую деревню к своей семье, а жили там же, где работали. И, конечно же, здесь были граф с графиней и их старший сын. У того на скуле красовалась яркая гематома. Видимо, сопротивлялся. Был здесь и явно лишний человек — маркиз Ханли, загнанно глядевший на названных визитёров. — Ваше присутствие, маркиз, несколько осложняет ситуацию, — усмехнулся барон Уортфорт, — Вас здесь быть не должно. В самом деле, маркиз не имел никакого отношения ни к Ордену, ни к семье Конфлан, и его появление здесь было неприятным сюрпризом. Впрочем, отпускать его было нельзя: он был ненужным свидетелем. Что ж, — решил барон, — Этот любитель оставаться в гостях подольше сам виноват. Маркиз что-то скулил, обещал любые деньги и сокровища в обмен на свою никчемную жизнь. Но что деньги и сокровища, когда вот-вот в твоих руках окажется нечто, дарующее невиданное могущество? — Заткните его, — небрежно приказал барон, уставший от лепета маркиза. Его приказ был немедленно выполнен — один из адептов с удовольствием огрел маркиза рукояткой ружья, отправляя того в долгую отключку. Никетт, вошедший в гостиную, старался не смотреть на этих людей. Ему было их жаль, но он ничего не мог для них сделать. У одного из адептов был сломан нос — очевидно, это ему посчастливилось наткнуться на Эдмунда. Мальчишка был единственным, кому связали руки. Он глядел озлобленно, готовый в любой момент снова ввязаться в драку, даже несмотря на то, что преимущество явно было не на его стороне — все адепты были вооружены. В углу без сознания лежал маркиз, выбивавшийся из общей картины. Внимания на него никто не обращал — его ценность была едва ли выше, чем у любого из столиков в этой гостиной. — Как приятно вновь встретиться с Вами, лорд Конфлан, — обратился к графу Уорфорт, — И ещё более приятно, что теперь это я гляжу на Вас сверху вниз. Граф стоял на коленях, придерживаемый за плечи одним из адептов. Даже несмотря на своё незавидное положение, он не потерял уверенности и привычной ему твердости. Рядом, точно так же придерживаемая за плечи другим адептом, стояла на коленях его жена. Она бросила на Уорфорта гневный взгляд, похожий на тот, каким сверлил барона её сын. Но Анна явно была напугана — она нервно покусывала нижнюю губу, тщетно пытаясь сохранять спокойствие. — Чем обязан такому визиту? — спросил граф, продолжая держаться гордо. Уорфорту это не нравилось. Ему хотелось, чтобы лорд Конфлан молил его о пощаде. — Мы ищем одну маленькую вещицу, — мягко произнес барон таким тоном, словно вел светскую беседу, — Я полагаю, Вы можете нам в этом помочь… По правде говоря, я уверен, что эта вещица принадлежала либо Вам, либо леди Конфлан, — он бросил взгляд на мигом напрягшуюся Анну. Граф, кажется, не понимал, о чём идёт речь. В состоянии семьи насчитывалось множество драгоценностей совершенно разного происхождения. Он регулярно дарил дорогие украшения жене и дочери. Но могло ли быть что-то из этого той самой вещью, за которой охотились эти религиозные фанатики, вломившиеся в поместье?.. А вот реакция графини показалась Уорфорту интересной. Значит, всё-таки она… — Мы обыскали кабинет графа, его личные покои и покои его жены, — сказал один из адептов с порога гостиной, — Как Вы и приказывали, искали тайное хранилище, спрятанное от посторонних глаз. Я нашел тайник в стене, спрятанный за картиной. В покоях леди Конфлан. Но там пусто. — Конечно, пусто, — согласился барон, — Она ведь передала печать. Именно поэтому мы её и обнаружили. Когда он произнес эти слова, в глазах Анны мелькнула паника. Она думала о том, что не стоило передавать эту монету, оказавшуюся какой-то Печатью. Тогда ничего этого не случилось бы. Это была её вина. Её охватил страх за семью. Что эти фанатики сделают с ними? Вдруг они решат устранить свидетелей, чтобы скрыть свои оккультные тайны? Возможно ли, они уйдут и оставят их в покое, как только найдут монету? Тогда, может, просто отдать её им?.. Но что-то подсказывало графине, что так просто их не оставят — дело было в жутком взгляде барона и большинства его подчинённых, державших пленников на мушке на случай, если кто-то из них вздумает дернуться. — Не подскажите, кому? — продолжил барон, подойдя к ней ближе. Анна посмотрела на мужа — тот взглядом спрашивал у неё, что происходит. Он ничего не знал о Печати. Не знал и Эдмунд, глупо крикнувший, чтобы барон не трогал его мать. Графиня молчала, поджав губы. Адепты прочесывали поместье, но всё ещё не нашли Эйлину и Эрика. Анна молилась, чтобы младшие дети успели вовремя заметить этих приступников, успели спастись, спрятаться. Она надеялась, что они сейчас вместе, бегут по лесу в сторону деревни, чтобы попросить о помощи. — Кому-то из детей, я прав? — спросил Уорфорт, — Как насчёт старшего сына, наследника?.. Крепкий мужчина, державший вырывающегося Эдмунд, пихнул его ногой, отчего тот повалился на пол. Эдмунд был напуган и зол — на барона и на самого себя за то, что не может защитить своих близких. — Вряд ли, — сказал один из адептов, стоящих рядом, — Посмотрите на него. Его реакция не такая… Он ничего не знает о Печати, — покачал головой он, переводя взгляд на графиню, — Она ведь женщина. Какова вероятность того, что она передала печать другой женщине? — Значит, дочь… — протянул барон, — Что ж, разумно. Или младший сын. Слышал, леди Конфлан его особо опекает… Вы уже обыскали их покои? Как будто ожидая этого вопроса, в гостиную влетел ещё один адепт, держащий в руках маленькую грязно-зеленую шкатулку с изображением какого-то символа на крышке. Этот оккультный символ был прекрасно известен Уорфорту — он видел его в документах Магистра, касающихся Печатей. — Это было внутри матраса в покоях дочери графа, — сказал адепт, принесший шкатулку, — Ключ мы пока не нашли, — Этим занимается Грэг. Уорфорт с трепетом взял в руки шкатулку. Она была сделана из полудрагоценного камня, не слишком дорогая на вид и явно не столь старая как то, что должно было храниться внутри. Сама шкатулка ценности не имела — необходимо было достать содержимое. — Позвольте, — вдруг сказал один из адептов, подходя к герцогу, — Я могу открыть её и без ключа. Герцог кивнул, и, приказав действовать осторожно, позволил своему подчинённому вставить в замочную скажину самодельную отмычку. Механизм был простой, заметно проще дверных замков, и