На чёрный день

—

      Сергей плохо помнил, что происходило в период суда и то, как он был доставлен в лечебницу. Память сохранила лишь тусклые обрывки воспоминаний, которые несли в себе преимущественно ощущение тревоги, недомогания и накатывающего чувства тошноты и сонливости. Суд, однотипные вопросы следователей, равнодушие, в первую очередь собственное, и одиночная камера. После помещения в лечебницу начались уколы, таблетки, смена нескольких общих палат, которые в итоге были заменены карцером на постоянной основе, куда его поместили из-за буйств со стороны "птицы". После этого его обкололи настолько, что он перестал различать смену суток, людей вокруг и окончательно потерялся во времени и пространстве. Он постоянно ощущал себя сонным и пьяным, его тошнило и очень хотелось пить. Тот гул в голове, что возник после попытки самоубийства, теперь порой сменялся нестройным роем сотен голосов и звуков, звучащим на свой лад и манер. Но среди них отчетливее всего звучал его голос; и его фигура мелькала тёмным силуэтом внутри стен карцера. Он всё твердил, что теперь они едины, бежать больше некуда и виновен в этом только сам Сергей.       Его не били. В первые дни это было наибольшим из его страхов: Сергей слышал, что издевательства в психоневрологических диспансерах не были редкостью. И он прекрасно знал по опыту детского дома, что слабых всегда бьют. Однако, даже в моменты, когда "птица" полностью брал контроль над телом, а окружающее Сергея пространство съёживалось и гасло в непроницаемой темноте обморока, его не трогали. Напротив, к нему старались не прикасаться вовсе.       Из-за агрессивных выходок со стороны "птицы", частых провалов в памяти и препаратов Сергей потерял ход времени. Сам "птица" на этот счёт ничего не говорил, лишь молча скалился из противоположного угла комнаты, наблюдая за попытками Сергея вспомнить день и число месяца после очередного пробуждения от препаратов. Если же он начинал говорить, то голос дробился на сотни отзвуков, которые продолжали смешиваться в безумную какофонию. В эти моменты хотелось разбить себе голову, лишь бы только наступила тишина. "Птица" знал и об этом, поэтому порой говорил много и грубо, доводя Сергея до истерики и последующего забытья, либо же до прихода санитаров с очередной дозой успокоительного. Второе происходило чаще, поэтому позже бо́льшую часть времени Сергей спал, но не высыпался, чувствуя себя ещё более разбитым и измотанным по пробуждении.       С лечащим врачом он познакомился не сразу: "птица" сам разговаривал с Рубинштейном, грубо вытесняя Сергея, объясняя это слабостью и настойчиво убеждая, что он-то точно сможет лучше. Но в этот раз его манипуляции и угрозы не сработали: противник оказался не по зубам. Поэтому "птица" после этих разговоров отыгрывался на Сергее, внушая ему раз за разом вину во всех своих неудачах. Но тот уже не мог сопротивляться: только закрывал глаза, выслушивал всё, стараясь оградиться хотя бы от визуальной галлюцинации.       После нескольких сеансов, содержание которых Сергей так и не смог полноценно восстановить в памяти, его повели по незнакомому ранее коридору, до кабинета с кушеткой, ремнями и аппаратурой. Сергей с опозданием понял, что сейчас произойдёт, но вырваться из мёртвой хватки санитаров не смог. Руки и ноги ему закрепили ремнями и ввели наркоз — дальше он уже ничего не помнил.       Когда Сергей очнулся после первой процедуры, его вырвало. Утираясь рукавом и пытаясь развеять темноту в глазах, он лишь чувствовал его присутствие и зверскую улыбку. Руки у него были свободны впервые за долгое время. Сергей попытался ощупать пространство вокруг себя, но кроме мягкого пола и стен карцера ничего не обнаружил. Зрение предательски не возвращалось.       — Я ослеп, — севшим голосом произнёс Сергей. Нос неприятно защипало, а в горле стал ком. — Что теперь делать?       — Слабак, — прошептал голос где-то у самого уха. — Нужно было меня слушать. Понимаешь, что они сделают с нами теперь? И будет только хуже.       