легко поддался. Анна обречённо смотрела на барона и шкатулку в его руках, думая только о том, чтобы её дочь и младший сын всё-таки спаслись. Адепты подошли ближе, чуть ли не толкаясь, с благоговением заглядывая в шкатулку. Монета, представшая их глазам, оказалась совершенно обычной. Простая монетка, какими ежедневно расплачиваются в лавках. — Это не Печать, — гневно воскликнул герцог, — Они подсунули обманку… Девчонка! Где девчонка, вы нашли её? — в ответ на этот вопрос адепты виновато признались, что не нашли ни дочери, ни младшего сына графа. Их не было в поместье, — Найти девчонку, — рявкнул он, — Прочесать окрестные леса! Уорфорт злился. Печать была практически в его руках, но графская дочь вздумала одурачить его, подсунув обычную монету. Ничего, — подумал он, — далеко не уйдёт. Что же делать с Конфланами и их прислугой?.. Разумеется, оставлять их в живых барон не собирался с самого начала, и его решение ничуть не изменилось. Следов оставлять не хотелось. Ему ни к чему, если кто-то вдруг займётся расследованием убийства. Это должно выглядеть как несчастный случай. — Свяжите их всех, — приказал он оставшимся адептам, — Как можно крепче, — и, выходя из гостиной, громко добавил: — Подожгите поместье.***
Эйли шла по лесу за Лиамом, в уютном молчании держа его за руку. Уже стемнело — знакомая с детства тропинка теперь становилась слегка пугающей. Девушка поежилась и посильнее сжала руку друга. — Не бойся, — успокаивающе произнес Лиам, — До деревни осталось совсем чуть-чуть. Почти пришли. Она улыбнулась его заботе. Эйли чувствовала, что рядом с ним точно не пропадет. Он виделся ей надёжной опорой. Для самого же Лиама она была лучиком солнца, который может скрасить самый дождливый день, придумать способ решения любой проблемы. Путеводной звездой. Вот и сейчас, пусть и шел впереди, он следовал за её мечтами, которые вдруг слились с его собственными. — Ты чуешь это? — вдруг спросила Эйли как-то обеспокоенно. Они остановились, — Запах дыма. Где-то пожар! Лиам принюхался — тоже почувствовал. Облизнул палец, вытянул руку, определяя, откуда дует ветер. — Со стороны поместья, — констатировал он обеспокоенно. — Может, это в западной деревне? — в надежде спросила она. Лиам покачал головой в ответ — слишком далеко. — Мы должны вернуться! — воскликнула Эйли, — Если дым дошел аж сюда, значит, пожар сильный. Мы должны помочь! — Думаю, всех уже вывели из поместья, — сказал Лиам, — Слуги потушат пожар, никто не пострадает, — попытался успокоить он, сам не уверенный в своих словах. — А если нет? Там моя семья! Я иду обратно! — решительно заявила она, и, развернувшись, рванула по тропинке в обратную сторону. Лиам, тащивший её сумки с вещами, кинул их за ближайший кустарник — в темноте никто не найдет, если точно не знает, где искать, — и побежал вслед за ней. У самой опушки она вдруг остановилась. Лиам чуть было не влетел ей в спину, набрав разгон. Поднял глаза в направлении её взгляда и ахнул. Поместье было охвачено огнем. Из такого пожара было невозможно спастись. Вдалеке, у ворот, сновали какие-то люди. Приглядевшись, Лиам понял, что они ему совершенно не знакомы. Там не было никого из слуг, и тем более из семьи графа. Мысль, что все они остались там, внутри, пришла сама собой, как нечто совершенно очевидное. А те люди, что стояли внизу, не могли не быть с этим не связаны. — Эйли, — позвал он, девушка не реагировала; она находилась в состоянии шока, — Эйли! Нам надо уходить. — Нет… — прошептала она. — Эйли, надо бежать! — воскликнул он, надеясь, что их не заметят. Но, кажется, уже заметили. Раздались крики, мол, там кто-то есть, взять их. Не медля, он схватил Эйли за руку и потянул за собой. Она побежала за ним, подчиняясь, хотя, всё ещё находясь в состоянии шока, не особо понимала, что делает. Обзор ей закрывали внезапно хлынувшие слезы. Она бежала, доверевшись своему другу, решительно ведущему её за собой. Со спины раздался лай — кажется, они выпустили собак из отцовской псарни. Вряд ли те тронут знакомую девушку, но точно помешают скрыться. Лиам чуть замедлился — глянул по сторонам, и вдруг свернул с широкой тропинки, ведущей в деревню, куда-то в лес. — Река, — отрывисто пояснил он; Эйли не особо слушала, просто доверившись ему, — Переберемся на тот берег, и собаки потеряют след. Он перепугался не на шутку. Поместье, казавшееся ему таким огромным и величественным, почти что вечным, было практически уничтожено пламенем. На границе сознания проскочило облегчение от мысли о том, что мать сегодня вернулась на ночь в деревню, к отцу. Она была в безопасности. Но Эйли… Вся её семья, вероятно, погибла. И какие-то люди преследуют её саму явно не с благой целью. И пусть ему было до невозможности страшно, он чувствовал ответственность за её жизнь. Он должен был её защитить. Лай приближался, а за ним и голоса, вопившие «они там!», «не упустите!». «Кто эти люди? Что им нужно? Зачем они?.. Почему?..» — крутилось в голове девушки. — Хватайте девчонку, Печать у неё! — вдруг раздался приказ где-то совсем рядом. Вслед прозвучало несколько выстрелов. Они были вооружены, — Не попадите в девчонку! — снова грянул приказ, — Она нужна живой! «Печать?.. О какой печати они говорят?» Это должно было быть нечто настолько ценное, что стоило стольких человеческих жизней. «Береги её даже ценой собственной жизни» — вдруг вспомнила она слова матери. «Монета! Им нужна та монета!» Первой мыслью было вытащить эту монету, которая всё ещё была внутри её корсета, и кинуть под ноги. И бежать дальше, надеясь, что, найдя монету, эти люди прекратят погоню. «Но они сожгли поместье… Нет, они от нас не отстанут…» Да и не могла она позволить себе бросить эту монету. Что-то в словах матери ясно давало понять, что она не должна попасть не в те руки. Эйли должна была сделать всё, чтобы спрятать её, сберечь. Чтобы никто никогда не нашел. Она резко рванулась вперёд, всё ещё не отпуская руки Лиама, побежала настолько быстро, насколько это вообще было для неё возможно. Забежав за широкий дуб, Эйли наконец остановилась, позволяя себе отдышаться. Дуб укроет их на пару минут — за ним их точно не видно. — Им нужно это, — сказала она стоящему рядом Лиаму, доставая монетку из ткани своего корсета. В темноте магический жёлтый свет внутри камня казался ещё более нереальным, таинственным. — Давай бросим её здесь, — тут же предложил он, разглядывая монетку. Он даже не думал о волшебном свете, его голову занимали лишь мысли о спасении, — Если им нужна только она… Тогда они оставят нас. — Нет, нельзя, — решительно сказала Эйли. Объяснять времени не было, — Нужно… спрятать… Произнеся это, Эйли мигом запихнула монету в рот. Металл неприятно царапнул горло, но монетка была небольшой, и она смогла без труда её проглотить. Лиам смотрел на неё широко распахнутыми глазами, но ничего не говорил. — Готово, — сказала она, — Бежим, — и схватив его за руку, увлекла за собой. — Вон они, — раздалось им вслед. Слишком близко. Прогремел выстрел, и Эйли уже было порадовалась, что пуля не достигла цели, как Лиам, бежавший за ней, вскрикнул и повалился на землю. Эйли испуганно бросилась к нему, ища глазами рану — и нашла: пуля попала ему в бедро. С таким ранением не побегаешь. — Беги, — сказал ей он, сквозь сжатые зубы. Эйли замотала головой в ответ, пытаясь сдержать слезы. — Я не брошу тебя тут! — воскликнула она. — Прошу, беги, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. В этом взгляде было отчаяние, — Пожалуйста… — прошептал он, и вдруг добавил еще тише: — Я люблю тебя. Эйли хотела было ответить ему тем же, сказать, что не оставит его, но, ещё раз взглянув в умоляющие глаза друга, напоследок сжала его руку и бросилась бежать изо всех сил. Голоса преследователей звучали всё ближе. За её спиной раздался ещё один выстрел. Обессиленно закрывая глаза, Лиам молился, чтобы ей удалось спастись. Последний прозвучавший выстрел оборвал его жизнь. Ветви деревьев царапали её лицо и руки, но она продолжала бежать, не оглядываясь. Сердце в груди бешено стучало. Эйли тщетно пыталась сосредоточиться только на этом беге, но мысли в голове не желали отступать. Покидая родное поместье, она согревала своё сердце мыслью о том, что всегда будет знать: где-то там, далеко, счастливо живёт ее семья. Вероятно, время от времени тоскуя по пропавшей дочери и сестре, но всё же счастливо, насколько это возможно. Любящий отец, вечно погруженный в работу. Строгая мать, обожающая своего младшего сына. Маленький Эрик, делающий успехи в точных науках. Старший брат, всегда готовый помочь и защитить… Эйли знала, что будет дико скучать по ним всем. Не только по семье — она будет скучать и по доброй кухарке Юстасии, по старому дворецкому и даже его вредной жене. По недостаточно строгой гувернатке. По служанкам, помогавшим одеться в тяжёлые бальные платья. Всё они были неотъемлемой составляющей её жизни на протяжении долгих лет. Её душа жаждала свободы, и Эйли решилась последовать за её зовом, оставить привычную жизнь, уверенная в том, что там, в поместье, с её уходом всё останется по-прежнему. Её семья будет жить дальше, занимаясь привычными делами. Многочисленная прислуга продолжит выполнять свои обязанности. Ничего не изменится. Так она думала, когда шла по тропинке вслед за свои другом в направлении деревни. Но теперь… Её прежняя жизнь, её счастливое детство — всё это горело буйным пламенем, оставляющим после себя лишь выжженную пустошь. Эйли крепко зажмурила глаза, пытаясь избавиться от пелены слез. Перед её взором мелькали яркие воспоминания: вот они с Эдмундом несутся наперегонки по коридору, громко смеясь, а вслед им кричит недовольная мать, держащая на руках совсем ещё малького младшего сына; а вот отец держит на руках её саму, пятилетнюю девочку, радующуюся подаркам, полученным на день рождения; вот мама гладит её по волосам, укладывая спать… В её жизни было множество прекрасных, счастливых моментов. Которые теперь осыпались пеплом прямо на глазах. Ей так хотелось, чтобы это оказалось просто сном. Страшным кошмаром, после которого она в поту проснется в мягкой кровати и вздохнет с облегчением, а на утро отправится в столовую, завтракать с семьёй за длинным столом с множеством пустых мест. Она бы даже, наверно, передумала убегать из поместья, окажись происходящее лишь сном. Только обязательно бы высказала родителям всё, что думает о маркизе на самом деле. Осталась бы жить в родном доме и обязательно убедила бы Лиама в том, что разница в социальном статусе — вовсе не помеха их дружбе, и плевать, что скажет светское общество. «Лиам… И он теперь тоже…» Эйли просто хотела быть счастливой… Разве заслужила она такого? Заслужила бессильно смотреть на то, как сгорает до тла всё что было ей дорого? Дыхание сбилось, воздуха совершенно не хватало. Подол платья цеплялся за ветки под ногами, туфли дико натирали. Она бы сбросила их вовсе, но босиком бежать было бы куда больнее — её ступни были очень нежными, ей никогда не приходилось бегать по земле босыми ногами. Вдруг лес стал редеть. Она оказалась у реки. В этом месте река была не особо широкая и не особо глубокая — перебраться вплавь вполне возможно. И она решилась. Прыгнула в холодную воду, принялась спешно перебирать руками. Но это не было похоже на купание в мелком озере — течение сносило, ткань платья намокла, став до невозможности тяжёлой, и тянула её лёгкое тело ко дну. Сил практически не оставалось — она долго бежала по лесу и жутко устала. Даже выберись она на ту сторону реки, далеко бы не ушла. Не в лесную глушь в мокром платье. Рано или поздно её бы всё равно схватили. А если б и не схватили, то ей некуда было податься. Они ведь будут искать. С этой мыслью она обессиленно перестала барахтаться в воде, пытаясь плыть. Просто замерла, позволяя течению уносить тело, позволяя тяжёлому платью тянуть её на дно. Эйли устало прикрыла глаза, чувствуя, как вода реки накрывает её с головой. «Что ж, — подумала она, — Я сделала, всё что было в моих силах. И я всё ещё на свободе… Я умру свободной, как и хотела»***