Сергей хотел было что-то ответить ему, но не смог: он повалился на бок и уставился в непроницаемую пустоту перед собой. Спустя время в глазах медленно прояснилось, поэтому он стал лихорадочно осматривать комнату, щурясь от рассеянного света одинокой лампочки под потолком. "Птицы" не было. Зрение подводило и сбивало с толку: вещи и стены плыли, дрожа по краям. Сергей прижал ладони к вискам, пытаясь сфокусироваться, но вскрикнул, задев обожжённую кожу, и разрыдался. Навзрыд и совершенно по-детски. Впервые за долгое время.       Где-то после пятого сеанса терапии током "птица" исчез. Исчезли голоса и тягостное ощущение присутствия постороннего. Всё это случилось так внезапно, что Сергей не сразу понял, что именно произошло. Проснувшись во время очередного обхода, ему показалось, что он раздет догола, настолько обострилось само осязание окружающего его пространства. Сжавшись на кровати, он таращился в противоположную стену, прислушиваясь к звукам комнаты и едва различимым плеском волн и чаячьим криками где-то за зарешечённым окном. Звуки теперь были чёткими и ясными, словно кто-то отмыл помутневшее стекло, сквозь которое Сергей смотрел на мир в последние годы. Осталось лишь лёгкое беспокойство и тошнота от головокружения. Он долго лежал, боясь пошевелиться и спугнуть это чувство. Хотелось насытиться этим внезапным и чуждым — так жаждущий пьёт найденную в пустыне воду.       После этого он впервые сам попал на сеанс к Рубинштейну. Тот привычным жестом положил перед ним какой-то документ. Прочитать Сергей не смог, как ни старался: буквы разбегались в разные стороны, а строки двоились.       — Вы можете ознакомиться с текстом, Сергей? — Рубинштейн сложил руки перед собой.       — Нет, — глухо ответил тот, близоруко щурясь. Провёл дрожащим пальцем по строчкам. — У меня что-то с глазами, — он поднял взгляд на доктора.       — Это пройдёт, не волнуйтесь, — доверительно произнёс Рубинштейн. — Перед вами договор — я уже показывал вам его ранее. Вы помните об этом?       — Нет, — так же глухо отозвался Сергей.       — Хорошо, — Рубинштейн отметил что-то в своих листах. — Это договор вашего лечения и ряда согласований, которые мы с вами заключим.       Сергей кивнул. Он слабо понимал, что в таком состоянии с него можно стребовать. Раньше с него требовали или вымогали деньги, которых сейчас не было. Тогда зачем он врачу? О каких договорённостях он говорит?       — Вы больны. Вы понимаете это?       "Птица" исчез и теперь каждое решение должен был принимать сам Сергей — эта мысль кольнула то ли обидой, то ли испугом. Он поморщился, думая, как же сложно собрать все мысли и себя самого воедино, сделать выбор. Рубинштейн явно что-то хотел добиться от него. Сергей потёр глаза пальцами и всё-таки кивнул.       — Судя по всем тестам и анализам, ваше заболевание специфично и неоднозначно, — Рубинштейн продолжил. — Для его лечения мне необходима ваша помощь и доверие в том числе. Вы согласны на это?       Доверие. Когда он последний раз доверял кому-то? И можно ли доверять кому-то живому и чужому, если даже собственный рассудок ввёл его в заблуждение на долгие годы. Есть ли разница кому верить теперь?       — Да.       — Хорошо, — Рубинштейн перелистнул страницу договора и ткнул пальцем в центр листа. Сергей вновь попытался вчитаться, но ничего не вышло. — Здесь основная часть: вы даёте своё письменное согласие на весь курс, а мы, в порядке исключения, позволим вам пригласить кого-то из друзей или близких. Как только появятся первые улучшения. — добавил он. — У вас есть друзья, Сергей?       Олег.       Мысль сорвалась стремительно и остро, взметнув в памяти желтоватые листы с печатью "погиб". Сергей с трудом сдержал подкатывающий к горлу спазм и сдержал панику. Олег умер. Умер. Как он мог снова забыть об этом? Это должно быть высечено в каждом закоулке тесного рассудка и памяти. Сергей вновь потёр глаза и уставился в двоящийся перед глазами лист — от слёз строки поплыли еще сильнее.       — Нет.       — У вас нет друзей? — непонимающе переспросил Рубинштейн и вновь сделал пометку в своих бумагах.       — Нет, — Сергей вздохнул и взъерошил волосы. — У меня нет друзей.       