Эйли медленно приходила в себя. Голова жутко гудела. В горле пересохло, а всё тело ломило. Кажется, у неё был жар. Она и не помнила, чтоб ей когда-либо было настолько плохо. Тело пробирал озноб. Кажется, вся её одежда была насквозь мокрой… Воспоминания возращились смутно, обрывочно. Она помнила, как к ней в коридоре пристал маркиз, как запихивала в дорожную сумку украшения, потому они с Лиамом решили сбежать из поместья. Помнила его теплую ладонь, мягко сжимавшую её собственную… Она помнила дым пожара. Поместье… Оно горело. Те люди, что устроили пожар, пытались её поймать. Эйли помнила, как бежала по лесу, куда глаза глядят. А потом — темнота. Она вдруг почувствовала удар о твердый пол — это её швырнули в одну из камер подземелья, как безвольную куклу. Из горла вырвался слабый стон. — Барон приказал раздеть её и обыскать, — громко прозвучал голос. Голова ещё больше загудела. — Но она же… — попытался возразить второй, видимо, вдруг вспомнив о каких-то правилах приличия. — Серьезно? — переспросил первый, — На кону огромная сила, власть, а ты думаешь о чести какой-то девки? Она могла спрятать печать в одежде. Давай, помоги мне. Послышался треск ткани. Платье служанки, что было на ней, легко поддалось рукам её похитителей. Они не стали церемониться — просто разорвали одежду. Корсет пришлось срезать, вспоров ножом шнурки на спине. — Осторожней, — сказал тот, что говорил о власти, — Не задень её. Она не должна помереть от потери крови раньше, чем мы выясним, где Печать. Мужчины принялись осматривать ткань её одежды, внимательно ища вожделенную монету. Но тщетно — той нигде не было. Девушка осталась в одном только нижнем платье — то представляло собой, по сути, просто кусок лёгкой ткани. В нем невозможно было хоть что-то спрятать. — Ничего, — выдохнул один из мужчин, — Барон не обрадуется. — Разве? — усмехнулся тот, — Кажется, его, наоборот, воодушевило, что лучшая камера этого подземелья наконец-то не пустует… Дальнейшего разговора Эйли не слышала. Она вновь потеряла сознание. Сознание вернулось внезапно, словно на неё вывернули ведро холодной воды. По правде говоря, на неё действительно вылили ведро холодной воды. — Куда ты дела Печать? — тут же последовал вопрос. Мужской голос звучал резко и грубо. Очертания лица расплывалось. Взгляд расфокуссировался. — Какую Печать? — спросила она, догадываясь, что речь идёт о монете, подаренной мамой. Пощёчина. Больно. — Где монета? — тот же голос, подтверждающий её мысль. Резкий, нетерпеливый. — Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответила она. Ещё одна пощёчина. На этот раз больнее. — Где чертова монета? — Понятия не имею! — выкрикнула Эйли, готовясь к очередной пощёчине. Но этот раз удар пришелся с другой стороны — ей наступили на ногу, со всей силы вдавливая сапог. Послышался хруст пальцев. Она пронзительно закричала, и тут же потеряла сознание от боли. Пробуждение было крайне неприятным — на неё снова вывернули ведро холодной воды. Правая нога ужасно болела. Она тихо заскулила. — Что, больно, да? — спросил голос. Другой, куда более приятный. И такая заботливая интонация. Обманчиво-заботливая, — Скажешь, куда дела эту монетку, и всё тут же прекратится, обещаю. Ей хотелось сказать. Хотелось, чтобы эта дикая боль прошла. Чтобы всё закончилось. Но… Мать сказала хранить эту монету даже ценой своей жизни. «Я не могу нарушить обещание» — Я не знаю, — выдавила она, тихо всхлипывая. Было дико больно. — Как жаль, — произнес заботливый голос. А в следующий момент оглушительно хрустнул мизинец на левой руке. Девушка снова закричала, — А теперь? — когда ответ остался тем же, и вслед за мизинцем захрустел безымянный палец, она вновь провалилась в темноту. На этот раз Эйли очнулась сама, без помощи ушата ледяной воды. Она не была привязана к стулу — тот просто стоял рядом. На стуле был небольшой поднос, где лежала корка хлеба и стоял кувшин с водой. Девушка попыталась вскочить на ноги, но тут же чуть не взвыла — правая нога чертовски сильно болела. Два пальца на левой руке — тоже. Смотреть на эти части тела совершенно не хотелось; она и без того знала, что они наверняка сломаны. Кое-как она на коленях доползла до вожделенного кувшина с водой — та оказалась противной на вкус, с примесью ила, будто набирали из реки. Но пить хотелось неимоверно, поэтому она заглотила всё содержимое кувшина, стараясь не думать о грязи, после чего жадно вгрызлась в черствую корку. Дверь скрипнула. — О, вижу, ты уже поужинала, — сказал стоящий на пороге мужчина, одетый так, будто явился на светское мероприятие, а вовсе не в грязное подземелье, — Поговорим?***
В очередной раз Эйли проснулась в том же подземелье от звуков голосов за дверью. — И что делать с этой девчонкой? Она не говорит. Может, и правда не знает? — спросил один голос. — Всё она знает, — ответил ему второй, более резкий, неприятный, — Будем методично причинять боль, пока не скажет. Лорд ясно дал указания. Сказал, как получим информацию, можем делать с ней, что угодно, — хохотнул он, — Не знаю, может, продать её в бордель? За неё дадут неплохую сумму… — За эту-то? Ты её видел? Мелкая, тощая и совершенно плоская. Кому такая по нраву? — Зато какая внешность интересная. Волосы длинные, чернющие. Кожа белая — истинная аристократка. А глаза видел? Синие-синие. Экзотика… — Что, влюбился? — раздался противный смех. Послушался смачный плевок. — Да говорю тебе, купят её. Самое то для тех, кто любит помладше. Ей уже даже было противно. Плевать, что с ней собираются сделать — лишь бы это поскорее закончилось. Дверь распахнулась. Её грубо подняли за ворот нижнего платья — единственного предмета одежды, который на ней оставался, усадили на тот же стул, связали крепкой веревкой руки за спинкой. Она уже почти не реагировала. Боль стала привычной частью бытия. Эйли не знала точно, как долго находилась в этом подземелье, где из неё методично выбивали остатки надежды на любую помощь. Все, кто мог бы помочь, были мертвы. «Не придет же напыщенный маркиз спасать меня из подземелья? — мысленно усмехнулась она, — Да и вряд ли он выжил в том пожаре» Никаких обозначений временных рамок не было. За всё время, что она была здесь, ей дважды давали кусок чёрствого хлеба и восемь раз — кувшин с грязной водой, которую, впрочем, пришлось выпить, потому как других вариантов не было, а жажда становилась невыносимой. «Кажется, я здесь чуть больше недели» — решила она. Считать было сложно. Экзикуторы сменялись хаотично, через совершенно разные промежутки времени. Кроме того, иногда она теряла сознание — от боли или от усталости — и понятия не имела, как надолго. Эйли взглянула на покрытые синяками и ссадинами ноги, свисающие с высокого жёсткого стула, к которому была привязана. И без того худощавая раньше, сейчас, после недельной голодовки, она и вовсе напоминала секлет, обтянутый бледной кожей. — Жалкое