Рубинштейн покрутил в руках карандаш.       — Хорошо. Кого бы вам хотелось видеть на возможной встречи, в таком случае?       Мало ли чего он хотел сейчас? Он убийца, сумасшедший и одинокий человек. До такого нет дела никому. Быть может, и Олег отказался смотреть ему в глаза, будь он жив. Но кто винит за такое людей? Мы сами совершаем ошибки, которые ведут к краху и поражению.       — Мне нужно подумать, — отозвался Сергей.       — Конечно.       Память и сознание напоминали выжженную огнём землю. Всё было искрошено и измучено током, а на языке так и мерещился кисловатый привкус, словно от батарейки. Надо вспомнить кого-нибудь. Хоть кого-нибудь. Пустота. Исколотая иглами память. Сергей ощущал тяжесть своих мыслей, их грузность, медлительность и отсутствие в них каких-либо лиц, только мутные пятна с глазами-провалами. Он зажмурился, пытаясь найти момент своей жизни, от которого можно начинать поиск кого-то близкого.       Олег.       Память опять вспыхнула, предлагая только это имя. Имя, без которого уже ничто не имело смысла. Но что теперь? Мёртвым нет дела до живых — он помнил эту фразу, но не мог сказать, откуда. Оставалось только сохранить имя и остатки образа, уберечь и не дать никому узнать. Может "птица" поступал верно, обманув и приняв его облик: даже такой Олег умел поддерживать, любить и заботиться. Теперь же он, Сергей, остался совершенно один. Хотя и с ним он тоже был один, если разобраться.       Остальных лиц и имён, что сливались воедино, он не мог вспомнить или распознать в густом потоке воспоминаний. Вероятно, каждый приём "птице" тоже предлагали подписать эти бумаги. Поэтому ли он так злился после?       Имя вспыхнуло остро и ярко. Перед глазами возникла тускло освещённая комната, туман опьянения, холодящее стекло под пальцами и чужая пружинистая походка. А потом — холодный гравий под ногами перед полицейским участком и бетонный пол в квадратной комнате с зеркалом. Взгляд, брошенный на него в допросной — полный плохо скрываемого разочарования, как если бы Сергей не оправдал ожиданий, стал последней гранью уверенности хоть в чём-то. Слишком читаемо, понятно и знакомо это сквозило в светлых глазах в тот момент.       — Игорь Гром, — тихо произнёс Сергей. Он сидел, опустив голову, совершенно измотанный и разговором, и собственными мыслями.       Рубинштейн вскинул брови, не скрывая своего удивления и пользуясь тем, что никто не видит его реакции.       — Гром? Майор полиции? Я правильно вас расслышал, Сергей?       — Да.       Рубинштейн беззвучно усмехнулся и кивнул, вновь поставив отметку в бумагах. Сергей медленно поднял голову и мутным взглядом окинул врача.       — Я точно получу право встречи?       — Само собой, — Рубинштейн подвинул к нему договор. — И не одной. Всё в дальнейшем зависит уже только от вас. Нужно расписаться здесь, — он указал на угол страницы.       Сергей неловко перехватил ручку, прикреплённую к столу короткой цепочкой, и жмурясь, подписал документ дрожащей рукой. Потом откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Когда "птица" вернётся, он будет в ярости — это точно не входило в его планы.       Но "птица" не вернулся ни на следующий день, ни через неделю. Сергей медленно догадывался, что его исчезновение было связано с терапией электрошока, сеансы которого проводили почти каждый день. По крайней мере, каждый сеанс Сергей стал считать за новый день, поскольку перерывы между ними, по его же ощущениям, были небольшими. Расплатой за это внезапно обретённое одиночество стали постоянные головные боли и горящие от ожогов виски. Каждую ночь Сергей беззвучно плакал, свернувшись на койке, в абсолютно пустой палате карцера.       Именно это тягостное одиночество, изначально столь желанное, и стало пыткой. Особенно, когда Сергей стал задумываться о своем положении, и о том, что его, вероятно, обманули и никаких встреч не будет. Он вслепую подписал неизвестный документ и что именно подразумевали под "лечением" было неизвестно. Обида, злоба, тоска и страх всё больше одолевали его, заставляя зажимать себе рот руками и давясь спазмами, плакать, пока под утро он не забывался от бессилия.       Приход поздней весны он почувствовал по более светлым и коротким ночам: это было заметно, несмотря на закрытое частой решеткой окно. Сергей решил, что сейчас май и стал считать. Сеансы электрошока стали сокращать — перерывы стали больше и теперь он считал по три-четыре дня, — мысли перестали путаться, прекратились приступы ночных кошмаров, а от лекарств тошнило всё меньше. Ему даже показалось, что это похоже на медленное выздоровление.       Рубинштейн с ним беседовал каждый день, задавал общие вопросы, но на вопросы самого Сергея ничего не отвечал. Да и на улучшения реагировал без особого энтузиазма. Персонал лечебницы вёл себя всё так же сдержанно, как и в самом начале. Но иного отношения к себе он не ждал, смирившись и с таким положением.       Ещё через несколько недель, по подсчётам Сергея, за ним пришли два медбрата, сделали укол и вывели из карцера. В коридоре его ожидал Рубинштейн.       — Зачем это? — спросил Сергей, пока ему закрепляли руки какой-то пластиковой лентой. — Я ведь ничего не сделал.       Рубинштейн не ответил, только кивнул санитарам. Те, как сначала показалось Сергею, повели его на очередной сеанс, но как только они свернули в другую сторону, сердце глухо ударилось о рёбра — неужели кто-то пришёл? Один из медбратьев легонько толкнул его, видимо, посчитав, что он пытается вырваться. Но сил на это всё равно не было: введённый препарат начал действовать и замедлил мысли и движения, набросив на мир плотную пелену.       Сергея привели в комнату и усадили за стол. Краем глаза он рассмотрел чью-то фигуру. Он не решился поднять глаза, слышал лишь, что Рубинштейн что-то сказал посетителю и после этого — глухой стук двери. Он не шевелился, не веря, что всё это происходит по-настоящему и только чужой вопрос выдернул из поволоки тумана. Это развеяло его сомнения в реальности: только у Грома был такой резкий тон.       Но что-то ещё слышалось в голосе. Сочувствие ли это было? Нечто похожее мелькнуло в голосе Игоря в самую их первую встречу. Или это тоже было лишь обманом нетрезвого ума — на каждом слове теперь приходилось концентрироваться, цепляясь за его смысл. Сергей пытался вглядеться в размытые предательским зрением черты лица напротив, но ничего не получалось. Он почти забыл, находясь здесь, как выглядел Олег и как выглядели мама с папой. Теперь это место требовало ещё одно лицо.       Сергею не хотелось ни в первую, ни в последующие встречи, чтобы его оставляли в давящем вакууме одиночества — каждый раз он просил прийти и к нему приходили, сдерживая обещание. Но вместо успокоения это вызывало лишь сомнения, особенно когда, встреча за встречей, количество лечения стали сокращать. Всё это позволяло мыслить яснее день за днём, а к зрению вернулась привычная острота. Эти мелочи придавали ему сил и внутренней, почти фанатичной одержимости, что всё ещё можно исправить и начать заново. Но именно острота ума стала играть вновь против него.       Суровое и напряжённое лицо Игоря вместе со слабой радостью вызвало и рой сомнений. Что он здесь делает? Почему приходит и слушает, если совсем не знает его? Мог ли он быть в заговоре с Рубинштейном? Но интуиция упрямо заставляла верить в чужую искренность. Жалкие остатки веры во что-то человеческое, пусть и не ему было теперь судить о подобном.       Первые мысли-сомнения в том, что это всё манипуляция и обман, стали появляться позже и внезапно: они почти сразу гасли в глубине души и ни к чему не вели. Но Сергей старался не замечать их, ловя каждую чужую фразу, звук голоса и жест. Он пытался говорить много, радуясь хоть какому-то взаимодействию и вместе с тем невыносимо уставая от подобного.       Позже мысли стали настойчивее и злее. Они напоминали "птицу", но его присутствия он не замечал уже несколько месяцев и в глубине души надеялся, что теперь так будет всегда. Поэтому когда Рубинштейн сообщил ему об отмене всех препаратов и активного лечения, он счёл это за шутку.       — Это не шутка, — беспечно отозвался тот, попутно делая заметку в бумагах. — Разве вам не стало лучше?       — Стало, — замешкался Сергей, украдкой пытаясь прочитать написанное в бумагах. — Но без них всё станет как раньше.       — С чего вы так решили? — тёмные глаза блеснули за стёклами очков.              — А как же пересмотр моего дела?       Его вновь перевели в одиночный карцер, а через неделю среди ночи Сергей проснулся от ощущения чужого присутствия. Осматриваясь в полумраке палаты, он заметил тусклые жёлтые и злые глаза. Он зажал себе рот, чтобы не закричать. Чужое лицо дёрнулось в немой усмешке.       — Я убью себя, — Сергей произнёс это не сразу, таращась в темноту палаты. — Убью, — он почувствовал холод, пробежавший по спине.       — Ты думаешь получится? — голос прошелестел вновь где-то у самого уха и исчез.       — У меня всё хорошо было без тебя, — Сергей соскочил с койки и принялся ходить от стены к стене. Его бил озноб. — Я могу справиться без тебя. Я был один и это хорошо.       — Ты со смерти своего дружка ничего не чувствуешь, — голос снова зашептал у него в голове, хотя глаза так и мерцали в другой половине палаты. — Ты умер той весной, от тебя ничего не осталось. Не льсти себе, что ты кому-то нужен. Ты мёртвый и злой, — Сергей опустился на пол и зажал руками уши, но голос продолжал звучать. — Ты не умеешь любить и тебе не нужны другие люди. Ты лжёшь сам себе, убеждая, что можешь быть как все. Это ложь. Ты всегда был сломанным, а после убийств тем более.       Голос заполнял пространство и звучал внутри сознания, проникая в каждую мысль и обращая всё внимание лишь к чужому голосу. Сжав руками голову, Сергей отполз в угол палаты и просидел там до утра, изводимый голосом и мутными движениями чужой фигуры в комнате. На утро его обнаружили в таком положении.       "Птица" снова велел ему делать, как требует он. Поначалу он был слишком слаб и не мог полностью вытеснять Сергея, поэтому ему удавалось сопротивляться почти на равных. Но с каждым днём "птица" креп, а Сергей наоборот терял уверенность в себе. Всё чаще память стала подводить и удалять часы и дни, проведённые в лечебнице. Он чувствовал чужую злость и наполнялся ей сам, когда уже не мог бороться.       Сергей умолял врачей вернуть ему лекарства, жаловался на боли и ухудшение состояния. Казалось, его игнорировали, давая лишь снотворное. "Птица" вновь был рядом, но теперь более злой и активный в своих действиях — провалы в памяти становились всё более продолжительными, а кошмары усилились и изводили сильнее. Каждый сон превращался в бесконечную пытку. Среди тех лиц, что кружили мрачным водоворотом вокруг него в те моменты, он видел кого-то похожих на родителей и Олега, но все они сменялись его собственным лицом, искажённым гримасой ярости.       — Ты хочешь со мной посоревноваться? — шептал "птица", вцепившись в его плечи. — Кроме меня, у тебя никого нет и не будет. Мы с тобой теперь едины.       Сергей просыпался от этих снов в ужасе, и чувствовал, как горит шея от несуществующих синяков и царапин. Всё это всегда было не по-настоящему, но бороться с вымышленным ужасом внутри своей головы он не мог.       — Никто не придёт. Никто не поможет. Остались только я и ты. Ты должен принять это и перестать мне мешать.

—

      Тусклый фонарь дробился в лужах и на сугробах. Над головой угадывалась заплатка неба в окружении стен двора-колодца. Он сделал еще несколько неуверенных шагов: ноги замерзли до предела, а в обуви неприятно хлюпало. Он покосился на входную дверь парадной и вновь поднял гудящую роем голову к зимнему небу. Нащупал в кармане баночку от лекарств и вытащил её. Кожа на руках потрескалась от мороза и неприятно болела от каждого движения. Он подышал на пальцы, потом попытался открыть банку. Не вышло. Подцепил крышку зубами, отплюнул ее в сторону и опрокинул содержимое на вторую ладонь. Последние три капсулы. Он проглотил две из них, а третью опустил в карман.       Он постоял несколько минут и выбросил опустевшую баночку вслед за крышкой. Дрожь и гул в голове постепенно стихли, сменившись мягкой сонливостью. Затем он медленно подошёл к двери парадной, и потянув на себя её, скрылся в темноте холла.