зрелище, — бросил, сплевывая под ноги, один из надзирателей, как их для себя назвала девушка; она не могла с ним не согласиться. — Полегче, Арчи, ты всё же разговариваешь с аристократкой, — хохотнул второй. — Прошу, прощения, миледи, — произнес тот самый Арчи с притворным уважением, и тут же расхохотался. — Может, всё-таки скажете нам, миле-еди, — снова начал второй уже привычную песню, — Где монета? — Я… не… знаю, — прохрипела Эйли. В горле дико першило. Она едва не закашлялась — не успела, потому что получила удар по ребрам. Не удержала вскрика, но тут же прикусила язык — нет уж, они не увидят её отчаяния. Один из мужчин сплюнул под ноги и вышел из камеры, плотно закрывая за собой дверь, оставляя девушку наедине с экзикутором. «Терпи, скоро всё закончится… Эта тайна умрёт вместе с тобой» Очередной удар под ребра — и тело вновь пронзила боль. Кажется, перелом. Внезапно она почувствовала нарастающее жжение в области желудка, и отстраненно подумала о внутреннем кровотечении. «Значит, скоро всё закончится. Скоро я умру» Жжение нарастало, будто бы растекаясь по венам и артериям, словно по ним проходил электрический заряд, от солнечного сплетения и до кончиков тонких пальцев. Запекло в глазах — она стиснула зубы, по впалым щекам покатились слезы. На лбу проступили капли пота. Всё её тело словно горело. А потом всё резко прекратилось. Не было больше пламени, растекающегося по сосудам, не было электрического покалывания в конечностях. Боль в сломанных пальцах рук и ног вдруг отступила. Не ощущалось и холода сырого подземелья. Тянущее чувство голода, усталость от недостатка сна, ломота в спине от длительного пребывания в неудобной позе — всё исчезло. Собственное тело показалось ей невероятно лёгким и сильным одновременно. Чувства окружающей действительности же, наоборот, будто обострились. Она слышала писк мышей, снующих в самых дальних углах подземелья, слышала гулкий стук сердца и мерное дыхание своего экзикутора, и ещё двоих, там, за дверью; слышала капающую где-то вдалеке воду. Всё вдруг прояснилось. Она опустила голову, полностью расслабив тело, прислушиваясь к новым звукам. Мужчина, ударивший её по ребрам, видимо, решил, что девушка потеряла сознание, и тут же залепил ей оглушительную пощечину. — Очнись, — рявкнул он, — Скажи, куда дела монету, и сможешь поспать. — В гробу своем поищешь, — вдруг ответила девушка. Собственный голос показался ей каким-то чужим, угрожающе рокочущим. Мужчина на секунду растерялся. Пару минут назад она обессиленно хрипела, а теперь вдруг — вон как заговорила. Ничего, — подумал мужчина, — полдесятка хороших ударов выбьет всю эту спесь. Растерянность тут же сменилась на гнев. — Чего сказала? — прорычал он, замахиваясь. — Я сказала, — отчётливо произнесла она, — В гробу своем будешь монету искать, — голос прозвучал гулко, громко. Но громче прозвучал треск веревок, связывавших тонкие запястья девушки за спинкой стула. Она легко перехватила занесенный в замахе кулак, крепко стиснув руку мужчины у самой кисти. Он оторопел — эта худенькая девчонка сдавливала его руку с невероятной силой. Едва ли он знал, что такое выброс адреналина, и какие невероятные возможности человеческого организма открывает эта химическая реакция, а если б и знал, то вряд ли бы поверил, что такая хрупкая на вид девушка смогла с лёгкостью разорвать тугие веревки и остановить удар крепкого мужика. Мимоходом он вспомнил, что у неё были сломаны почти все пальцы. И то, каким образом она умудрилась сжать его руку в этом мертвом захвате, оставалось загадкой. Девушка медленно подняла голову, всматриваясь а лицо своего похитителя, всё ещё не отпуская его руки. Он мог бы попытаться сопротивляться, но замер, словно онемев. Из-под грязных черных волос, спадающих на лицо, на него смотрели широко распахнутые жуткие ярко-желтые глаза с вертикальным, как у кошки, зрачком. Смотрели обманчиво спокойно, хищно, будто бы изучая свою жертву. — Кажется, пальцы на этой руке мне ломали не Вы, — холодно заметила девушка. Перепуганный мужчина замотал головой. Ему казалось, в эту девчонку вселился демон, и, по правде говоря, в этом предположении он был не сильно далёк от истины, — А, — меж тем, протянула она, — Вспомнила. Нога. Резкий рывок, и вот уже мужчина лежит на холодно каменном полу, и мрачная фигура в грязном ночном платье, возвышается над ним. Оглушительный хруст. Адская боль в правой ступне. Надрывный крик. В коридоре услышали. Естественно, ведь все крики в этих стенах должны были принадлежать плененной девчонке. Что-то было не так. — Милорд, — обратился один мужчина, стоящий ближе к двери, ко второму, курившему сигару, — Кажется, что-то случилось. Мужчина, названный милордом, кивнул. Поправил пистолет, висящий на ремне, и направился к двери в камеру, вслед за своим подчинённым. Подумал лично устроить выволочку девчонке, видимо, каким-то невероятным образом задевшей одного из его людей. Перед глазами стоявших на пороге предстала жуткая картина. Худенькая девочка голыми руками душила своего экзикутора. Они открыли дверь ровно в тот момент, когда его тело перестали бить конвульсии, и он окончательно замер на полу бездыханным мешком с костями. — Здравствуйте, господа, — произнесла она, поднимая на них свои жёлтые глаза. Тот, кого назвали милордом, тут же выхватил пистолет, намереваясь пристрелить девчонку. Будто б забыл о том, что вместе с ней умрет и тайна местонахождения заветной монетки. Но девчонка оказалась быстрее. Рука мужчины, сжимавшая пистолет, оглушительно хрустнула, повиснув безвольной плетью. — О, как удачно. Это ведь Вы ломали мне пальцы? — спросила она, но этот вопрос потонул в болезненном вопле этого человека, оседающего на пол. Второй, безоружный, прошептав какое-то рукательство, бросился бежать. Далеко, правда, не убежал — был сбит с ног, когда девчонка наскочила на него со спины. Собственное тело казалось до невозможности податливым — стоит только подумать, как оно с лёгкостью двигалось в такт её желанию, быстро и ловко. Она была невероятно сильна в этот момент. Мужчина, на спине которого она уселась, попытался вырваться, но девчонка попросту свернула ему шею. Встала, оттряхнула руки и направилась к последнему, ещё живому, кому сломала руку. Она оставила его в живых последним не просто так. Этот мужчина отличался от двух других её похитителей-экзикуторов — он был одет куда более дорого, и держал себя соответвующим образом. Его манеры выдавали знатное происхождение. Проще говоря, она решила, что он был у них главным. — Что, больно, да? — заботливым тоном спросила девушка, присев перед ним на колени и мило улыбнувшись. Было бы мило, если бы не безумные жёлтые глаза, горящие фонарями в полумраке подземелья, — Поговорим? Расскажете всё сразу, и больно больше не будет, обещаю. Мужчина загнанно вжался в стену. «Не-ет, этот не главный, — рассяно подумала она, — Главный должен быть куда более хладнокровным. Этот… Просто получал удовольствие, причиняя боль. Того, кто стоит за ним, интересуют лишь собственные цели…» — Кто приказал меня пытать? — ответа не последовало, — Это ведь не ваша инициатива. Вы лишь шавки, выполняющие грязную работу… И вы не одни такие. Там было много людей… Кто приказал сжечь поместье Конфлан? — Я… не могу сказать, — проскулил мужчина. Девчонка будто бы ждала такого ответа. Потому что в следующий момент довольно улыбнулась, и… резким движением схватила его руку, ломая разом все пальцы. — А теперь? — невинным тоном спросила она. — Магистр… — прохрипели ей в ответ. Не девушке это звание ничего не давало, о чем она и заявила, сильнее надавливая на сломанные пальцы, — Герцог… — проскулил мужчина. — Недостаточно конкретно, — протянула девчонка, — Пальцы на руках закончились… Может, оторвать Вам ухо?.. — Эгернот… — выдавил наконец он. Девочка просияла. — Вот умничка! — похвалила она скулящего мужчину, поднимаясь на ноги. Тот уже подумал было, что она оставит его в покое, и он сможет выбраться из этого подземелья, добраться до больницы — ноги-то целы. Но надежда, как говорится, умирает последней, — Жить хочешь? — спросила вдруг она, останавливаясь. Мужчина энергично закивал, — Как жаль. В следующую секунду его сердце остановилось, вырванное из проломленной грудной клетки, и упало рядом с бездыханным телом. Девочка облизнула покрытые кровью пальцы и пошлепала босыми ногами в сторону выхода из подземелья. — Герцог Эгернот, значит, — неспешно протянула она.***
Герцог Эгернот проснулся в своих покоях от шума и криков в стенах собственного поместья. Он уснул на кресле, пока изучал отчёт о деятельности Ордена. По правде говоря, за таким чтивом было сложно заснуть — с каждой сточкой известия становились всё тревожнее. Впервые за долгие годы Орден нёс столь колоссальные потери. Это началось с тех самых пор, как он отдал одному из приближенных старших адептов Ордена, барону Уорфорту, приказ найти владельца одной из Печатей и пытать до тех самых пор, пока он не скажет, где её спрятал. Буквально через несколько часов барон Уорфот передал не слишком приятные, но довольно оптимистичные вести — женщина, владевшая монетой, кажется, передала ту своей дочери. Эта самая дочь пыталась сбежать, но её успешно схватили и поместили под надёжную охрану в подземелье имения барона. Тогда Эгертон приказал Уорфорту заниматься её расспросами лично, прекрасно зная о жестокости адепта. Уж он-то сможет разговорить девчонку — думал Магистр. А теперь Уорфорт был мертв. Убит в собственном подземелье вместе с младшими адептами, находившимися у него в подчинении. Об этом ему сообщил лорд Ансбери, прибывший в имение Уорфорта спустя две недели после поимки девушки, чтобы справиться об успехах и выяснить, почему барон перестал выходить на связь. Что ж, причина оказалась более чем очевидной. И без того бессердечный при жизни барон теперь оказался таковым в буквальном смысле. Лорд Ансбери полагал, что за дочерью графа Конфлан явился кто-то ещё, узнавший, что она выжила и решивший прийти ей на спасение. Ныне покойный граф был довольно влиятелен и имел множество друзей. К его семье всегда относились с почтением. Если его дочь выжила, то могла унаследовать титул как единственный преемник, пока не передаст старшему из своих сыновей. Это могло бы быть выгодно для более мелкого лорда, пожелавшего, чтоб его сын получил высокий титул. Впрочем, помимо титула оставалась ещё и прибыльная мануфактура в пригороде Лондона с налаженными поставками во Францию. Орден тут же принялся искать известия о чудесном спасении младшей леди Конфлан. К тому времени новость о пожаре в поместье уже была у всех на слуху, и подобное известие вызвало бы сильный ажиотаж в обществе. Но об этом ничего не было слышно. Если бы кто-то из знати в самом деле спас эту девушку, это тут же поспешили бы обнародовать. И тут было несколько вариантов: либо девушку спасти всё же не вышло, и вскоре она умерла, а сообщать об этом уже не было смысла; либо это были какие-то случайные добровольцы из народа, либо, что и вовсе казалось невероятным, девушка выбралась самостоятельно и исчезла в неизвестном направлении. И, что более удивительно, Магистр не отметал эту вероятность. По легенде Печать была подвластна лишь тем, кто был абсолютно чист душой и телом. Конечно, Магистр был уверен, что это всего лишь предрассудки. Сила есть сила, власть есть власть. Да и не бывает абсолютно чистых людей, если только речь не идёт о детях. Но не вручали же Печати несмышленным младенцам? Впрочем, даже если эта легенда и имела места быть, то доподлинно не было известно, что станет с владельцем Печати, если тот вдруг окажется недостаточно чист душой или телом, и как поведет себя заключённая в ней сила. Герцог Омаль, французский Магистр, высказывал предположение, что сила Печати заключается в её способности исполнять глубинные желания души владельца. Те, что сам он, возможно, даже не способен понять и сформулировать. Тогда, если, например, владелец Печати желал свободы и силы для отмщения, он вполне мог их получить… Правда, никто из Магистрата не представлял, каким именно образом действитвует эта древняя магия. Требует ли она особого ритуала, или достаточно лишь волеизъявления. Об этом знали только жрецы, канувшие в лету вместе с великим государством, где были выкованы Печати. Меж тем, факт оставался фактом: сердце барона Уорфорта было буквально выдрано из грудной клетки. Для такого нужна была немалая физическая мощь. Да и может ли вообще простой человек вырвать кому-то сердце? Для этого надо пробить ребра пальцами, и тут, с точки зрения медицины, бо́льшая вероятность сломать себе пальцы, чем достигнуть желаемого. А что, если это сделал не человек?.. Магистр знал, что подобное в Великобритании встречается редко. Уж кому, как не ему об этом знать. Ведь именно с подачи его предшественника была объявлена так называемая тихая охота. Попросту говоря, всякую нечисть старательно вырезали так, что её практически не осталось. Практически. И всё же, — думал герцог Эгертон, — Куда делась эта девушка? Ответ не заставил себя долго ждать. Герцог выглянул из своих покоев, пытаясь понять, в чем же причина шума, и тут же замер в оцепенении. В конце коридора, у лестницы к его кабинету, лежало три бездыханных тела младших адептов. У одного была грубо свёрнута шея, но не было следов сопротивления, будто к нему подошли со спины. Двое других явно пытались отбиваться — они и были источником шума. И одного оказалось пробито горло, у второго — грудина. Действовали грубо, явно не используя никакого оружия, просто… руками. Но каждый из них был убит быстро, одним точным ударом. Магистр сглотнул. Он знал, что это значит. Нечто… пришло за ним. Пришло мстить. И пытаться бежать он не собирался — это только отсрочило бы его гибель, а гордость Магистра не позволяла ему поступить, как жалкий трус. Поэтому он вздохнул и медленно направился к своему кабинету, обходя тела мертвых адептов. Половицы тихо скрипели под его ногами. Он понимал, что там, за открытой дверью собственного кабинета, вероятно, встретит свою смерть. И был абсолютно к этому готов. Герцог был немолод. Всю жизнь он провел за изучением оккультных наук, но главной целью его жизни было нечто великое, действительно выходящее за грань человеческих возможностей. Печати Всесилия. Магистрат искал их с самого создания Ордена. На самом деле Орден и был создан ради поиска Печатей. Собранные воедино, они могли изменить весь мир, переиначить его по тем правилам, что установил бы Магистрат. Стереть любые границы дозволенного, наделить огромной силой или лишить её, открыть в человеческий мир путь высшим сущностям… Да, именно этого и желал Орден. Освободить высшие сущности из плена времени и пространства. Потому что люди не справляются с ролью властителей мира. Люди ведут беспочвенные кровавые войны, люди уничтожают себе подобных, дробят на части эту несчастную планету. Вовсе не люди должны решать, кому стоит жить, а кому умереть. На то должна быть воля Высших сил. И Орден вернёт этим силам былое могущество. Пусть даже к тому времени британским Магистром будет не герцог Эгернот. В кабинете герцога стояло множество книжных шкафов, доверху забитых помимо книг различными приспособлениями, а посередине располагался широкий дубовый стол, стоявший здесь ещё до рождения мужчины. На этом столе она и сидела. Хрупкая на вид молодая девушка, одетая в одно только нижнее платье, когда-то белое, но теперь покрытое грязью и кровью. Длинные черные волосы были ужасно спутаны, выпирали сквозь бледную кожу тонкие кости. Руки её были перепачканы свежей кровью. Когда-то довольно красивая, теперь она выглядела как оживший ночной кошмар. Герцог помнил её, юную леди Конфлан. Видел мельком на одном из приемов, где та явно скучала. Миловидная, но острая на язык, заметно отличающаяся от большинства дам манерой держаться в обществе и взглядом. Взгляд тот был живой, смешливый. Она глядела прямо на любого из собеседников, никогда не отводя глаза в смущении. Но те времена прошли. Та жизнь сгорела в алом пламени вместе с поместьем Конфлан. Девушка смотрела на герцога в упор, практически безразлично. Он застыл, пораженный. Её глаза, имевшие когда-то красивый тёмно-синий оттенок, теперь сияли ярким жёлтым светом. Они чем-то напоминали кошачьи — такой же хищный взгляд и узкие вертикальные зрачки. Эти глаза точно не были человеческими. Как же именно действует сила Печати?.. — Здравствуйте, лорд Эгернот, — произнесла она. Голос, казалось, ничуть не изменился. Просто интонация больше не была той, что прежде, — Вы знаете, почему я здесь? — Вы пришли отомстить, — кивнул герцог, ожидая, когда эта девочка спрыгнет со стола и приблизится к нему, сделает, наконец, то, за чем явилась. Но она не спешила. Покачала грязными босыми ногами, наклонила голову, — Это будет справедливо. И я к этому готов, — добавил Эгернот. — Зачем? — вдруг спросила девушка, — Почему вы решили сжечь поместье? Вам нужна была лишь Печать, так почему нельзя было забрать её без жертв? — её голос был абсолютно спокоен. Эмоций практически не было. Такое состояние бывает после сильнейшей истерики, когда наступает опустошение. — Секрет Печати должен был остаться тайной, — просто пояснил герцог, — Никто, кроме членов Ордена не должен знать о Печатях. Их сила слишком разрушительна, чтобы проявлять милосердие. — Милосердие, — протянула она, — Что ж, тогда Вы поймёте меня, если я не стану проявлять милосердие по отношению к вашему Ордену. Она вмиг спрыгнула со стола, оказываясь прямо перед Эгернотом, и он даже не успел удивиться скорости, с которой двигалась эта девушка, как почувствовал нестерпимую боль в груди. — Бессердечный ублюдок, — произнесла она, отшвырнув в сторону сердце герцога. То плюхнулись о книжный шкаф и отлетело к столу. На столе лежали документы Ордена. Там было множество имён…***
Никетт плохо спал уже почти три недели, с тех пор как адепты Ордена под руководством барона Уорфорта сожгли поместье, оставив в нем всех его обитателей. Его мучила совесть. Он твердо решил покинуть Орден. На следующий же день подал прошение Магистру. Полученных за годы в Ордене знаний было достаточно, чтобы продолжить изучение оккультных наук самостоятельно, больше никогда не связываясь с этой жестокой организацией. Но было ещё кое-что, что гложило его. Тот мальчишка, младший сын графа. Выжил ли он? Добрался ли до деревни за лесом? Не настигли ли его адепты, пустившиеся в погоню? Никетт знал, что случилось с дочерью графа. Знал, что она попала в плен к барону Уорфорту, а после пропала, а тот оказался убит. Его это и не особо волновало. Барона он считал ужасным человеком, получившим по заслугам. Наконец, собравшись с мыслями, он отправился в ту деревню, что была к западу от поместья Конфлан. Деревенька была небольшой, простенькой, как и сотни других таких же селений, разбросанных по стране. В большинстве своем здесь занимались ремеслом и земледелием. Он надеялся встретить здесь мальчишку. Но на улицах, с другой ребятней того же возраста, сына графа не оказалось. Неужели всё-таки не добрался?.. Никетт побродил по деревне, стараясь не замечать подозрительных взглядов местных жителей, и вдруг решил обратиться к мальчику, сидящему на лавочке у одного из домов. Тот старательно чистил морковь, бросая очистки в ведро у своих ног. — Ты не видел здесь одного мальчишку примерно своего возраста? — спросил Никетт у ребенка, — У него светлые волосы и зелёные глаза. Бледный, примерно такого роста, — он показал рукой в воздухе высоту. — Похоже на Джона, — доверчиво ответил мальчишка, — Он не местный. Прибежал в деревню чуть меньше месяца назад откуда-то из леса, — рассказал паренёк, — А зачем он Вам? Вы его отец? — вдруг спросил он, и тут же пояснил: — Джон говорил, что отец будет его искать. — Нет, я… — Никотт замялся, не зная, что ответить, — Я просто врач, — признался он честно, а после вдруг соврал: — Друг семьи. Не знаешь, где Джон сейчас? — Они с мистером и миссис Эрл отправились в город, — сказал мальчик, — Джон живёт у них. Их сын умер в прошлом году, и они остались одни. Приютили, — продолжил он, — Они должны уже скоро вернуться. Вы можете подождать. Никетт покачал головой в ответ, поблагодарил мальчишку и пошел дальше. Врач не сомневался в том, что тот Джон, о котором говорил этот мальчик, был сыном графа. В конце-концов, не могло же быть совпадением, что в это же время в деревню попал совершенно другой ребенок, похожий на графского сына. Узнав, что мальчишка всё-таки жив и здоров, Никетт почувствовал облегчение. С ним всё в порядке. Те люди, мистер и миссис Эрл, приняли его в свою семью вместо потерянного родного сына. Он вырастет здесь, живя обычной жизнью. Пусть не в огромном поместье с кучей слуг, но… Он будет счастлив. Хоть кто-то же должен быть счастлив. Оказавшись на окраине деревни, он уставился на лес, за которым располагалось поместье. Когда Никетт покидал его с остальными адептами, там ещё во всю полыхал огонь. Интересно, что с ним стало теперь… Он побрел по широкой тропе, ведущей к поместью. Сейчас, солнечным днём, этот лес не выглядел страшным. Обычная роща. Поместье встретило его тишиной и обугленными стенами. Стекол в окнах не было, от деревянных рам ничего не осталось. Каменная кладка сохранилась, но была безнадежно испорчена копотью. Когда-то величественное и раскошное, теперь оно возвышалось большей мертвой глыбой черных камней. Пламя пожара окончательно затушил прошедший дождь, но это уже не играло роли. Былое величие было навсегда утеряно. Внезапно Никетт понял, что он здесь не один. Краем глаза он заметил маленькую сгорбленную фигуру на ступенях у массивных дверей. И кому могло понадобиться приходить сюда? Он подошёл ближе, останавливаясь в нескольких метрах. Теперь он внимательно мог рассмотреть эту девушку — а это была именно девушка — сидящую у сожженного поместья. На ней была черная мантия, какие носили члены Ордена, но к самому Ордену она принадлежать не могла. Никетт точно знал, что Магистр не принимал женщин. Помимо мантии на девушке было только до невозможности грязное белое платье, скорее похожее на ночнушку. Даже обуви не было — в ступеньки упирались грязные босые ноги. Глаза девушки были закрыты, она словно спала. Никетта поразила страшная догадка. Бледная кожа, черные волосы… Он видел вблизи графа Конфлана и его старшего сына, и внешностью эта девушка очень их напоминала. Но этого же не могло быть! Дочь графа пропала, её считали погибшей. Не могла же она… — Миледи, — позвал он негромко, но девушка услышала, встрепенулась. Подняла на него взгляд. Никетт чуть было не ахнул — глаза девушки, которые должны были быть синими, как у отца, или зелёными, как у матери, оказались совершенно не по-человечески желтыми, горящими. Она смотрела на него безразлично, как смотрят на пробегающую мимо собаку. — Вы ведь… Леди Конфлан? — спросил он, не особо надеясь получить ответ. Он даже боялся представить, что случилось с этой девушкой, что превратило её в… — Кажется… уже нет, — вдруг ответила она, обрывая мысль Никетта. Голос был чуть хриплым, но совершенно обычным. Не пугающим, в отличие от глаз. Никкет не знал, что ей сказать. Да и что он мог ей сказать? Эта девушка явно пережила нечто ужасное. Она больше не была человеком. Чем он, простой врач, бывший член Ордена, мог ей помочь? Он мог сказать ей, что её младший брат жив. Что он в порядке и живёт в соседней деревне с новой семьёй. Но стоило ли? Вдруг она захочет вернуться за ним, забрать с собой? У мальчика начиналась новая жизнь, простая и обычная, как у большинства людей. Может, будет лучше, если он никогда больше не вспомнит о сестре, которая уже не была собой? — Вы хотите что-то мне сказать, — произнесла она, — Но боитесь. Я слышу стук вашего сердца. Никетт сглотнул. Точно, не человек. — Мне жаль, — только и выдавил он. — Охотно верю, — фыркнула она, поднимаясь со ступеней, — Вот только Ваше «жаль» не вернёт мне семью. Ваше «жаль» не стоит и земли под моими ногами, — она подошла ближе, заглядывая ему в глаза. Чувствовала его страх. Чувствовала вину, которую он испытывает. Никетт не понимал, каким образом, но был уверен, что девушка знает о его причастности к гибели семьи. Или ему, поглощеному самотерзанием, так казалось. Этой девушке он… сочувствовал. Совершенно по-человечески. Кем бы она теперь ни стала, она потеряла всех, кого любила. Она потеряла и саму себя. И тогда он решился. — Ваш младший брат жив, — сказал он. В глазах девушки промелькнуло недоверие, но она слышала стук сердца мужчины — он не лгал. Недоверие сменилось чем-то светлым. Радостным. Это была надежда, — Я вывел его из поместья, когда это началось, — продолжил врач, — Сейчас он в безопасности. Живёт в хорошей семье, с другим именем. Если так и останется, то Орден его не найдет… А он будет искать. — Не будет, — взгляд девушки ожесточился, — Я об этом позабочусь, — твердо сказала она, и почти неслышно добавила, — Спасибо. И, развернувшись, устремилась к лесу, в сторону, противоположную от той деревни, где теперь жил её брат, оставляя Никетта в одиночестве у сожженного поместья. Она не собирается мешать брату жить нормальной жизнью, — понял он, — Знает, что ей больше нет в этой жизни места. Зато теперь у неё появилась цель.
